Часть 1

Шёл 2012 год. 5 июня. День выпускных балов, где разукрашенные девочки и мальчики станцуют прощальный вальс, а в небо полетит сотня воздушных шариков. Начнётся новая, взрослая жизнь, полная приключений и сложностей, но всё такая же интересная и увлекательная! У убийцы не было выпускного. Прогуливаясь около школы в костюме, отданном жалостливой тётушкой за ненадобностью, он и подумать не мог о том, чтобы войти на территорию. За каждым углом его поджидали с тяжёлыми кулаками и кожаными ботинками, что пахли бензилом и порошком магнезии, ведь глупые мамочки холили и лелеяли своих сынков-ублюдков и всегда готовы были им вылизать член дочиста. Сейчас убийца был всего лишь запуганным юношей, что смотрел на своих развеселившихся мучителей сквозь школьную изгородь. В кармане под худой рукой лежал пистолет, что отец-уголовник успел спрятать в детскую кроватку, пока люди в форме не скрутили ему руки и не вывели. Он не хотел становиться таким, как отец, о, никогда в жизни! Тонкие пальцы сильнее сжимают пистолет, а в голову лезут неприятные воспоминания, одно из которых он живо вспомнил, словно это было вчера. … Школьный туалет, где вместо кабинок — спина товарища, прикрывающая тебя от любопытных глаз. Но у него не было товарища, что мог бы выпроводить назойливых мух. Ноги очень долго дрожали, тогда как руки немели только от понимания произошедшего. Что-то неприятно-тёплое текло по ногам, распространяя резкий запах. Вонища стояла такая, что крутила нос и забивала пазухи. Не спасали даже прищепки, любезно подсунутые трудовичкой. Та ещё мразь. Он стоял посреди двух унитазов, до одного из которых не хватило двух шагов, и смотрел на собирающуюся толпу. Он обделался на плитку, из-за чего уже немолодая уборщица выкрутит уши, как делает она с каждым ребёнком, невольно прошедшим по мытому полу. Ленивая шлюха! Кто-то тихо хихикал в стороне. Он узнал это хихиканье и сердце больно сжалось. Даже она была на их стороне, она, она, она. Мерзавка! Кто-то из толпы бросил в него куском туалетной бумагой, что замертво прилипла к грязным брюкам. Ещё кто-то выкрикнул: — Обосранец, обосранец, ты обосранец! Один. Он снова один. … Убийца вырывается из плена воспоминаний, когда что-то щёлкает. Осторожно ощупав корпус пистолета, он успокаивается: палец невольно соскочил и взвёл курок. Видимо, сама судьба хочет, чтобы он вернул долг. В секунду он перескакивает через школьную ограду и оказывается на зелёной лужайке. Сейчас все заняты получением дипломов под громкую музыку, потому его не должны заметить. Бесшумно пробираясь среди кустарников, убийца вынимает пистолет из кармана и снова ощупывает корпус — курок взведён, ему не показалось. Осталось лишь дождаться, когда очередная шлюха сядет на своё место, чтобы быстрее прикончить как можно больше. Они все виноваты. Музыка не прекращает греметь, а общий шум поддерживают остальные, громко переговариваясь и крича очередной бред. Тишины. Тише, ну же!.. И вот всё затихает, тогда как на сцену выходит немолодой мужчина лет 50-ти в сером, почти что траурном костюме. Это был директор школы, которого убийца знал не понаслышке: именно к нему в кабинет ввели грязного, обделавшегося мальчика, что не переставал плакать и звать брата. Директор всё уладил, отпустил мальчика домой и стал часто звать к себе на беседы. Мальчишка, у которого никогда не было друзей, с радостью согласился и был рад дружить хоть с кем-то. Но он не учёл, что за доброту всегда платят телом. Тогда он ещё не понимал этого выражения, что гуляло среди детишек, но запомнил раз и навсегда, когда директор схватил его за волосы и, прижав к стене, стал трогать там, что мальчишки называли «членом», громко смеясь. Мальчик пытался закричать, но потная рука закрыла рот и бо́льшую часть лица. Дышать становилось всё тяжелее и что-то твёрдое большое торкнулось сзади. Что было дальше, убийца не вспомнит — забыл, постарался забыть как страшный сон, который никогда более не должен повториться. И он больше не повторится. Удерживая трясущимися руками пистолет, убийцу несло: запах ели, под которой он сидел, до жути напоминал парфюм директора. Так пахла его рука. Приступ тошноты подступил слишком быстро, а убийца еле успел ухватиться за шаткий стволик, чтобы вывернуть наружу все свои внутренности. Кажется, в луже он увидел свой завтрак в виде яблока и ржаного хлеба. Да, ему это было не нужно. Медленно вытирая рот, убийца старался отдышаться, тогда как толстое лицо уже несколько раз послюнявило пальцы, чтобы в нужное время перевернуть страницу, и только-только собралось говорить. — Уважаемые выпускники, — начал он, — этот год был непростым для вас, но я уверен, что вы все прекрасно с ним справились. Сейчас предстоит ответственный этап — поступление в вузы и университеты, потому я хочу пожелать вам удачи на экзаменах, — здесь он снова смочил пальцы и перевернул бумажку. — Ну и, конечно, вы вступаете в новую жизнь, взрослую жизнь. Начнётся новая, взрослая жизнь, полная приключений и сложностей, но всё такая же интересная и увлекательная! И… э, будьте счастливы. Мы будем снова видеть вас здесь, дома, но уже в преподавательском составе. Удачи! Раздался шквал аплодисментов, и что-то шепнуло на