Глава 25. 2004. Второе октября.
2 августа 2026, 00:00 Предрассветная мгла рассеивалась над ним.
На миг Леон даже не понял, где оказался, и как так вышло, что он моргнул глазами и оказался посреди Средиземноморья. Платформа под ним скрипела так сильно, что, казалось, от лишнего ветерка безымянный остров раскрошится по швам. С запозданием пришло осознание, что он сознание потерял в моменте, когда Саддлер, мутировавший в непонятное желеобразное уёбище, на последнем издыхании Кеннеди от себя отбросил полудохлым щупальцем.
От жёсткого приземления на спину, которая едва ли могла вынести столько, и предсмертного вопля лидера Лос-Иллюминадос, видать, Кондора-1 и отрубило.
Прошла секунда, может, две. Бо́льшей передышки тело позволить не могло — и вот он, понимая примерно, сколько костей сломано, сам себя из обморока вытащил буквально за шкирку.
Надо было встать. Леон понимал, что, несмотря на последний рывок, совершённый только что, борьба его ещё не кончилась. Всегда учили, что миссия никогда не кончается в поле.
Как всякая война кончалась подписанием мирного договора, так и миссия «Орлёнок» считалась бы выполненной лишь по мере передачи объекта в лице Эйвери Лидии Грэм к отцу, по совместительству — главнокомандующему. А он с объектом не то, что на пороге Белого Дома стоял, а даже поползновений в сторону Вашингтона не делал.
Потому что… блять, ему нужно было время. Хотя бы секунда покоя на ледяной, липкой от сомнительной слизи платформе, чтоб осознать простой факт — живой.
Живой. Пусть и заплатил для того пиздецки высокую цену.
Глаза прикрылись. Остатками сил Кеннеди их разлепил, заставляя смотреть, как с востока надвигалось рассветное марево, в сумерках растворяя то, что Леону придётся забывать годами…
***
…Деревня, полная людей, что были не людьми. Слишком живые и умные в сравнении с тварями, с какими приходилось сталкиваться раньше. Двигались они быстрее обычных заражённых, способы на ловушки, засады и использование оружия… …Рыбацкий домик. В подвале — ушлый испанский хер, который много знал, но мало говорил. Точнее, много, но всё не по теме; Луиса связали, кажется, только затем, чтоб уши от непрекращающейся болтовни не завяли. Цена за попытку освобождения Серры была высока — и в шее до сих пор пекло́ следом от укола, через который Леона инфицировали, как лабораторную крысу… …Дом Мендеса, где дверные проёмы были под два метра, чтоб местный староста спину не горбатил. Рука, стиснувшая насмерть, и «добрая» весть, что кровь его приняла дар — и скоро Кеннеди мало будет отличаться от тех, кто по Лузмару бродил, как в вечном полусне, шепча или о славе Лас Плагаса, или молитвы по здравию лорда Саддлера… …Озеро, в котловине которого сгинул молодой лейтенант, обещавший дождаться их в машине. Рыба размером с ебучего кита, в которую было бесполезно стрелять, ибо от хитинового покрова отскакивали патроны всех калибров, что у Леона только были. Тварь подохла, только когда попыталась лодку с Леоном на борту заглотить живьём, но вместо того получила копьём прямо в пищевод… …Эйвери Лидия Грэм, которую, как драгоценность, хранили в церквушке за семью печатями. Собственный висок, едва не рассечённый стараниями президентской девки, что подсвечником оборонялась так отчаянно, что на миг Кеннеди вообще задумался, а точно ли его помощь тут была так необходима? Недоверие второй леди США развеялось только к моменту, когда на глазах Орлёнка Мендес сбросил человекоподобную образину и предстал в обличии «сорокапозвоножки»… …Замок, слишком несуразный для наступившего тысячелетия. За толстыми стенами — засохшая кровь на позолоченных ручках; заместо дворецких — фанатики, устроивший жаркий приём из катапульт. В подвалах — не винные погреба, а подземелья с заточёнными в цепях уродцами, чьи веки вывернули и сшили железными скобами, а руки были обрублены и заменены на металлические перчатки с лезвиями в полметра… …Помутнения мозга. В момент, когда надо было не колебаться и выпускать, не щадя, целую обойму в священника местной веры, облачённого в красное одеяние и рогатый череп, в голове начинало всё гудеть, скрипеть, визжать… Прицел сбивался под волей голоса, велящего «дитю прекратить сопротивляться — во имя Бога нашего и верного его последователя, лорда Осмунда Саддлера»… …Монстры. Толпы монстров, что чуть ли не за каждой дверью устраивали массовые осады. Кеннеди едва успевал перезаряжать огнестрел, спиной прикрывая девчонку, которая от ужаса каменела и не с первого раза вникала в суть простейшей команды «назад!». По мере углубления в замок Салазара, что и не думал казаться безопасным, Эшли всё реже слушала приказов Леона. Девчонка под волей Саддлера ломалась мучительней, но проще… …Влитая силком в горло Грэм жижа — чёрная, как нефть. Она орала так, что, наверно, даже до господина президента вопль через Атлантику дошёл. Отплёвывалась, пальцы в рот проталкивала, только б выблевать то пойло, каким её под гипнотический вой ритуала накачивали. Девке руки заламывали, кровью по лбу и плечам рисовали сектантские символы, пока Кеннеди, рожей впечатанный в пол весом двухсоткилограммовой туши, мог лишь наблюдать, как вены под бледной кожей Эйвери превращались в переплетение чёрных коряг… …Подземелья замка, узкие и сырые коридоры которых привели в логово Салазаровской ищейки. Побег по канализации, где ноги от заражения уже подводили. Кеннеди путал повороты и на рубильниках криогена обвисал. Каждый раз из обморока выдёргивало жало мутанта, что рваную рану по спине грозилось оставить, и Леон, как оплеухой приведённый в чувство, продолжал бренное тело тащить вперёд — пока не приехал блядский лифт, створки открывший перед лицом бывшего амбрелловского подсоса… …Ангел-хранитель в лице Луиса. Сгинувшие, как ни в чём не бывало, следы заражения после укола ингибитора. Доверия шприц не