2. Сгоревшие незабудки.

Серп луны, в просветах туч, грустным ликом освещал комнату принцессы. Маленькую хозяйку королевской спальни не стали поднимать с кровати, на которой она проспала более суток. Тогда её, обомлевшую девочку, прижимающуюся к металлическим панцирям, стражи увели в комнату, передавая в надежные руки женщин. И тогда она не чувствовала ни единого касания служанок – кожа онемела, будто бы покрытая инеем, а в ушах стоял гул, заглушающий даже собственное дыхание. Все смотрела вперед и думала, думала, думала. Рейнира думала о матери, когда её протирали смоченными полотенцами, вода стекала по мягкой коже, но не смывала ощущение липкой крови, которой не было. Рейнира думала, когда её переодевали в мягкое свежее ночное платье – ткань казалось колючей до зуда, словно сотканной из игл. И даже когда её голова коснулась мягкой подушки, казалось, что это не пух, а холодный камень склепа. Тогда, как по волшебству, все и закончилось. Образ матери, истекающей кровью на кровати, растворился под грузом усталости, но не боли, она осталась. Боль въелась в кости, как ржавчина в сталь, как порезы лезвий в кожу, позже обращенные в шрамы. В ту ночь и последующей за ней день, что она проспала, ей снились небо и горы. Бескрайние и огромные, как ее горечь. Огромные склоны и ущелья, что покрывались лучами только восходящего солнца, что больше не светило для Рейниры так ярко. Ледяной туман обвивал пики, что с трудом могли выглянуть из их плена. Обвивали, как саван, тело покойной королевы. Блеск мелких снежинок, что танцевали, не в силах приземлится, точно ее сердце – между отчаянием и яростью. Кажется, именно из трещины одного массива и выглянул орел. Быстрыми, рьяными взмахами он пролетал опасно низко над склонами, подстраивался под теплые потоки, грея тело и позволяя ветру самому нести легкие кости и перья. Пролетая меж зубчатых пиков на западе, орел снижался и медлил, сверкая глазами. Затем метнулся стрелой к земле, меняя корпус и обнажив свое природное оружие. Острые когти мигом оборвали жизнь мыши, что копошилась в сухой траве. Сглотнув мышь почти целиком, орел после начал чистить крылья, пока на него не упала мелкая капля воды. Легенду про водопад Алиссы Аррен Рейнира узнала от матери, которая тосковала по родным краям Орлиного Гнезда. Помнила, что и она, и матушка сочувствия к женщине, которая не горевала даже по своим родным детям, не испытывали. Оттого она и посчитала заслуженным свою подобную участь этой женской души. Вода струилась между склонами, но сильный ветер, развивая струи, не позволял освободиться от проклятья Богов. Тогда вместе с каплей, что разбилась о мягкие крылья орла, сознание девочки вернулось. А потом пришло то непонятное чувство, что крыло её редко. Как это так можно? Ведь матушка была утром в полном порядке, она гладила дочь по макушке и приговаривала слова любви, обещала, что скоро они станут еще большей семьей. – Будем еще счастливее… Разумеется, никогда не ставя под сомнения слова матери, Рейнира была уверена, что все будет так, как ей сказала матушка. В лучах утреннего солнца улыбка матери дарила лишь уверенность, что завтрашний день будет еще лучше. Она бы была рядом с новорожденной сестрой и здоровой матерью, со счастливым отцом. Семья была бы больше, но с тем и крепкой любви было бы немерено. И мог ли один турнир лишь все поменять? Песок арены все еще скрипел на ее зубах, будучи невидимым. Она все еще помнила ту яркую кровь на нем. Сердце болело, руки дрожали. Хотелось в теплые материнские объятия, хотелось получить привычный поцелуй в макушку и больше ничего. Служанки так и не смогли успокоить принцессу после пробуждения, она кричала и плакала, просилась к матери и рвалась покинуть комнату. Тревога быстрыми ударами хлестала по голове, Рейнира была не в силах понять, где её мать и почему её прячут, а после все воспоминания возвращались на место. Кинжал памяти пронзал ее снова и снова. Снова залитая кровью кровать и снова те глаза, но пустые напрочь. Всё