ухо: ПОРА! Убийца вмиг выпрямился, направил дуло на мучителя, что был буквально в пяти метрах. Тот принимал букеты и подарки, не чувствуя, что ему осталось жить пару секунд. Пистолет перестал дрожать в молодых руках именно в тот момент, когда толстое лицо повернулось к нему затылком. Жир блеснул на солнце, а палец решительно надавил на курок. Бахнул выстрел, после которого толстое тело задрожало и замертво свалилось на ступеньки. Кто-то закричал, а кто-то упал от страха. Весело не было никому. Из жирного затылка текла кровь. Толпу охватила паника, она рассыпалась по всей территории. Учителя старались собрать детей в кучи, приказывали остановиться и не волноваться, хотя их лица так и кричали об обратном. Дети — эти шлюхи и ублюдки в платьях и фраках — не слушались и лишь ближе прижимались друг к другу. Все ожидали, ожидали, зная, что вот-вот кто-то может стать следующей жертвой. Убийцу захлёбывали эмоции. Нет, то было не раскаяние, не сожаление и не совесть. Его переполняло НАСЛАЖДЕНИЕ, ведь так просто было избавиться от своей проблемы, только нажав на курок. Убивать оказалось так ПРОСТО. Адреналин ударил в голову, а ноги и руки наполнились решимостью и желанием. Да, всех, всех, всех убить за насмешки и молчаливое участие. Ведь все они НАБЛЮДАЛИ, но ничего НЕ ДЕЛАЛИ. Пистолет хорошо лежит в руке, и убийца выходит из своего укрытия. Он не дрожит, его не стегает холодом — он абсолютно спокоен и холоднокровен, а пистолет выглядит как продолжение его руки. Убийца подходит к жирному телу и спускает в него ещё три пули. Мертвая ткань услужливо принимает в себя заряды, откупаясь от юноши слабыми кровопусканиями. Ещё крови, больше, больше, её должно быть больше! При появлении чудика с оружием толпа охает — и бросается наутёк, обгоняя друг друга, наступая на головы и ноги, рвя платья и брюки, срывая ограду с петель. Ведь у чудика осталось семь пуль, а он ещё три спустил в труп, вот же дурак! Даже снятая и брошенная на землю ограда не помогает, и давку замечает убийца (он слишком долго пялился на алую кровь, потому сейчас очень жалел, что загляделся). Оставшиеся четыре пули он не глядя выпускает в толпу, что буквально проглатывает заряды и выплёвывает лишь два трупа. Сравнительно мало за четыре выстрела. Убийца осматривается: то тут, то там валяются ошмётки платьев и брюк, некогда бывшие отличными костюмами, а сейчас не подходящие даже для роли половой тряпки. Вот будет веселуха, если кто-то придёт голый домой, ведь в школе началась стрельба, верно?! Да. Тела, тела, как много тел! И в чём они? Они в своём же дерьме! Страшно, ой как страшно вам было перед смертью! Бойтесь, бойтесь, ведь вас не пули убили, а люди, их равнодушие! Убийцу душит смех, тогда как до ушей доносится вой сирен. Полиция. Нет, он не намерен сидеть, как отец, которому брат часто таскает передачки. Его отец просто ЖАЛКИЙ, и всё! — Я не буду как отец! — в исступлении кричит убийца, когда руки заламывают и прижимают лицом в грязь. — Не хочу, не хочу, ха-ха-ха! Сердце бьется как сумасшедшее, вперед-назад и резко врезается о ребра. Такие странные чувства, хочется большего! Но руки уже в оковах, и каждое резкое движение все глубже вбивает кожу в металлическую основу наручников. До невозможного больно и приятно. Убийца пытается вырваться, и лицо его на миг искажается в безумном оскале. О нет! Всё не должно закончиться так. Он не попадет за решетку. Нет. Его грубо пихают в машину, придерживают за плечи, вдавливая в спинку сиденья. Лишь бы не выбрался, лишь бы не дергался. «В день проведения выпускного бала ученик школы №4 принёс с собой огнестрельное оружие и устроил стрельбу. В панике образовалась давка…» А он все продолжает, как назло дергает ногами, и смеется, пока кровь от разодранных запястий стекает по пальцам и ладоням, пачкая тёмную обивку. Голову кружит от ощущений, и вот чужая крепкая рука бьет по щекам, пытаясь привести в чувства. Не жаль, ему совсем не жаль. «… 4 человека погибло, среди них 3 выпускника и директор школы…» Не жаль. Тонкая ниточка слюны стекает вниз по губам к подбородку, смешиваясь с грязью. Смех заглушается хрипом, но чудик, желавший смерти своим обидчикам, продолжает что-то произносить. Слова были разнообразны, и в потоке этих слов было сказано многое, но с губ его не сорвалось ни единого доказательства того, что он был вменяем. «… пострадавших в давке 10 человек; среди них двое скончались…» – Ублюдки! Они виноваты, все ОНИ! Пустите, немедленно отпустите. ОНИ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ. НУ ЖЕ! ВСЕ ОНИ! АХАХ-ХА. Его не слышат, старательно игнорируют, а время идет. «… виновного тут же… задержали с поличным…» «… милиция сработала на «ура»…» Вот он уже сидит в следственном изоляторе, вдыхает запах пота и сигарет, от чего тут же морщит нос. Кто-то ходит туда-сюда – он не видит никого, будто ослеп, опьяненный своими действиями. Руки подрагивали, и он косо поглядывал на них, видя застывшую кровь, корочкой прилипшую к тонким запястьям. Часы проходили как минуты, и кто-то даже успел подойти к нему, интересуясь о мотивах преступления. Тупые, тупые! Неужели не очевидно? Надоели! «… общественность негодует, требуя для убийцы высшей меры наказания.»