внушал, но выбора, как такого, у Кеннеди, видящего рожу Саддлера даже с закрытыми глазами, попросту не было. Отсрочка от неминуемого сгорала на глазах — как на глазах Леона потух и Серра, одной рукой пихающий в ладонь ему ключ от лаборатории, а второй утирая кровь, текущую изо рта фонтаном. В булькающих вздохах Кеннеди услышал вопрос о том, меняются ли люди. Ответа для Луиса у него так и не нашлось… …Восставший из мёртвых наставник, который почил ещё два года назад, в джунглях Ампаро. Горло царапала неуместная усмешка от мысли, что по возвращении придётся оформлять рапорт с требованием лишить Краузера орденов, врученных посмертно. Шакал был живее всех живых, и шрам, что от лезвия ножа майора остался на грудной мышце Кеннеди, был тому подтверждением. Но в стороне Леон не остался — и сам клинок вогнал под рёбра учителю, снизошедший до того, чтоб «салагу» по имени назвать, только на смертном одре… …Очередные ублюдки, к которым, вроде, можно было сказать, что привык, потому что разную хуйню повидал в испанской глуши. Правда, Леон не привык к осознанию, что у этих самых желеобразных утырков могли отрастать конечности, отстреленные дробью двустволки из положения " в упор». Твари подыхать не собирались, сколько бы обойм в вязкое, жирное подобие кожи Леон не выпускал. Били больно, размашисто, и всё когтистой лапой пытались ухватить за плечо, чтоб прижать вплотную к рту, где вместо зубов были острозаточенные треугольники гнилых клыков… …Святилище, построенное на вершине горы, куда Кеннеди дорожку выложил трупами инфицированных мразей. К моменту, когда двери усыпальницы толкнул, Грэм на алтаре лежала, полностью изнутри исчерченная чёрными линиями вен. Сил не было, как и не было понимания, каким образом спасать девчонку, когда собственные ноги уже не держали. Встретивший его в усыпальнице Саддлер, кажется, тоже не понимал, откуда такое упрямства у «чада», что все ещё сопротивлялось неминуемому. Молитва зазвучала под сводами местного Иерусалима, и тело, от агонии выворачивающееся в суставах на все сто восемьдесят, рухнуло на колени… …Галлюцинации, что в висках выжигали человеческое ДНК под силой Плаги. Очередной обморок точно должен был стать последним и переходящим в вечное бессознательное состояние, где тело ещё живо, а мозг уже целиком заплесневел. Боль, дикая настолько, что Кеннеди между жизнью и её подобием вдруг осознал с кристаллической ясностью, что даже после гибели покоя не видать — ибо ад его бесконечен… …Кожа медицинского кресла, тёплая от недавно лежавшего там тела Эшли. Кряхтения девчонки, что весом была в половину его экипировки, но всё равно упрямо заталкивала Кондора-1 под лазер, сыплющий искрами от напряжения. Хорошо, что хоть у кого-то из них двоих страх за жизнь не атрофировался, и Грэм, не готовая сдохнуть у финишной прямой, спину себе рвала без раздумий, только б спасти того, кто её бы с острова этого вытащил. Запах, напоминающий не то жжёную бумагу, не то обугливающиеся кости, до Леона донёсся даже через обморок — как и собственный крик, кого-то зовущий в агонии… …Новая волна боли, что была уже спасительной. Извлечение Плаги не прошло бесследно: нутро ныло, словно Леона вспороли от горла до паха, органы прополоскали в кислоте, вымывая даже намёки на остатки паразита, и заштопали тупой иглой. Ноги подвели, когда спрыгнул с кушетки. Эшли, едва успевшая пискнуть, что он «кого-то звал», затихла. Леон слишком хорошо знал, чьё имя ему связки разорвало, и лишние вопросы Грэм пресёк звуком передёрнутого затвора. Руки чесались в голову местного Бога вбить грамм эдак тридцать свинца… …Саддлер, мутировавший в нагромождение конечностей и глазных яблок, наружу вылезших пустыми кистами. Грязь и слизь пророка летела в лицо из-под лап, что размером были сопоставимы с крылом самолёта. Леон двигался на рефлексе, который заставлял переться вперед, даже когда кости стали ватой. Боль никуда не делась, но от травматического шока притупилась. Особо яркая вспышка, с какой нервные клетки сдетонировали, совпала с моментом, когда Саддлера разорвало на кусочки. Самого Кеннеди взрывной волной отбросило куда-то в другой край нефтяной платформы, в опасную близость от края над морем, и после секундного обморока под веками затрепетал припозднившийся рассвет…***
…Леон просто дышал. Лежал, раскинув руки, неподвижный от явного растяжения дельтовидной мышцы, и на глубоком вздохе оценивал уровень собственной «потрёпанности». Резануло, когда набрать попытался полную грудь, и остаток воздуха втянул через стиснутые зубы. Вопрос о трещине ребра был снят. Вопрос о перелом, пусть и казался риторическим, оставался ещё открытым. Остальные увечья, нанесённые последователями культа, Кеннеди пересчитать не мог. Тело вспыхивало болью то в одном, то в другом месте — на поверхности кожи, в костях, в органах… Что-то конкретное выделить было бы примерно так же реально, как сейчас принять ещё один бой — если вдруг в Саддлере, или, правильней сказать, его мутировавшем подобии, ещё остались силы хотя б на удар. Не сказать, что Кондор-1 был пессимистом, но после крайних событий, в жизни произошедших, сложно было сохранять дух и самого себя убеждать, что запросто повторит всё то, что произошло с момента, как из машины испанского офицера вышел в заросли Лузмара. Нет, блять. Даже близко. Глаза снова прикрылись. Для самого Леона оставалось загадкой, что это было — передышка перед последним рывком или то самое последнее издыхание, когда силы утекали, как вода сквозь пальцы. Одно, в чём Кеннеди точно не сомневался — так это в понимании, что это была очень долгая и очень тяжёлая ночь. С каждым разом разлеплять ресницы становилось всё сложнее. Веки размыкались с бóльшей неохотой, а сил было слишком мало, чтоб всё-таки глянуть на надвигающийся рассвет. Даже собственная усмешка, царапающая