это напоминало вечный цикл, что шел лишь несколько часов. Она не запомнила, как заснула вновь. Рейнира протерла мокрые глаза, уставшие от слёз, ладошками, но отчего-то и остановить их не могла. Быстрая мысль пришла в пустое сознание. То, что Рейнира не могла провернуть днем, она могла сделать сейчас. И, не в силах себя контролировать, доверившись своему желанию и сильному чувству, принцесса выскочила из кровати и подбежала к дверям. Стражи не было. Рейнира и не думала, что ей повезет так легко миновать рыцарей во время смены. Хотя ей показалось странным, что смена не произошла на самом посту, ей казалось, это более надежно. Значит, она с легкостью все-таки сможет провернуть побег в покои матушки. Ведомая волнением и тягостью в сердце, она пробежалась по коридорам и устремилась дальше. Надежда на то, что это все было неправдой, давала ей силы бежать быстрее. Она уже успела мельком представить, как привычно нырнет под бархат и прижмется сильнее к материнскому телу. И эта мимолетная эйфория не дала бежать мыслям дальше, потные ладошки вцепились в ночное платье и приподняли, вступая на первую ступеньку лестницы. Дорога не заняла много времени. Убедившись, что стражи снова нет, девичьи ладони коснулись поверхности орехового оттенка. Она вложила все свои оставшиеся силы, чтобы толкнуть дверь и проскользнуть внутрь. Глаза сразу наткнулись на кровать матери. Разумеется, она была приведена в порядок. Крови на ней не было, как и мертвого тела. Воздух был чистый, не тот кислый, а лишь немного пахло травами, но запах был совсем не тот. Рейнира зажмурилась. Голова загудела, как перед глазами снова мелькнули образы того дня. Крови там больше нет. Крови больше нет. Колыбель, что стояла у окон, была озарена лунным светом. Тело девочки пробрало дрожью, и, даже не зная причину, ноги ступали с непонятной робостью. Пальцы прикоснулись к покрывалу, с вышитыми на нем драконами, шелк скользил меж пальцев. Нежное лицо ребенка было обрамлено чепчиком, словно в защите от темных мыслей, коих и не могло быть у грудного ребенка. Еле заметные брови, пухлые щеки и белые волосы. У ее матери родился мальчик, а не девочка. Об этом лепетали служанки, когда укладывали Рейниру спать. Но воспоминания нахлынули только сейчас. Таким должен выглядел Наследник Железного Трона? Таким слабым, и нежным, и совсем уязвимым в своем положении. «Хотя ведь это совсем ребенок», – вспомнила Рейнира. Глупо было думать, что он родится грозным, безумным и будет так выглядеть даже будучи во сне. Рейнира не знала, что чувствовать, да и что она могла бы почувствовать. Этот ребенок, за которого убили её мать, просто сейчас спал и даже не знал о том, чего стоила его маленькая жизнь, чего стоил его безмятежный сон. Что он дышал сейчас, мог проснуться и заплакать. В будущем он сядет на Железный Трон вместо своего отца и короля, будет надменным тоном раздавать указы и решать людские судьбы, как только ему захочется. Любой приказ будет исполнен, лишь стоит ему кинуть взгляд и пошевелить мизинцем. Этот ребенок был так всемогущ только лишь потому, что родился. Он заменит ее отца на троне. Лишь только эта мысль дала ей уверенность, как же грязен этот ребенок. Он отнял у нее мать и в будущем отнимет у нее отца. Он отнимет у нее всю ее семью и будет рад этому, она уже могла представить, как в будущем он будет смотреть на нее с этим чувством превосходства, смотреть нарочито надменно и броско грубо. Как же маленький ребенок решает всю судьбу королевства и ее семьи просто своим существованием. Сердце налилось тяжелым чувством злости, а кулаки сжались. Виновник всех ее бед спал перед ней. Мысли снова зажужжали в голове Рейниры, хотелось зажмуриться и открыть глаза, оказавшись в другом месте, не перед этой деревянной люлькой. Оказаться в небе, над облаками, меж гор, как в ее сне. Кулачки сжались, оставляя полумесяцы на ладонях. Матушка... Рейнира вспомнила, как матушка грела ее ночью, целовала ее макушку и прижимала в теплых объятиях, как весь мир