***

— Люди волнуются и протестуют! Как здесь поступить? — визжит женщина с миниатюрным красным носиком, попутно поправляя съехавшую бретельку бюстгальтера. — Поскорее провести суд, — отвечает ей толстый мужчина. — Суд уже идёт, но адвокат настаивает на психиатрической экспертизе. — Но он же от государства, как он может. — Может, он от губернатора прислан? — Непонятно! Парламент. Здесь с самого утра переполох, а увенчанные сединами головы дымятся от напряжения. В начале дня было совершено массовое убийство, а к полудню стали собираться люди. Все они держали плакаты с яркими лозунгами: "Дайте нашим детям безопасность!", "Запретите продажу оружия!", "Дети не виноваты в ваших ошибках!!" И не похоже было, что толпа скоро рассосётся. Нужно было что-то делать, иначе недовольство и неприязнь могли вылиться в жестокий конфликт. — Нам нужно всё менять! — провозглашает пожилой мужчина. — Поменяем адвоката, отправим на смертную казнь убийцу – и все успокоятся. — Не стоит. СМИ слишком пристально следят за нашими действиями, да и не за убийцу они переживают, а за доступность оружия. — Вилсон, ты, как всегда, понимаешь больше других. — Да, Коралин, так и есть. Человек по имени Вилсон был Вилсон Смит – владелец крупной шоколадной фабрики и так же сети мелких магазинов, разбросанных по всему городу. Его знали здесь по дорогой одежде и неприятному парфюму, близкому к смоле. Но не только это было в нём неприятно: окружающие терпеть не могли его острый язык, готовый ужалить в самый неподходящий момент. Вилсон знал, что его недолюбливают из-за одеколона и язвительности. Ему было даже в радость, что так много людей запомнило его, пусть даже по неприятным ассоциациям. Вилсон Смит сидел в своём кресле так, словно это был трон, и оттуда раздавал приказы. Даже сейчас надменность никуда не ушла. — По законам нашего города, — начал он, — мы не можем убить несовершеннолетнего, даже несмотря на совершенное. Потому я предлагаю упечь его в психиатрическую больницу. Там как раз места полно. Пустует, бедная. А с оружием поступим так: уменьшим его продажи, станем строже контролировать, но только на первые три месяца. Потом, когда траур закончится, мы возобновим продажу. От такой схемы мы больше получим, нежели потеряем. А с губернатором я поговорю отдельно. В зале на несколько минут повисла тишина: все обдумывали слова Вилсона и искали способ уколоть. Но речь его была слишком логичной, чтобы сказать что-то против. — Мы согласны, — кивает всё тот же пожилой мужчина. — Спасибо, Бадди. — Самые здравые мысли говоришь только ты, Вилсон, милый. — Спасибо, Коралин. Смит слегка улыбнулся женщине, что именовалась Коралин Сьют. Она была хороша собой, но остальным нравился только её маленький нос, похожий на пуговичку. И именно это выдавало её: он всегда краснел, врала ли она или же говорила от всего сердца. Эмоциональность женщины не уменьшалась с годами, потому в свои 35 она снова покраснела, стоило дамскому угоднику Вилсону Смиту обратить на неё внимание. — Ну что, коллеги, принимаем? — Да! В тот же день план был приведён в исполнение, а граждане заверены, что поток оружия в их городе будет прекращён.