горло изнутри, мол, «что, помереть на финишной прямой удумал?», не казалась настолько мотивирующей, чтоб, превозмогая боль от треснутых костей, подняться и дать-таки драпу с острова, где больше ничего не держало. Нет. Не так тупо, блять… Пальцы — судя по тому, как указательный неестественно выгнулся, то явно был сломан — до гарнитуры в ухе дотянулись, кажется, спустя час. Ещё столько же ушло, чтоб от помех, рвущих связь с Гнездом, избавиться постукиваниями по корпусу. Успех был незначителен. Сквозь жёванные звуки едва уловил общую с Ингрид волну. До Леона долетел только разве что фрагмент его позывного, произнесённого с плохо скрываемой паникой: — …Ты слы… один, приём!.. Блять. Только ещё этого не хватало. — Гнездо, — от долгого молчания и такого же долгого крика в горле оказалось сухо, как в пустыне; пришлось прокашливаться, но от напряжения мышц пресса сразу схватило резью что-то в брюшине. Чудом не пошла кровавая пена ртом, когда Леон-таки прочистил трахею: — Это Кондор-1. Как слышно? Чёрт знает, за какие таки заслуги главная блядь в лице Фортуны над ним сжалилась, но услышала его Ингрид, по всей видимости, чётко, раз в правом ухе оханьем встрепенулась: — Приём! Слышу!.. Что там у… Пыталась выйти… не отвечал. Только крики… Вряд ли Ханниган такому явлению — то бишь, безответному гаму в гарнитуре — редко становилась свидетельницей. Он снова едва не хмыкнул; привыкнуть бы уже надо… Или, как минимум, подумать, что вряд ли бы миссия с первостепенностью приоритета была той, где обходятся без воплей. Цена лишней усмешки была сейчас слишком высока, чтоб над собственным нутром измываться сильней. Потому сделал то, что его за годы службы на правительство, научили делать лучше всего — молчать на всё, что не по протоколу: — Миссия выполнена, — пересохшие губы наждачкой оцарапали язык, каким попытался потрескавшийся рот смягчить. Вместо того на дёснах разыгрался кровавый привкус; такой, видать, на вкус была вся воинская суть: — Культ уничтожен вместе с основателем и последователями. Помехи, ножом царапнувшие по барабанной перепонке, исковеркали звуки из гарнитуры, но даже с белым шумом, эхом отдающим в мозг, Кеннеди понял, о чём Ингрид спрашивала: — Орлёнок вне опасности. На миг затих под предлогом «отдышаться». Гниль, которая даже после извлечения паразита никуда не делась, а так и скопилась невысказанными словами в виде гноя в грудной полости, надо было проглотить, глубже затолкать, чтоб не оставить её в виде цифрового следа дешифровки канала связи. Первопричина избирательного пиздежа — отнюдь не в лишении всех наград и орденов. Горло снова покрылось слюной, что облепила нёбо пеной, как у эпилептиков во время припадков: — Запрашиваю эвакуацию по моей локации. Вместо ответа — стук клавиш где-то в каморке координатора, откуда Ингрид права не имела выходить с самого того момента, как агент заходил на миссию. Кеннеди безмерно должен был радоваться, что после всего пиздеца гарнитура была ещё способна ретранслировать местоположение. В противном бы случае едва ли получилось объяснить, где он сейчас находился; после ритуального сожжения милиционера на площади перед часовней в Лузмаре Леон вообще не понимал, куда дорога вела. Хотя, что уж там. Кондор-1 с самой Такомы шёл, как в тумане. — База американского… в девятнадцати милях от… — отрапортовала Ханниган в перерывах между щелчками компьютерной мыши и помехами. От треска этого у Леона голова изнутри пульсировала, словно в черепной коробке пенопластом пытались стекло протереть: — …минут — и они там. Точного времени Кондор-1 не услышал, но и без того знал — слишком много. Счёт не то, что на минуты, на секунды шёл, и их тратить на то, чтоб собрать полноценный экипаж под стать президентской девчонке, чтоб прям с фуршетом и дворецким, было даже не то, что глупо… Просто невозможно. Тьма под веками углубилась в кровавый — под стать привкусу железа, от какого онемел кончик языка: — Это слишком долго. И предпринял попытку приподняться с платформы, шатающейся от ветра, будто от положения в вертикали быстрее прибудет эвакуационный транспорт. Попытка провалилась примерно с тем же треском, с каким в тёмно-синюю глубь сорвался ярус под ним. Уподобляясь его примеру, Кеннеди рухнувшего обратно. — Первый свободный борт сюда. Остальное — потом. — Регламент… — вместо объяснений зацарапало в правом ухе. Протест Гнезда потонул в новой порции непрекращающегося шума в эфире: — …обязаны быть на борту. Если б не больное тело, напоминающее больше боксёрскую грушу, то Кеннеди бы точно гарнитуру бы отправил вслед за Саддлером. Сердце никак не могло войти в привычный пульс даже после всех минут, что Кондор-1 неподвижно пролежал. А теперь снова тараном дало по груди. Рёберная клетка и без того, казалось, на соплях держалась, — а тут ещё и Ингрид со своим регламентом, чтоб его, нахуй… Твою ж мать, Ханниган. Не заставляй разочаровываться в твоих мозгах. — Я же сказал: Орлёнок вне опасности. Запрашиваю срочную эвакуацию в безопасную зону. Потом уже медпомощь. В горле особо сильно запершило. Леон знал это чувство. Когда сознание его покинуло прямо в лодке посреди озера, предварительно кровь пустив горлом, во рту точно так же всё стало горьким и онемевшим. Кеннеди ком этот протолкнул назад в гортань, словно с последствиями бы пропала и причина — хотя бы на время. Потом отрапортовал в гарнитуру: — Повторяю. Врачи в экстренном порядке ей не требуются. Канал с Гнездом так и был загрязнён шумами, но, по величайшей иронии, помехи прекратились вместе с ответом — или вопросом — Ханниган: — А тебе? И, в общем-то, вопрос был правильный. По той же логике всегда в самолётах во время инструктажа пассажирам указывали кислородную маску надевать сначала на себя, а потом только уже на ребёнка — чтоб минимизировать риски и потенциальное количество