скрывался под синим одеялом, как матушка улыбалась ей, своей дочери, вкладывая цветы в своем саду. Их беседы были обо всем и не о чем. Матушка тысячу раз журила за громкий смех свою дочь, что был свойственен принцессе во время игр, и смеялась над тем детским незнанием к простым взрослым вещам. Возможно, это чудо, про которое ей рассказывала мать, существует. Возможно, если сейчас она вцепится этому мальчику в глотку и зажмет, ее матушка снова проснется, если раскроет окно и вытащит туда это маленькое тело, она снова сможет быть под крылом своей матери. Этот разрезанный живот вновь станет целым, улыбка снова прибудет на белых губах и искры в глазах снова покажут Рейнире целый мир. Рейнира сложила свои ладошки, переплела пальцы в молитвенном знаке и зашептала, закрывая глаза, даже не думая, какой именно смысл она вкладывала в свои проклятья. – Пожалуйста, пусть его жизнь угаснет, как угасла жизнь моей матери из-за него. Пусть угаснет его жизнь, как гаснет свеча, пусть сгинет он от болезни, от крови, от огня. Боги, поведайте ему такую ужасную судьбу, чтобы он и дня не смог прожить со спокойной душой. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Веки напряглись еще сильнее, яркие и темные круги заплясали в сознании, губы слипались меж собой, будто само тело противоречило всем молитвам, что она выпускала из своих уст. Пальцы вцепились друг в друга до беления и без того светлой кожи. Она шептала как безумная, мечтала, чтобы исчезла эта люлька перед ней, чтобы эта жизнь ушла, а кровать за ней снова наполнилась материнским теплом. Этот ребенок затеряется в огне, как и все рожденные, что были до него, как вся кровь, что текла из матери, все, на что тратила силы ее матушка, будет возвращено также. Она молилась за это и верила, обращая свою горечь и скорбь в слова. Открыла медленно глаза, блики не ушли, и, переведя свой взор на окно, Рейнира лишь могла смотреть на луну и потирать пальцы в мрачной задумчивости, не зная, что теперь делать. Она ожидала вернуться в родные покои матери, чтобы принести себе покой и радость, но не нашла ничего, что могло дать ей эти чувства, лишь дитя, которое она уже никогда не хотела видеть. Тяжелый вздох покинул легкие, и, убрав локти с люльки, она развернула плечи, чтобы уйти из этого места, мазнув быстрым взглядом по лицу мальчика, сделала лишь шаг босыми ногами, что успели замерзнуть, и замерла. Осознание пришло быстро, грудь ребенка не поднималась под силой дыхания. Она повернулась быстро и стремительно шагнула вперед, понимая, что случилось то, что она сейчас читала в молитве. Рейнира впилась взглядом в грудь младенца. Она не шевелилась и не поднималась. – Так быстро? Губы задрожали, а веки глаз  затрепетали от чего-то колкого и горячего, ком подкатил к горлу. Разве Боги услышали её с первого раза? Или ребенок и не дышал вовсе? Она резко наклонилась ближе, вцепляясь в край люльки, словно боялась, что сейчас увидит причмокивающие губы и поднявшиеся веки. Темно-фиолетовые, как у отца. Проклятое наследие. Но это было не наваждением, не сном и не видением, ребенок оставался неподвижным. Значит, правда то, что сейчас произошло. Значит, ее матушка… Рейнира мигом повернулась к материнской кровати, но там нечего не изменилось, она была всё также пуста. Мысль оборвалась, не дала закружиться в разуме со всей силой. Не сработало, ничего не изменилось. Кровь не вернулась в жилы. Рана не затянулась. Эймма Аррен не откроет глаза. А этот мальчик... Он просто лежал там. Безмолвный, без вины, без жизни. –Почему... – прошептала она, и голос сорвался в хрип. Почему одна часть её молитвы сбылась, а главное – нет? Глаза замыло слезами, а меж бровей залегла морщинка. Она перестала видела комнату, перед взором появились лишь пустые, остекленевшие глаза отца и слёзы матери, те самые, что падали на холодные щёки мёртвых детей. Снова новорождённый ребёнок лежал слишком тихо, слишком неподвижно, грудь малыша не поднималась, а крошечные пальцы просто замерли. Рейнира видела эту