***

Через три месяца поток оружия был возобновлён, хотя никто этого не заметил. Про убийцу давно было позабыто.

***

Пока одна часть корреспондентов дежурила у дверей парламента, чтобы не пропустить очередной закон или же скандал, другая – расположила свои фотозонты около психбольницы штата Небраска. Именно сегодня распоряжение парламента о заключении стрелка будет приведено в действие. Боясь пропустить что-то интересное, журналисты проследовали за полицейской машиной от самого зала суда до больницы. Именно здесь, как полагалось, убийца оставит оставшиеся года своей жизни. А потому корреспонденты не могли упустить шанс написать хорошую статью о сумасшедшем кошмаре выпускного вечера, за которую с лёгкостью получили бы заслуженные кровные. Из служебной машины показалась непокрытая голова шерифа, чей взгляд сиял от удовольствия. Конечно, ведь убийца не пытался скрыться, а это маленькое происшествие могло даже позволить ему баллотироваться в парламент, именующий себя «Законодательным собранием штата Небраска», в следующем году. Этот мужчина лет 35 всегда носил звезду шерифа, излишне выпячивая грудь, словно эта звезда могла послужить ему щитом. Подтянутое тело, манёвренность и умение прислушиваться к интонациям начальства сделали его шерифом в таком раннем возрасте. Да и небольшой округ столицы – Линкольна – уважал молодого карьериста. А получить нужные голоса было не так и сложно. Потому Джош Мур так легко соглашается дать комментарий местному телевидению. — Тест выявил, что Третий Рейх болен шизофренией. Сейчас он будет проходить курс лечения в психиатрической больницы, где... Журналисты не дослушали доклад шерифа и бросились на очередную игрушку, что сейчас покорно шла за их спинами. Ниспадающие чёрные волосы, опущенная голова и тяжёлая поступь создавали впечатление, что преступник раскаивается в совершенном. Однако одного взгляда на его лицо хватало, чтобы понять обратное: оно выглядело весёлым и никоим образом не печальным. Дай ему пистолет – и он снова сделает это. Бесконечные щелчки камер оглушали, а бьющий в глаза свет от фотозонтов резал глаза холодом. Непривыкший к такому человек мог легко потеряться, словно загнанная в угол хищником жертва. Но убийца не был похож на обычную жертву, боящуюся света и шума; он будто желал этого. Его глаза ликовали, когда их слепила очередная вспышка, а кто-то наступил ему на ногу. Ведь только он в центре. Плотные железные двери открываются и проглатывают убийцу с полицейскими. Фотоаппараты бешено щёлкают и успевают поймать лица нескольких медсестёр и двух врачей. Уже к трём пополудни горячими пирожками расходятся газеты с фотографией на первой странице и броской подписью: «Убийца пойман и определён в психиатрическую больницу штата Небраска, где проведёт бо́льшую часть своей жизни». «… Личным доктором Третьего Рейха назначен СССР, работающий в больнице более 15 лет и неустанно следящий за состоянием своих больных…».