жертв при разгерметизации. Тут то же самое; чтоб Эшли вывезти с острова, нужно было самому тут сначала не сдохнуть. Сложно? Пиздец как — особенно если учесть, что платформа под ним со скрипом выкидывала в море болты, а сам Кеннеди с момента, как уёбище в лице мутировавшего Саддлера сгинул вслед за этими же болтами, шевелить мог разве что только пальцем. Про слова, что лучше ему бы было не возвращаться, и говорить нечего. Ответом Леона стал щелчок, с каким челюсти заклинило. Зубы стиснул так, что к поломанным рёбрам должны были присоединиться ещё пару костей в виде собственных моляров: — Нормально всё. Вызывай первый же борт, который уложится в десять минут, — и пока Ханниган не атаковала новой, но всё такой же ненужной волной вздохов не по теме эвакуации, прокашлялся: — Конец связи. Оклик Гнезда в правом ухе был таким, что, казалось, ультразвуком координатор до него сейчас докричится аж через океан. Прежде, чем Леону окончательно в негодность привели барабанную перепонку, он по корпусу гарнитуры стукнул пальцем. Для техники, которая уже не слова чёткие передавала, а одни сплошные помехи, это было более, чем рискованно: гарнитура в следующий раз на включение попросту бы не отреагировала. Кеннеди мысленно себя утешил, что, вряд ли тут было столько вертолётов, чтоб Леон эвакуацию пропустил. Утешение было посредственным. А вот тишина — самой, что ни на есть, настоящей. Осознание, что было слишком тихо, пришло поздно. Когда очередной выступ проржавевшей платформы покосился беззвучно, Леон, так и лежавший всё то время с закрытыми глазами, вдруг понял, что до него не доходил даже шум моря, что бездной под ним бушевало. Словно весь остров, уже рушащийся изнутри, дал время, чтоб осознать одну простую вещь: он выжил. Выжил. Назло Саддлеру, назло очередному проекту уже почившей в историю, но не утилизировавшей вместе с собой все наработки «Амбреллы». Даже назло жёнушке, которая возвращения его не ждала. Выжил… Но чего ради? Ответа на этот вопрос не было ни у тишины, ни у самого Леона, — но он снова и снова вверх дном переворачивал пепелище, что ещё не остыло, в поисках первопричины. Выжил. Для чего-то. Может, для того, что сразу по заживлению всех ран и выведению всех его болезней в хроническую стадию, снова оказаться там, откуда живыми не возвращались даже местные Боги. Может, для того, чтоб на грудь повесить очередную побрякушку, которая при выходе на пенсию лет через пятнадцать послужит причиной для немалой прибавки. Даже если и так — пресловутая пенсия в пятизначное число не казалась настолько веской причиной, чтоб не двинуть коней до прибытия эвакуационного вертолёта. Десять минут. Когда от каждого вздоха рёбра, — по скромным ощущениям Кеннеди, раздолбанные в крошево, — кололи лёгкие угрозой перфорации, десять минут казались вечностью. Короче эту вечность не делало даже осознание, что Ингрид при помощи протоколов с пометкой об экстренном реагировании из пилотов выжать могла рекордные восемь, а то и семь минут. Надо просто открыть глаза. И встать на ноги, — себе отдал приказ, такой же неоспариваемый, каким был документ с подписью Грэма. Выполнить приказ не вышло. На попытку позвоночник распрямить тьма под закрытыми веками вспыхнула белизной. В этой вспышке, похожей на ту, что из Эшли — и самого Леона, соответственно — выжигала паразита, на миг появились очертани лица, что даже в бреду его преследовал одной и той же фразой, вбивающей гвозди в гроб Кондора-1. Мишель. Имя вспыхнуло не только в голове, где мозги окончательно сбились в пюре. Зажгло ещё в кольцах, что под воротником накалились добела. Он не снял их с шеи, даже когда Краузер, над «остепенившимся салагой» потешающийся, в рукопашном бою за спину к нему зашёл и за цепочку потянул, душа́. Кеннеди плохо помнил, как именно майор, мутировавший в ублюдочное нечто с клешнёй вместо руки, его поддел. Шум крови в висках перекрыл слова, какими бывший наставник пророчил возвращение Кондора-1 в запаянном цинковом ящике. Из десяти минут прошло, кажется, по меньшей мере девять, прежде чем едва шевелящаяся рука дотянулась до них и накрыла. Хотя, от кого их было сейчас прятать?.. Потяжелели кольца на груди. Прижали даже похлеще кевлара. Оба, вроде, защищать должны были, бронежилет — от упущенной атаки в корпус, кольца — от окончательного срыва башни, но по итогу давили, как надгробная плита. А самое интересное? И то, и другое Кеннеди на себя напялил добровольно. И продохнуть теперь не мог нормально. Леон бы даже посмеялся, если б лишняя усмешка сейчас не стоила примерно столько же, как и проколотая в открытом переломе грудина. Потому так он и лежал, пытаясь понять, в каком именно месте в дилемме «держаться нельзя сдохнуть» упадёт ебучая запятая. И запятая упала. О местоположении её оставалось лишь догадываться, но по звуку лёгкого переката стекла по металлу Леон понял, что ему бы не помешало открыть глаза. Сделать это так быстро, как было необходимо, не вышло. Может, чужая кровь ресницы склеила, но, когда веки всё-таки разъединились, в первые секунды Кондор-1 и вовсе разницы не заметил. Первым из тёмной пелены появилось свечение, такое близкое и яркое, что почти сразу Кеннеди пришлось прищуриться, чтоб глаза не вытекли. Потом на фоне того огня, что в стекле пробирки горел янтарём, поблёкло остальное. Даже наступающий рассвет показался не больше, чем тусклой мазней на небосклоне. Ответ на вопрос «откуда тут взялась?» у Кеннеди нашёлся раньше, чем нашлись силы приподнять голову от платформы: Саддлер, подыхая, в предсмертных конвульсиях уповал на то, что «дети его продолжат благое дело» — и прежде, чем на куски разлететься, откуда-то из собственного нутра высвободил колбу с янтарём. Камень, священный для местной веры, что Лузмар превратила в сектантское ополчение, не походил на то, чему хотелось