картину и раньше. «Нет, нет, нет, только не это…» Но на этот раз что-то внутри неё сжалось, окаменело. Рейнира не могла снова увидеть отчаяние в глазах отца, не могла снова стать причиной его горя, снова видеть, как внутри него ломается надежда. – Позовите служанок! – её голос прозвучал резко, словно удар хлыста. Она даже не помнила, как они ворвались в комнату, как выхватили ребёнка из колыбели. Всё было, как в тумане. Рейнира стояла, словно высеченная из мрамора, пальцы впились в подол платья, но она не чувствовала боли. Только холод. Кто-то перевернул ребёнка. Кто-то хлопал по спинке. Кто-то шептал молитвы. Поднялся шум. И тогда – слабый, хриплый вздох. Эту суматоху разбил детский крик, переросший в плач. Живой и настоящим плач, что лился из этого маленького существа. Лицо его покраснело, сморщилось, а руки сжались и затряслись. Служанки зашептались, засуетились, но Рейнира уже не слушала. Она медленно опустилась на колени и только сейчас заметила, что вся дрожит. Она бы все равно не смогла оказать влияние на мать и отца, да и признаться честно, не особо пыталась. Концентрировать свое внимание и силы на проблемы старших, она не хотела. Ее слова в любом случае не имели никакого смысла, к ней, как к маленькому ребенку, проявляли то самое снисхождение. Выслушивали всегда с улыбкой и насмешкой, ведь кто она, чтобы выявлять серьезность вещей и порядок всего, что крутиться перед ее взором, и всего, что она не видит и даже не знает. Рейнира была как маленькая птичка, маленький орел, которого не отпускали в полет одного, не давали выбирать направление её полета, под страхом, что будет её решение последним. Родители берегли её, свое единственное дитя, не воспринимали всерьез в силу несмышленого возраста. Но любили слишком сильно, балуя принцессу, потакая любым капризам, не в силах сдержаться перед маленькими косичками, платьями и самыми светлыми глазами, в которых не было корысти, ненависти, да и осознанности. Она не повлияла бы на решение отца о зачатии еще одного наследника, не повлияла бы на согласие матери попробовать еще раз родить того самого Короля Семи Королевств, ничего бы она не смогла изменить, и она это понимала. Но лишать отца того, что она приобрел взамен на жизнь жены, могла. Так она и оправдывала свой поступок сейчас и годы спустя, тем, что не могла выносить новые слезы отца и эту тяжесть в груди. Чувство вины давило, что она лишила отца сына, народа – наследника и короны – ее законного обладателя.                                                                    *   *   * Проститься с матерью Рейнире позволили, когда матушку уже умыли и переодели. Закрытые глаза были перекрыты камнями, волосы заплели в косы на макушке, но краешек носа, уши и кончики пальцев уже чернели. Нежные ладони матушки сложены на животе, что был спрятан под одеждой, был цел и, как казалось, зашит. Она более не пахла кровью, крови и не было, но Рейнира не могла перестать ее видеть. Она, словно была повсюду, текла из разрезанной плоти, лилась с алтаря на каменный пол и вовсе не останавливалась. Руки тряслись мелкой дрожью, когда коснулись материнских ладоней в попытке найти тепло, но нашли лишь холод. Маленькие пальчики скользнули к животу и нащупали неровности, шов на животе был очень ровным, можно и не заметить, словно на шелковой подушке. Рейнира не могла перестать гладить все, до чего могла дотянуться. Слезы капали на платье, на пол, и Рейнира даже и не пыталась их остановить. Тогда прижавшись губами к рукам матушки, она закрыла глаза и вспоминала их моменты, отчего становилось все горестнее. Она не помнила, сколько же так простояла. Когда Рейнира наконец оторвалась от материнских рук, на коже остался розовый след – ее собственные губы, распухшие от слез, все еще были теплыми. Последнее тепло в этой комнате. В воздухе стоял запах уксуса и розмарина.                                                                    *   *   * Дым от погребального костра напоминал жжёный мёд — именно так пахли волосы Эйммы после купаний. Рейнира облизывала губы, ловя этот привкус, пока Сиракс плевалась огнём. Драконица была еще слишком мала, не больше пони, на которых каталась хозяйка Сиракс. В силу своего размера и маленького возраста драконица и с первого раз поджечь деревянный алтарь с телом королевы не смогла. Да и пламя было слишком слабое, как будто бы оно само не хотело съедать увядшее тело. Огонь разрастался медленно, будто бы смакуя свой пир. И слезы, что текли по лицу короля, вовсе не заканчивались. Лишь перед процессией, что происходила сейчас, Рейнира узнала, что дядю уже она не увидит. И на слезные мольбы служанки не дали ей никакого ответа, а лишь сжимали губы, отворачиваясь от принцессы. Рейнира не понимала, почему плачет. Из-за смерти ее матушки, из-за живучего брата, на которого она уже смотреть не могла, может от ненависти или стыда, которые она к нему испытывала, или из-за совсем пустых глаз короля, который отказался навестить свою дочь. А теперь и любимый дядя, который всегда приносил ей любовь и радость, покинул ее. Отец к ней не повернулся, не объяснился, как бы она не жалась к нему в поисках облегчения.                                                                    *   *   * Визерис лишь трепал макушку Рейниры, смотря на огонь, что пожирал тело его жены, и все, кажется, не мог осознать, что же тогда произошло. Дым вился вокруг Визериса, цепляясь за его одежду. Он не чувствовал ни жары пламени, ни холода  гулявшего ветра у моря – только пустоту, разъедавшую грудь. «Жжёный мёд», – подумалось Визерису. Он вдруг осознал, отчего этот запах так режет сердце. Эймма всегда смеялась, когда он говорил, что её волосы пахнут подобно мёду, что собирали с летних лугов. – Это не мёд, мой король, а масло жасмина, – поправляла она, но он нарочно ошибался и повторял свои глупые мысли, чтобы снова услышать её смех. А теперь этот смех навсегда растворился в треске горящих дров. В догорающих незабудках трещали стебли, будто Эймма шептала из пепла. Визерис закрыл глаза и увидел пред собой Деймона. Брата он видел накануне ночью. Стоило лишь вспомнить его, как глаза зажмурились, а ладонь, что покинула волосы дочери, сжалась в кулак. Гнев заполнил всю пустоту, что после себя оставил уход Эйммы. – Твой дорогой сын, – пьяные уста Деймона прервал смешок, – лишь плачущий кусочек мяса, не более того! Это имя меньше, чем через луну, будут шептать лишь служанки, ползающие меж твоих обнаженных ног в попытках показать себя сожалеющими суками, и все лишь ради того, чтобы получить твое расположение. Губы короля разомкнулись в немом шоке, пока злой язык Деймона, чье тело было зажато охраной, все выплескивал свою злость на удачно рожденного мальчика и на смерть и ему дорогого человека. Деймон видел в Эймме мудрую королеву, заботливую мать и ласковую жену. Она была идеальной для Визериса и для народа. Всегда понимала и принимала Деймона таким, каким он являлся. Лишь качала головой с улыбкой на лице на дикие шутки брата своего мужа, всегда нежно гладила его плечи перед долгой поездкой и желала ему счастья. Ведь она видела, как ему не хватало этих слов. Деймон был уверен, что все пройдет как обычно. Он выступит на турнире по случаю рождения «наследника», повеселиться на пиру, и пусть Визерис с Эйммой будут вновь разбиты смертью своего очередного чада, главное, что его место Наследника никто не займет, и Эймма останется в порядке. Как же один день все поменял, перевернул все их жизни. Злость на треклятую судьбу, на смерть, что забирала людей без разбору, на порядки и условия престолонаследия, на брата, которому повезло родиться раньше Деймона и который был достоин Железного Трона, как бы Деймон не хотел этого признавать, – смешались в один клубок разочарования. Найти облегчение он вновь решил в смехе хмельных людей, в страсти оголенных тел и в вине, что горчил язык. Деймон лишь упустил момент, когда его привели в покои брата, отпустили лицом вниз, к ногам короля, как он блевал желчь чуть ли не на эти же ноги. –Наследник на день, вот кто он, твой сын! А ты, останешься один, пока тебя будут скручивать змеи в этом замке во главе с твоим Десницей, – бросил тогда Деймон, скалясь в пьяной улыбке. – От тебя ведь уже совсем ничего не осталось, брат… Визерис знал, что ничего не сможет сделать, кроме как снова выгнать своего младшего брата. Жить в надежде, что Деймон все же возьмется за ум.  