Первая окровавленная страница

Тима идëт аккуратно, переступая через осколки и разруху. Тима смотрит внимательно, чтобы не наступить на мины. Тима старается не смотреть по сторонам, не видеть разрушенные здания знакомого города. Тима… Бам. Нет, спокойно, это не обстрел. Не прицел артиллерии. Это всего лишь звук в голове. Дрожащие губы и широко раскрытые глаза. Это всего лишь боль и осознание. При обстреле ощущение чуточку лучше. Потому что немного привык. А вот к такому ещë нет. Кальмиусское не бежит с объятиями. Комсомольское не плачет. Он стоит, пытаясь узнать. Узнать труп, разорванный снарядами. Не потому, что он настолько изуродован, а потому, что чувство того, что это происходит в реальности, ещë не пришло. — Ира! Голос дрожит, наконец переходя в плач. В рыдания. Тимофей больше не смотрит под ноги. Бежит. Забывает про все опасности, не оглядывается, чуть не тянет ногу при повороте. Бежит, пока слëзы реками текут во все стороны под сильным задуванием ветра. К трупу, лежащему там. — Ира! А вот и правда рыдания. То и не сравниться. Те были лишь какие-то речушки слëз. Он обнимает, крепко-крепко. Как хотелось обнять в тот роковой день. Как хотелось обнять всегда, когда становилось слишком плохо. Как хотелось… Комсомольское слышит шаги. Даже не оборачивается. Помнит, что Старобешево рядом. Но разве кто-то рядом сейчас нужен? Он обнимает только сильнее, желая скрыть труп ото всех глаз, и заодно и свои слëзы. Но плакать можно. Это же первая потеря. Первая окровавленная страница в отчëте о смертях. Первая. Тима, правда, сомневается, что смерть воплощений хоть где-то записывают, но всë равно же первая. Ещë нету Мариуполя с выжженными глазами и ужасными ранами. Нету Артëмовска, тихо говорящего в звонке с Горловкой свои предпоследние слова. Нету бесследно пропавшего Угледара. Нету мëртвых тел сестëр Кальмиуссовых, для которых раскапывает яму Донецк. Нету. Он ещë не привык к трупному запаху, как к боли во время обстрелов. Если к такому можно привыкнуть. Созон подходит сзади, поджимая губы. Корокубову хочется спросить. Дать себе надежду. Хоть какую-нибудь. Но поворачивать распухшее от слëз лицо и жалобно говорить дрожащим голосом не хочется. Даже если тот поймëт. — Тима… Тим, — Старобешево трогает его за плечо, пытаясь вернуть в реальность, — пожалуйста, отпусти труп. — Подожди… — он готов бесконечно слëзно молить, лишь бы его сейчас не оттащили от тела, — Я проплачусь и тогда… — не договаривает, потому что слëзы вновь хлынут с новой силой. Но тот оттаскивает его. Комсомольское злится и плачет. Хочет не сильно ударить кулаком в руку. Еле держится, чтобы так не сделать. Наверное, не делает только из-за появившейся слабости. И потому, что у 12-летнего тела, болезненного и немного израненного, сейчас даже на такое сил не хватит. Может, подсознательно боится, что Созон может ответить. И правильно сделает. Нужно же как-то привести его в чувство. Заставить хоть на секунду забыть невыносимую боль в груди. У Тимофея фотоплëнкой мерцает их прошлое. Он сидит на выжженной земле, чуть не напираясь руками на что-то острое. Слишком ярко для фотоплëнки, но слишком по-настоящему для кино. — Вот смотри, там он! — Волноваха стоит немного позади его спины, востороженно восклицая. — Один из самых высоких на Приазовье! Еë волосы, странного тëмно-рыже-каштанового и Тима, честно, до сих пор не знает, какого цвета, развиваются на ветру. Комсомольское изумлëнно смотрит на высочéнный холм, пока она гордо рассказывает что-то, показывая найденной палочкой. — А можно залезть туда? — затаëнно, аж задерживая дыхание, спрашивает он, смотря ей в глаза. — У тебя сил-то хватит? — Ирина посмеивается, а маленький Тима хмурит глазки на такое. Вообще-то она всего лет на 20 старше ! И сил у него точно хватит, он же шахтëрский городок! Чего она так смеëтся?! — Конечно, хватит! — он горделиво скрещивает руки, будто бы показывая свою силу. — Вот смотри, — Корокубов показывает пальцем на огромный камень поодаль, — Спорим, что я смогу поднять его?! Бугас еле поспевает за ним, так быстро бегущим, желая показать всë своë превосходство. Тимофей не выдерживает, быстро беря еë за руку. — Ну что вы всё такие слабые, железнодорожники ! — громко воскликивает он, перефразируя одну из услышанных фраз от кого-то из старших. Она не отвечает на его хвастливые речи, улыбаясь и продолжая хвататься за его руку. Комсомольское лишь закатывает глаза, снова подражая кому-то из взрослых и ведëт еë дальше. Как жаль, что только эта встреча мелькает в голове. А потом сразу провал. Только радость и чувство, что всë будет хорошо. Да, с прерыванием на 90-е, но Тима что-то стал забывать все свои прошлые годы жизни. Слишком уж они были счастливыми, слишком другая жизнь. И сразу это. Он нервно всматривается в сотрудников блокпоста. Прикусывает губу, пока Амвросиевка, которую попросили за ним присмотреть, изо всех сил пытается натянуть хотя бы не язвительное выражение лица. Он идëт по Центральной улице Волновахи. Ест мороженое, пока Ира вновь говорит с ним о чëм-то своим приятным голосом. Именно этот летний день помнится больше всего. — Так бои за твой город закончились? — Тима задаëт вопрос, уже зная на него ответ. Она опускает свой твëрдый взгляд, ещё сильнее сжимая его руку. — Закончились… — Волноваха тихо отвечает, поворачивая голову. Последняя надежда Тимофея рушится на глазах, — Но ты только не забудь меня там, пожалуйста… — смотрит на него карими глазами и снова слабо улыбается. — Это ты меня не забудь…– он тоже полушепчет, сильнее вцепляясь рукой в край футболки. Ему хочется ластиком стереть эти нарисованные границы. Какие, вообще, к чëрту, границы?! Как там кто-то говорил: одна страна, один народ, одна семья, да в конце концов область! А тут эти блокпосты, и всё так бесит и выводит из себя. Одних на гниение и муки, других на будущее растерзание. Настоящее жертвоприношение. Бам. Тогда ещë не настолько много лет прошло, чтобы начать забывать, что такое счастье. Ещë есть надежда на что-то. Сейчас он уверен, надежды у него нет. Только инстинктное желание жить. Хоть как-то. — Ир… Комсомольское поднимает свои глаза, слишком жëлтые и красивые, чтобы быть похожими на цвет известняка, добываемого в его шахтах. Такие же необычные, как еë волосы. И смотрит на восстанавливаемое здание. Смотрит, пытаясь дать себе надежду. Хоть на что-то.