молиться. Да и камнем-то это было назвать сложно; янтарь, напоминая больше мёд, в пробирке тёк вязкой слизью, в которой едва-едва своими лапками шевелила Плага. Леон замер вместе с собственным взглядом. Всё, что в нём от Лас-Плагаса осталось, выжгли намертво. Тянуще-сосущая боль в диафрагме тому была подтверждением. Но всё равно Кеннеди, как порабощённый, следил за паразитом, что окончательно бы мог подчинить воле Саддлера, если б Луис на последнем издыхании в руку Леону не пихнул ключ от лаборатории. Жижа, одновременно коричневая и огненная, казалась живой. Сама по себе перекатывалась по стенкам пробирки, оставляя липкие следы и иногда царапаясь твёрдыми частичками янтаря изнутри. Прошло немало времени, прежде чем Кеннеди сообразил, что по стеклу не камень елозил — это дрянь наружу пыталась прорваться, мелкими лапками, больше напоминающими гнилые нитки, скреблась по пробирке. Кондор-1 глазам не поверил. Паразит, хребтом изгибаясь, подёргивался внутри пробирки с каким-то излишним упорством для существа, в котором вряд ли хотя бы две хромосомы найдётся. Одно только «но»; Плагас был устроен куда сложнее G-вируса, и это Кеннеди понимал даже без сложного генетического анализа, расшифровку которого обычно прилагал к отчётам. И он бы вряд ли бы сильно удивился, если б оказалось позднее, что в ебучей сороконожке окажется подобие разума, понимающее, что стекло было единственным препятствием между паразитом и носителем. Блять. Вот же мерзость, сука. Ком к гортани подкатил совершенно в неподходящий момент. Пришлось сглатывать сухую слюну, больше напоминающую пену, чтоб протолкнуть желчь в пищевод. Получилось; сцепив челюсти, Кеннеди чуть тряхнул головой. Черепушка отозвалась покалыванием, словно в виски разом вогнали иглы, зацепив глазные нервы. Следом пришлось зажмуриться, а потом свести брови в отголосках решимости, что скелет ему держала с момента, как вошёл в воздушное пространство Испании. Надо забрать. Сдать генетикам. Пусть сами разбираются с этой хуйнёй. Дважды решения взвешивать Кеннеди не стал. Превозмогая боль, с какой, по собственным ощущениям, лопатка с хрустом ломалась напополам, он приподнялся на локте. Потянулся к пробирке, что от движений Леона снова пошатнулась, чуть дальше от плеча его покатилась в сторону края. Было бы лучше, если б стекляшка вслед за Саддлером сгинула в пучине. Чтоб, так сказать, создатель и проект почили вместе где-то на дне Гибралтара. Кеннеди тому даже не расстроился бы ни разу. В случае, если б начальство в край охуело и потребовало бы помимо живой Эшли Грэм предоставить образец Плаги, то вместо пробирки б на стол Леон выложил свой жетон. Возможно, это был лучший вариант из всех возможных, — но суке в красном необходимо вставить своё слово и сюда. Пробирка исчезла в руке Ады, что появилась примерно оттуда же, откуда и сама колба с образцом Плаги — то есть, из воздуха. Цокот каблуков, в которых, казалось, родилась, до слуха дошёл с сильным запозданием, и Вонг, наклонившись за стеклом, по Леону скользнула взглядом, с каким явно передавала ход. Кеннеди поймал себя на мысли, что мог бы удивиться, но этим бы себе соврал…***
…Даже когда наёмница дуло пистолета прижала ему промеж лопаток, думая пулю вколотить свинцовым позвонком, он не удивился. И Аде, как шпионке, чести ни разу это не делало — потому что звоночки о причастности Вонг и к пиздецу в Лузмаре зазвучали ещё при первой встрече Луиса с Эшли тет-а-тет. Леон хорошо запомнил, как пазл сошёлся. Сердце отстукивало в груди быстрее после столкновения с толпой ганадо, что изо всех щелей лезли в осаждённый домик, из которого они с Луисом отстреливались. Грэм по стеночке едва не сползала, дыша тяжело. Кондор-1 не сразу даже ухом повёл на стоны эти, уверенный, что девчонку накрыло паникой, что схлынет сразу, как на неё обратят внимание. Но когда президентская дочурка вдруг сдавленно заплакала, а Серра к ней подскочил с вопросами о регулярности кровавого кашля, то Леон тоже оглянулся. Первым делом глаза выцепили смутно знакомую пачку сигарет, какую Луис запихал в карман сразу, едва Эшли выкашляла кровавый сгусток. «Фортуна». Всё стало ясно уже тогда; сиги, ему предложенные ещё в мотеле, были вещдоком настолько убийственным, что Вонг не спасло бы никакое алиби, даже самое железное. Потому, когда наёмница с ним задумала новый раунд игры в «Кошки-мышки», из-за спины подкравшись с «Матильдой» наперевес, драгоценных секунд его смятения выиграть не смогла. Как и во все следующие разы — когда на частоту его рации выходила, подсказывая, куда в очередной раз выкрали грэмовскую дочь; когда в тишине полной рулила моторной лодкой вслед по горячим следам Краузера; когда по Саддлеру открыла огонь в святилище Лос-Илюминадос; когда ракетницу бросила на платформу, чтоб Леон уёбищно-слизистую массу, в которую обернулся местный Бог, добил…***
…А теперь пробирку в руке крутила. Как ни в чём не бывало, усмехнулась, на Кондора-1 смотря: — Предупреждая твои нотации, Леон… Кеннеди не пожалел сил, остатки которых стоило откровенно поберечь, но всё равно брови свёл; собственное имя, протянутое на гласных, стало напоминать ту же слизь, что от Саддлера осталась. Одним словом — мерзость. Ебучая мерзость. — …у нас с Луисом был договор насчёт янтаря, — продолжая слова тянуть, Вонг уходить не спешила. Только чуть голову наклонила, наблюдая за Кеннеди. Желания в ногах у суки валяться не возникало, и даже состояние, близкое к предсмертному одру, не стало причиной на то закрыть глаза. Леон язык прикусил до кровавых язв, вес с локтя перенося на колено, на правую ладонь… Скорость была черепашья, и он знал это, но судороги ног, от кровопотери медленно отказывающихся слушаться, быстрее шевелиться не давали. К моменту, когда Кеннеди смог встать, шатаясь вместе с металлической платформой, Вонг должна