Караксес покинул земли столицы. Деймон не присутствовал на похоронах, за что разъярился еще сильнее. Кричал без конца, требовал разрешения, чтобы остаться до вечера. Но видеть его больше было выше сил короля. Визерис уже давно потерял к тому уважение. Слышать от мейстера о происшествии, что было ночью, ощущалось необыкновенно страшно. Казалось, что этот ребенок был так ему нужен, нужен для королевства и для наследия. Но Визерис никогда не представлял этого ребенка без его матери. Находится в спальне Эйммы было тяжело. Позже, когда он остался один, после того, как ребенка вернули к жизни, заставили дышать, Визерис долго не мог заставить себя сделать шаг от двери. Смотреть на младенца и вовсе не хотелось, а когда король себя все-таки заставил, закрывать глаза не хотелось. Слезы не переставали течь по сморщенному лицу, а руки трястись. Взять сверток с ребенком стоило больших сил, как и опустить обратно в кровать под утро. Пришло осознание, что Рейнира и этот младенец – все, что осталось от Эйммы. И дороже ничего быть уже не может. Слишком много страхов было за последние годы жизни короля. Когда его обручили с Эйммой, казалось, что вся жизнь впереди. Визерису было лишь шестнадцать лет от роду, как уже обязанности, что касались деторождения, захлестнули и его. Весь двор молвил шепотом, а лорды за столом и вовсе не боялись произносить требования короны по случаю наследников. А Визерису было тошно смотреть в сторону одиннадцатилетней невесты. Отвратительно было даже думать о том, что эта девчонка, что боялась говорить с ним, которая лишь только горела желанием собирать цветы в саду, должна была кричать от боли проникновения на его кровати, а позже оттого, как из нее вылезает ребенок. Отец усмирял двор и успокаивал Визериса, хватая за плечо, говорил: – Не стоит омрачать свое сердце столь тяжкими тревогами. Все успеется в свое время. Бейлон считал своим долгом передать сыновьям всю мудрость и силы, что были у него в небольшом количестве. Верил, что несчастные смерти наконец оставили Красный замок  и у его старшего сына еще много времени, чтобы зачать свое дитя. Было ужасно жаль Эймму. Смотреть Бейлону больно на нее, виделся образ Дейллы, его милой сестры, что умерла на чужих землях в горячке, после рождения своего ребенка. Визерис знал, что отец любил свою невестку и племянницу, желал ей лучшего, но давка от двора, что пугался частых смертей детей Джейхейриса и Алисанны, была невыносимой. Стоило только первым кровавым лунам Эйммы наступить, как ей было велено разделить ложе с мужем. Первый ребенок родился под конец года, но родился, даже не открыв свои глаза и не издав звука. Поддержкой в этих тяжких временах был Деймон и их отец. Они клялись, что всегда будут рядом, и стоит только горестям пройти, как наконец наступят счастливые времена. И только так Визерис держался, будучи рядом с Эйммой, что полюбил совсем скоро. Через два года отца не стало. Охота в Королевском саду не закончилась привычными почестями на пиру. То, что Весенний принц считал уже привычным занятием, закончилось его смертью. Стоило вернуться в замок, как отец слег, сказав сыновьям, что он всего лишь устал. Визерису никогда не забыть отца, что прибывал в жару, обтекая потом. Он бредил, видя перед собой свою покойную жену, снова оплакивая ее, и Визерис сам, смотря на больного отца, обливался слезами. Бейлон оплакивал свою мать Алисанну, что давно не была здорова, когда она навещала его. Оплакивал покойных братьев, что звали его к себе, еще живого брата, оплакивал сестер и особенно Визерру. Ведь Бейлон до сих пор не мог простить себе смерть