***

— Я не хочу заниматься тем убийцей. — Почему? — У меня полно работы. Я уверен, что нам опять хотят скинуть несовершеннолетнего. Пусть полиция сама с этим разбирается. Полдень того дня выдался жарким не только для сенаторов, но и для работников психиатрической больницы. Как только общественность узнала об убийстве и заседание в парламенте было собрано, на номер обычной психиатрической больницы штата Небраска поступил звонок. На том конце провода был сам губернатор штата, уведомляющий, что каким бы не был вердикт парламента, убийцу доставят к ним. На этом звонок был завершён. — Да он не стал даже меня слушать! — жалуется главврач своему коллеге, мирно выкуривающему вторую или третью сигарету за день. — Они никогда, никогда не спрашивают, могу ли я принять ещё одного или нет, они просто прут их всех сюда! Мне это уже надоело. Главврач – Балдер Хейз – был мужчиной среднего роста и крупного телосложения, за что его прозвали в больнице Бубликом. Сам Бублик не считал себя толстым или же непривлекательным. Часто можно было видеть, как этот невысокий человек с неповторимой харизмой разговаривал с женской частью медперсонала, словно они были его родными сестрами. Каждый раз он перекатывался из палаты в палату и каждого приветствовал «утречка!», после интересуясь жизнью пациента, которого он стационарно лечил. Сейчас же Бублик тяжело вздыхал после каждой затяжки и задумчиво смотрел на горящий кончик сигареты. Коллега напротив мог молчаливо разделять удушающий запах никотина. — Забери ты его, а, — предлагает Бублик, прежде потушив сигарету о дно пепельницы. — Ты любишь возиться с такими случаями. — Я не знаю, понравлюсь ли я ему, — тянет коллега и повторяет движения главврача. — Если нет, то мне придётся уступить место тебе. — О нет, — Бублик неистово замахал руками, — я не хочу ничего об этом слышать. Сам, хорошо? Ты с детьми ладишь. Что-то кольнуло в груди. — Да. — Спасибо, Союз. Коллега главврача – Союз, или же СССР, — равнодушно пожал плечами и вышел из курительной комнаты. Бублик засеменил ногами, чтобы угнаться за громилой. И это не было преувеличением. Союз был доктором с удивительно длинными ногами, что и составляли бо́льшую часть его роста. Но не только это привлекало взгляд: вечно безжизненные и покрасневшие от долгой носки линз глаза, резкие черты лица и исчерченные шрамами руки. О последних Союз всегда рассказывал с улыбкой, но та пропадала, когда нужно было «дописать историю». «Дописать историю» значило в больнице либо вылечить пациента, либо увидеть его смерть. Психиатрия никогда не отличалась особой живучестью среди других пациентов, даже несмотря на все меры предосторожности. Всем когда-то врач «дописывал историю» и прятал её в архив. Жуткая традиция слишком нравилась медперсоналу и самим врачам, потому её не пытались искоренить. Союз отчего-то вспомнил это, когда нового пациента ввели в больницу. Тот был совершенно спокоен и равнодушно осматривал своё новое местопребывание. «Словно ему удалось выбраться», — мелькнула мысль у Союза, но он воздержался. Два медбрата взяли под руки заключённого, словно леди, и повели в нужную палату. Союз хотел было идти за ними, но Балдер остановил его. — Что думаешь на его счёт? — осведомился Бублик. — Ничего не могу сказать, но... ему здесь, кажется, нравится. — Думаешь? — Да, я по взгляду понял. Бублик удивлённо вытаращился на Союза, но вмиг сбросил с себя оцепенение и слегка хлопнул коллегу по плечу. — Да, хорошая интуиция у тебя... Ну, ты знаешь, что делать. Займись им как следует. — Понял. Дождавшись подтверждения, Бублик развернулся и пошёл своей "катящейся" походкой в противоположную сторону. Союз посмотрел вслед этому умному, но упрямому человеку и направился в другую сторону. Подходя, он уже слышал возню и громкую речь, потому не удивился тому, что увидел в палате. — Доктор, у него, кажется, приступ! — обращается к Союзу медсестра. — Смеётся и плачет, стоило нам только зайти в палату. Что-то бормочет непонятное. — Не успели его переодеть? — Нет, он стал кричать и кусать всех вокруг. Вон у Изабеллы синяк на руке. Из-за спины медсестры вынырнула молоденькая девушка и протянула свою руку, где в районе предплечья красовался след от зубов. Союз посоветовал обработать рану и уверил в несерьёзности проблемы. Сам же он давно не сводил глаз с пациента, что ухватился за кровать двумя руками и крепко сжал их, прижавшись к стене. Тот выглядел чуть лучше любого другого постояльца этого заведения, отличаясь только более живыми глазами. В тех страх и азарт смешались и затуманили взгляд, но он остался всё ещё понимающим. — Привяжите его, вколите успокоительное и тогда переоденьте, — распоряжается Союз, собираясь выходить. — Но разве можно больным так сразу... — Он не болен, — бросил Союз, пропуская внутрь медбрата. — Будьте осторожны и не порвите кожу: пациент боится крови. На этом первый визит врача к пациенту был завершён, а потому Союз поспешил покинуть заветную палату. До самого закрытия двери он ощущал на себе тяжёлый взгляд голубых глаз, осознанно смотревших на него.