была заснуть. Но она прищурилась в манере, которая ничего, кроме раздражающей чесотки под кожей, давно уже не вызывала. — Образец. Кондор-1 к ней ладони даже не протянул. На то был ряд причин — от нежелания вообще к Аде прикасаться до осознания, что рука предательски задрожит не то от слабости, не то от адреналина, что с крови ещё не успел выветриться. Зато не дрожал голос, и на него Леон, связки сорвавший, и сделал ставку. Сука не подчинилась, — что, в общем-то, не неожиданно; за ёбаные месяцы, когда редкие случки с наёмницей стали ещё одной вредной привычкой на ряду с курением, Кеннеди хорошо запомнил, что по правилам его Ада играла, когда из одежды на ней оставалось только отодвинутое в сторону нижнее белье. Кеннеди от отвращения передёрнуло прежде, чем наёмница открыла рот: — О, нет, Леон. Образец останется у меня, — и напоследок пробиркой потрясла даже, как косточкой, которой обычно псину подманивали. Плага в ответ на качку лениво мазнула лапкой по стеклу — так же, как сука в красном — ресницами: — А тебе спасибо за лёгкий выезд. Кеннеди только поджал челюсти, обратив вдруг внимание на кожу Вонг. И без того бледная, как смерть, она в тот миг казалась вообще восковой. На такой должны были гематомы уже расцвести, а на Аде — ни царапинки. Честное слово, даже будто бы волосок ни один не упал. В общем, ничего со времён Раккун-Сити у Вонг не поменялось: всё те же каблуки и красное платье, в котором не то, что драться, дышать-то сложно. Помимо галимого шика, не вписывающегося в масштаб окружающего пиздеца, — который, вот ведь ирония, руками Ады и был сотворён, — она всё так же прикрывалась кем-то другим. И всё для того, чтоб в самом конце элегантно скрыться в ебенях, не забыв напоследок драму разыграть. Леон вздохнул. Широко раскрывшиеся рёбра протестно заныли. Сильней грудины и рваной раны на плече у Кеннеди болела голова, разрывающаяся одним вопросом с самого того момента, как Ханниган уведомила о неотлагаемом командировании. Какого хуя я тут вообще делаю? Хороший был вопрос. Ответа на него Кеннеди так и не нашёл ни в испанских горах, ни в коматозе, что настиг, когда Плага почти в кости вросла. И, кажется, ответа не было даже у приближающегося рассвета, что проклёвывался через облачный свинец. Помочь солнцу проклюнуться сквозь нескончаемую ночь помог звук. Знакомый до тремора, шум винтовых лопастей мог значить или начало, или конец, потому что вертолёт в его деле был точкой одновременного старта и финиша, до которого не всем счастливилось доползти. И в этот раз Леон не мог понять, почему у него затряслись напряжённые челюсти. Первой мыслью было облегчение, мол, «Ханниган подняла протокол экстренной эвакуации, чтоб примчались, как угорелые». Если б не тело, которое, вопреки всем зубоскальства, по швам расползалось, то он точно б махнул рукой Эшли, что из-за укрытия наверху платформы выглядывала. Но когда Вонг в небо заглянула, не испарившись после появления того самого вертолётного гула, Кеннеди понял: выдыхать рано. Чёрный Comanche, спускающийся с небес, мог бы сойти за правительственный. Но вместо герба Штатов — или Испании, на крайний случай, — на хвосте засветился логотип, который вряд ли из памяти Леона пропадёт, даже если ему деменция на девятом десятке жизни выжрет мозг. Очень, блять, интересно получалось, что Амбреллы уже не существовало, а имущество её, от потайных лабораторий до авиатехники, никуда так и не делось. Вонг, похоже, парадокс этот был до пизды. Глазом не моргнув, она продефилировала почти к краю платформы. Походка была, естественно, от бедра; пробирка с Плагой в ладони её лежала, постукивая металлическим каркасом о чехол поясной портупеи. — Это за мной, — озвучила и без того ясную вещь с видом таким непринуждённым, словно каждый день такую карету ей подавали. И ещё более невозмутимо через плечо обернулась с тупейшим из вопросов, которые только могла задать: — Идёшь? Ада, блять, не могла спрашивать это серьёзно. Было бы куда проще списать всё на галлюцинации, что у него из-за большой кровопотери и развившейся следом гипоксии абсурд лютый рисовали. Но, нет — сука, как ни в чём не бывало, ответа ждала. Возникал тогда резонный вопрос: кто из них первее дал ёбу? Остров под ногами содрогался в предсмертных судорогах, усиленных вибрацией лопастей. Леон кожей своей, изрезанной и оцарапанной, чувствовал, как время его молчания казалось и бесконечным, и секундным одновременно — словно вода утекала сквозь пальцы, но вода по плотности была, как смола. Кондор-1 не понимал, почему ноги, будучи простреленными, — он точно ведь помнил, что одна из арбалетных стрел задела икру, — ещё держат вес тела. Внутри всё осыпалось трухой, а он почему-то стоял… Почему предыдущий выдох не стал последним? Нужен, получается, для чего-то. И это «что-то» в голове щелкнуло — ровно вместе с выстрелом «Глока». Отдача пистолета показалась равносильной той, что при выстреле из двустволки плечо выбивала. Хер пойми, отчего Леона в тот раз так повело. Помимо осознания, что тело попросту воспротивилось резкому движению, с каким из набедренной кобуры выхватил ствол, в голову лез лишь один вывод. Тряхнуло так от момента, что ёбаное колеса Сансары наконец-то остановил выстрелом в сторону суки в красном. Вонг вздрогнула и отшатнулась. Видит Бог, было бы у Кеннеди на одну сломанную кость меньше — он бы точно руку поднял выше, пулю прошивая насквозь через висок наёмницы, что на пару со своими заказчиками из Амбреллы мир поставила на край катастрофы. Но сил его хватило лишь на то, чтоб, не прицеливаясь, выпустить свинец в район её ладони. Та разжалась прежде, чем пуля срезала Аде кисть — и пробирка с Плагой с весёлым отскоком полетела вслед за Саддлером. Были бы они в кино, то тогда бы колба-тюрьма для паразита падала бы целую вечность. На деле же всё произошло