сестры, хотя Визерра покинула их еще шестнадцать лет назад. Он умолял вернуться Сейру и Вейгона, навестить его и облегчить душу. Когда Визерис проснулся в комнате отца от раннего утреннего мороза на пятый день болезни, тот уже не дышал. Сейчас, смотря на погребальный костер, мыслей было много и одновременно  их не было вообще. Пришло осознание, что Визерис слишком много видел этих искр, слишком много пролил своих слез. Будто бы смерть преследовала его по пятам, начиная с родных дядь и теть, продолжая отцом, заканчивая женой и их детьми. И где же обещанные ему счастливые времена? Букет из незабудок, что покоился на теле в костре, развалился и совсем пропал в огне.                                                                    *   *   * Младенец рос медленно. Но имел свойственную детям пухлость, а с тем и был миловидным. Как иногда шутили служанки, складывая ладошки в знак молитвы, и выражали надежду, что мальчик мало что возьмет со своего деда Аррена. Родрик Аррен не был завидной мечтой девушек, был лысым и маленьким, но после смерти своей жены, Дейллы Таргариен, третий брак не входил в его планы. Мальчика король назвал Бейлон. В честь своего дорогого отца – Бейлона Храброго. Визерис надеялся, что этот маленький младенец, спокойно посапывающий в люльке, будет хоть немного таким же, как его великий дед, который был бы прекрасным правителем, если бы не судьба быть сожженным на погребальном костре с раздутым животом. Яйцо в колыбели было темно-синим с голубыми и серебряными отметинами, как и дракон, что вылез спустя луну после рождения Бейлона. Детеныша называли Пламенная Мечта. Дракон рос со своим хозяином в одной колыбели, Визерис не  возражал, вечно приговаривая, что по-другому и не обрести связь со своим драконом. Синее существо, подбираясь ближе со временем, чаще обвивало руки маленького принца, терлось мордой о чужую шею, урчало, словно одомашненная кошка. Дракон был дружелюбен ко всем, кто был рядом, не отпускал принца, но спокойно подпускал к нему. Однако такое поведение было обманчивым. Кормилица так и не смогла объяснить, что случилось в тот вечер. Стоило ей притронуться к одеялу, что теплотой берегло сон Бейлона, тот зашевелился столь резво, как мог маленький ребенок, сразу переводя сонные хныканья в истеричный плач. Как она позже клялась в слезах, на ее памяти никогда еще этот ребенок не кричал так громко. Стоило только Бейлону дернуться и крикнуть, как из-под подушки быстрой стрелой пронеслась драконица и, остановившись на груди принца, зашипела. Шипела диким зверем, словно вмиг обратилась из ящерицы огромным змеем. Но продлилось это не больше, чем пара секунд. Драконица залилась хрипом и, раскрыв пасть, плюнула огнём на ночную одежду Бейлона, заваливаясь в правую сторону. Драконий огонь полоснул по запястью ребенка, на что тот залился еще более ярым плачем на резкую боль. Стоило задеть его огнем, как Пламенная Мечта, словно почувствовав, что ее поступок не был столь приятен, она выпрыгнула из люльки, забравшись за кровать с помощью когтей. Кожа на правом запястье вздулась и покраснела моментально, не помогла и тряпка, что кормилица накинула на мальчика. Женщина сама кричала не меньше, испугавшись смерти единственного наследника и своей, что последовала бы следом, Бейлон все кричал и не переставал, какими бы холодными листами трав не укутывали его руку. Не помогла и холодная вода, и растертая мазь мейстером после. Бейлон кричал долго, а драконица столько же не вылезала на свет, робея. Она вышла лишь множество ночей спустя, поднимая голову и склоняя ее перед своим маленьким хозяином, когда тот окинул на нее своим неосмысленным взглядом. Надежды на то, что проказа дракона останется незамеченной на теле, оказались пустыми отчасти, но на запястье правой ведущей руки остался крупный шрам от ожога. Он охватывал малую часть внутренней ладони и половину внешней. Но рука работала, а для двора это было главное. Рана затянулась неприятными рубцами, оставляя в памяти тела тот вечер.