так быстро, что Леон едва успел моргнуть прежде, чем капсула, напоследок маякнув янтарным светом, как аварийными огнями, сгинула в червоточинах Гибралтара. Вопреки убеждению, что с металлическим звуком крюка-кошки Ада следом за пробиркой сиганёт, её подбирая у самой кромки воды, наёмница… просто стояла. Лицо от выстрела потеряло надменную маску, что уже с физиономией Вонг должна была срастись намертво. Воздуху в лёгкие, трясущиеся не то от выстрела, не то от гула вертолёта за спиной, набрала побольше. Но прежде, чем заорала, она губы сомкнула. Вспомнила, видать, что роковой шпионке не пристало верещать до той степени, чтоб лицо стало в один цвет с платьем. Леон в мотивах её разбираться смысла больше не видел. Миссия, в конце концов, выполнена: Эшли спасена, паразит извлечён, Саддлер ликвидирован вместе с культом своим дражайшим… Смысл ему сейчас в прищуре Ады искать намёки на то, что не будет стоить жизни? — О, — хмыканье суки вышло малость рваным. Кто знает, может, это от гула вертолёта у Леона в ушах всё шло помехами?.. Ада сильней развернула плечи: — Я так понимаю, хватит с тебя на сегодня подвигов. Ответ Кеннеди уместился в звуке, с каким «Глок» вошёл назад в кобуру. Силы стоило поберечь, а разобраться, что с него не столько подвигов хватит, сколько самой Вонг с её бесконечными играми, Ада могла и без его подсказки. И она догадалась. Как бы Кеннеди не ненавидел суку, что мастерски ему жизнь ломала с сентября девяносто восьмого, одно был вынужден признать — сообразительная, чтоб её. Явно просекла, что поперёк горла уже встала. Но с тем вместе… такая, блять, дура; глазами по лицу Леона спустилась, по шее. Взгляд чувствовался не то ножом, не то куском раскалённого до красноты угля, когда остановился на цепочке, вылезшей из-под воротника тактической футболки. Усмешка была на слух так же приятна, как скрип пенопласта по стеклу: — Как мило, Леон, — гласные в имени растягивая ядовитой патокой, Вонг сильней плечи меж собой стянула. Казалось, сейчас у неё позвоночник треснет: — Кольца вместо жетона… Фото Её в нагрудном кармане случайно не носишь? Челюсти напряглись так, что от гипертонуса аж тихо щелкнули. То было всё равно, что щелчок тумблера, каким в эвакуационных городах включали несмолкаемые сирены. В голове у Кеннеди орало так же громко. Ослышался? Блять, лучше бы ослышался. Куда лезет, сука? Убил бы. Видит Бог, убью, если заикнётся, ещё хотя бы раз… От осознания, что у него сейчас, полутрупа на подгибающихся ногах, попросту не хватит сил вслед за Саддлером отправить ещё и суку в красном, у Леона что-то внутри хрустнуло. Видимо, остатки рёбер давлением внутри грудины перемололо, точно гидравлическим прессом. Сильней желания забраться, наконец, в ебучий эвакуационный вертолёт было желание размазать Вонг по платформе той же слизью, что осталась от сектанта Лос-Илюминадос. Воображение, вопреки слабости фантазии, разыгралось не на шутку: в один рывок преодолеть красную линию, какую сука пересекла, когда решилась что-то по брак его пиздануть. За шею ухватиться и передавить горло так, чтобы вся сучья спесь, какую флёром навеяло вместе с этим её «роковым шпионажем», вылетела вместе с предсмертным хрипом. А потом тушку по скалистым склонам острова размазать. И чтоб ни волоска от Вонг не осталось — как и не осталось в голове Леона воспоминаний о наёмнице, которая всегда появлялась в ненужное время в ненужном месте. План казался надежней швейцарских часов и автомата Калашникова. Но тело предало, как предало его — и Мишель — в ночь на десятое июля. Тяжёлое, — тогда от алкоголя и злости, затмившей глаза, а теперь от усталости и последствий Плаги — тело ответило ослепляющей болью от одной только попытки сжать кулак. И хороший был вопрос, что Кеннеди бы далось сложнее: сдержаться или задушить-таки Вонг к хуям собачим. А она, блять, так и стояла. Вскрывала нутро взглядом, грудь выпячивала колесом так, что аж портупея натягивалась. Руки, опустевшие без пробирки с Плагой, скрещивала меж собой, и позволяла себе провокациями колоть под рёбрами в попытках понять, в каком момент Кеннеди окончательно соврётся. Одним словом если говорить — делала то, что Леон позволял лишь жёнушке. Охуела. Давно и в край. Ей кто право такое дал — вообще про неё говорить? Если ноги раздвигала шире, то возомнила себя лучше Мишель? Не знает, что лучше, чем Мишель, ей не стать. Никогда. Кадык на шее дёрнулся, напоминая остриё куная, каким застряли все грубости в собственном горле. Кеннеди их не сдерживал: — Лучше бы тебе съебаться отсюда прежде, чем я вспомнил, что у меня ещё остались патроны. Ада хмыкнула под пуленепробиваемой маской, что ехидным выражением лица встречала и обычный вторник, и ебучий апокалипсис. И, вроде, мускулом ни одним не шевельнула, но Леон понял — задело. Не ранило, а именно задело, так, по касательной, как случайная царапина от листа бумаги, не больней. Наёмница взгляда не отвела, так и застыв с идиотским выражением лица, усмешкой перекошенного в левой половине, как при сердечном приступе. Тогда он и понял, пусть и с большим запозданием: Вонг не торопилась уходить. Хотя, ей, по-хорошему, сейчас было бы в самый раз развернуться, скрыться в кабине вертолёта, что висел буквально за спиной. Сделать, в общем, вид, что на всё поебать — и на очередную точку на карте, что из-за деяний Амбреллы станет зоной отчуждения на десятилетия вперёд, и на взрыв за собственной спиной, на который роковые шпионки, вылезшие разве что из херовых боевиков, не оборачиваются. У Вонг всегда, в конце концов, пафосные исчезновения выходили на «отлично». В этот раз же наёмница не заработала даже «удовлетворительно». Только губы в какой-то момент сжала так тесно, что они не то, чтобы линией стали — просто будто бы пропали насовсем, как заштопанные. Непонятно как тогда Ада хмыкнула: — Твоё право, — и, почти насильно руки на груди разжав себе, всё-таки цокнула каблуками дважды. Первый раз — по металлу платформы. Второй — по полу вертолётной кабины. В вертолёте она уже не оборачивалась. Пусть в полумраке закрывающейся кабины и угадывались очертания злоебучего красного платья, выискать очертания его Кеннеди даже не пытался. На то был ряд причин, от обморока, что виньеткой всё грозил зрение чернотой схлопнуть, до банального отвращения к Аде, которая на финишной прямой посмела из себя строить жертву — чего только вопросом эти про кольца добивалась?.. Леон чуть качнул головой; поставленная точка была слишком хороша, чтоб её превращать в запятую или многоточие. Движение резким не было, но от упавшего в ебеня артериального давления казалось, что черепушка попросту расколется. Нет, всё, хватит. Разбираться с ней ещё… Пускай пиздует. И чтоб на глаза больше не попадалась мне. Когда пилот, спрятавшийся за тонированным стеклом, рычаг «шаг-газа» потянул на себя, вертолёт набрал высоту. Кеннеди за полётом его не наблюдал, чтобы не иметь даже малейшего представления о том, куда сука укажет лететь. Не нужно было смотреть, чтобы выяснить главное: подальше от него — и на том спасибо. Большего от Вонг не требовалось. Под шум винтовых лопастей, от которых перепонка должна была попросту лопнуть, Леон прикрыл глаза. Язык, больше напоминающий кусок безвольной плоти, что дыханию мешал, облизнул пересохшие губы. Из-за оседающего пепла они показались такими же горькими, как осознание, что вся интрижка эта с сукой в красном ему, в общем-то, и нахуй не нужна была. Горечь с языка не пропала. Привкус во рту напоминал чернила, которым он только что закрепил свой выбор, сделанный ещё в ноябре 2001 года. Заместо печати — собственная кровь, запах раскалённого железа и вопль бегущей к нему Грэм: — Леон!.. Он не сразу открыл глаза; собственное имя за ночь, что, кажется, и не думала заканчиваться даже с рассветом, уже осточертело бесконечными окликами по поводу и без. Веки, ресницы которых склеились от пыли и пота, разомкнулись потом, когда Эшли, едва в лёгкие вогнав воздух на вздохе, взвизгнула: — Там… там взрывается всё! И в подтверждение слов президентской дочки действительно что-то ухнуло — громко, но одновременно с тем глухо. Можно бы было подумать, что это было в далеке, где-то на континенте, но после волны жара, окатившего со спины температурой, что бывала разве что в крематории, Леон оглянулся. Покачнувшаяся конструкция платформы одной из металлических балок стукнула по какой-то цистерне. С самой верхушки острова, где раньше располагалось святилище Лос-Илюминадос, валил дым, на запах похожий одновременно на палёную резину и протухшие яйца. Вряд ли у Саддлера имелся пакет акций Repsol, но, судя по тому, как хорошо полыхала баррель, Кеннеди понял — в ней горело топливо. И повезёт очень, если в следующую секунду оно не ёбнет. — Блять, — сорвалось сквозь зубы прежде, чем Эшли снова зашлась в приступе судорожного кашля, отныне не имеющего ничего общего с Плагой. Видать, надышалась гарью этой, пока на нижнюю платформу спустилась. — Через платок дыши. Грэм едва трясущими руками развязала узелок какого-то шарфика на шее. Леон ей с шейным платком помогать не торопился; собственные руки дёргались конвульсивно, когда Кондор-1 стукнул по гарнитуре в ухе; вертолёту пора бы уже прилететь. Вместо Гнезда в ухе заговорили помехи. Сколько б Кеннеди не отстукивал по гарнитуре морзянкой, по ушной раковине только царапало белым шумом, больше напоминающего шуршание пенопласта. Осознание, что всё-таки не стоило отрубать связь с центром, пришло — и расползлось по рту привкусом мазута. Как, блять, всегда. Всё через жопу. Злости не осталось. Только какая-то невесёлая усмешка горло разодрала удушением, который можно было бы списать на горящую нефть, но обманывать самого себя Леон уже сил не нашёл. Дело осталось, сука, за малым — просто выбраться отсюда. До дома доползти. Но не до пустой хаты, а до дома. Даже если придётся на локтях ползти, скуля, как побитая псина. Кеннеди зажмурился так крепко, что перед глазами заплясали звёздочки. Снова тряхнул головой. Гарнитура могла вылететь из уха, по которой продолжал отстукивать в попытках реанимировать канал связи с Ханниган, но ему, откровенно говоря, насрать было на кусок пластика, что с ролью своей прямой больше не справлялся. Только посильней челюсти стиснул, чувствуя, как в виски вонзились иглы; единственное, что из башки его должно было вылететь — так это мысли идиотские. Ноги же ещё держат. Да, дрожат, но в коленях не подгибаются без сил. Значит, права сейчас не имею спасовать. — …Кондор-1! Облегчение от строгого голоса, откуда-то с небес громыхающим, было острейшим. На миг ноги всё-таки предательски подкосились, но Леон устоял. Разомкнув глаза, он запрокинул голову повыше, чтоб на небе, светлом от рассвета и мрачном от густого дыма, разглядеть обещанный правительством эвакуационный вертолёт. Мурашки кожу, изуродованную новыми шрамами, прошили насквозь. Пилот, через колонки рявкающий, похожим образом прорезал нефтяной столб дыма вместе с указом: — Приказ от Стрелы: выйти на открытую местность! Повторяю, выйти на открытую местность!.. Смысл сказанного до Эшли доходил туго. Видимо, боялась поверить, что вертолёт, с гулом снижающий высоту до того уровня, чтоб эвакуационная лестница шлёпнулась ровно на платформу, был галлюцинацией от смога. Огромными глазами на транспорт их смотрела, не шевелясь до того момента, как Кеннеди по лопатке ей постучал. — Это за нами, — и потом только Грэм и сорвалась не то в смех, не то в плач. Леон президентскую дочурку не затыкал по одной-единственной причине. Надеялся, что Эшли всё выплачет не только за себя, но и за него самого.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!