...

      Перед тем, как юные послушницы увели её в шатер, она повернулась к нему и взяла его смуглую мозолистую ладонь в свои белые руки. Её рыжие волосы пахли травами и подол тонкого льняного платья трепал поднявшийся ветер. Запястья еще не стянули верёвки, но Кьельд знал, что через несколько минут они опутают их, точно змеи, и им больше не придётся ни о чем волноваться. Пока что не придётся. Он смотрел на неё и чувствовал горечь на языке — горечь, какой прежде никогда не было, сколько бы юношей и девушек ни отправляли они к пещерам, где обитала богиня.       — Я буду помнить тебя, — сказал он зачем-то, хоть и знал, что попытается забыть сразу же, как только жертвоприношение закончится.       — Спасибо, — ответила она ему еле слышно и ветер снова стал играть её волосами. Казалось, пока он не закончит, еще можно было постоять близко друг к другу, еще можно было что-то сказать. Но говорить уже нечего.       Фульмар — пропахший грибами и илом старец, и всё же ума ему не занимать. Зачем смущать народ, пользуясь жребием и отнимая у родителей сыновей с дочерями, когда можно отдать в жертву морской госпоже того, кому в этом мире делать нечего? Того, на чьей семье уже много лет лежит тень злых деяний предков? Фульмар выбрал её, одну из потомков Риогана Бессмертного — чтобы смыть позор с рода и умилостивить богиню. Ученицу, молодую друидку. Нынче у неё нет имени. Она стала Невестой Моря.       — Ты тревожишься. Это все чувствуют.       Старый друид стоял рядом, за его спиной, опираясь на посох из темного дерева, и смотрел, как волны беспощадно разбиваются об скалы, как птицы уже гнездятся в расщелинах, словно непрошеные гости, пожелавшие увидеть жертвоприношение.       — Надеюсь, не потому, что она — одна из твоих лучших воспитанниц?       Чутьё Фульмара было верным. Или почти верным. Может быть, он не догадывался о чувствах, что связали его с этой рыжеволосой женщиной без имени. Сейчас это не имело значения — потому что она должна была умереть.       Кьельд смотрел, как две девушки уводят её в шатёр. Они наденут ей на запястья тяжелые золотые браслеты, уберут её голову кожаным ремешком с жемчужно-белыми раковинами и вложат сноп спелых колосьев ей в руки. С этого момента она потеряет для них всякую ценность. Станет куском плоти, который призван задобрить богиню — и этот кусок плоти ни за что тому не воспротивится.       — Не будь ты друидом, — сказал Фульмар, — я бы решил, что ты любишь эту женщину.       Но кто сказал, что нужно кем-то быть для того, чтобы влюбиться? Простым воином, ярлом, пахарем, моряком? Дело ведь совсем не в этом.       Он мог бы отдать в жертву себя вместо неё, но это ничего бы не изменило. Наступит день, когда морской госпоже снова не придутся по нраву принесенные дары и они вновь выберут её, потому что больше ни в ком она не найдёт защиты. Это судьба. Судьбы не избежать.       Морская вода омывала ему ноги, он чувствовал её кусачий холод, а небо над их головами стало серым, почти мрачным.       — Я стоял на том же месте, где будет стоять она, — Кьельд обернулся к нему. — Помните тот день? Вы окунули меня с головой и я думал, что захлебнусь…       -…но ты не захлебнулся. Ты удостоился взора нашей госпожи. Людям дано видеть лишь водное её обиталище, однако в небо мы никогда не сможем взмыть так, как она. Иногда мне грустно осознавать это.       Фульмар помолчал.       — Успокой свою душу, — продолжил он. — Люди приходят в этот мир и уходят. Это большая честь — стать подношением для богини.       Люди приходили и уходили на этом самом месте — на скалистом берегу, у гнёзд чаек, обдуваемые ветром, с волосами, на которых засохла соль. Он помнил младенцев, которых поливали из деревянных чаш, красных, захлебывающихся плачем. Помнил, как быстро они успокаивались, сжимая пухлыми пальцами тонкую веточку. Помнил послушников и послушниц, которые окунались в студеные волны под давлением морщинистой старческой ладони и перерождались, если были того достойны. Он сам прошёл через это. Потом прошла и она, та рыжеволосая женщина. Женщина без имени.       Он слышал её смех из шатра и звон браслетов. Её расчесывали, готовили для богини, а его душа, поддавшаяся словам Фульмара, не то успокоилась, не то наравне с разумом пыталась держаться подальше от всего происходящего. От собратьев, от девушек с сияющими глазами и цветами в косах, ждущих благословения. Но Кьельд не мог сбежать от них. Они окружали его, их становилось все больше и больше. Они пели и радовались, а его умиротворение отдавало скорее печалью и слабостью.       Нет, все же была разница. Существенная разница. Славный воин давно вырвал бы её из рук тех, кто готовит к смерти, и увёз бы далеко-далеко. Но он им не помешает. Друид не должен препятствовать тому, что уже предрешено.       Если и выбирать любовь, то любовь загробную, исходящую от богини — не иллюзию из этого бренного мира.       На мгновение ему захотелось вцепиться себе в горло с руганью, он почувствовал вдруг, что будто бы совершает предательство. Последний взгляд на неё, должно быть, смутил внутри что-то.       А потом он представил её в когтях Мелюзины, увидел красно-зеленую чешую на крыльях, блестящую в свете солнца, и ему даже почудилась благодарная улыбка на лице жертвы. Так правильно, сказал он себе, правильно и почетно.       — Пусть богиня подарит ей быструю смерть, — сказал Кьельд, зная, что Фульмар еще рядом.       Старый друид ничего не ответил, но оба знали, что госпожа предпочитала медлить и смаковать человеческое мясо.       Она парила где-то там, среди серых туч, взмывала вверх и с такой же стремительной скоростью бросалась в море, а может, скрывалась под мрачными сводами сырой пещеры, поджидая обещанное. Ей было не до их бед, как любому другому божеству. Они могли лишь смиренно ждать, когда Мелюзина обратит на них свой милостивый взор.       Он услышал мерный стук шаманских барабанов, обернулся и снова увидел её — рыжеволосую, белую, звенящую золотом. Золото обвивало её запястья, звенело на тонких лодыжках, поблескивало меж грудей, а сама она слегка горбилась, неся в руках сноп пшеницы. Босые ноги ступали по камням легко и уверенно, хоть он и знал, что она чувствует боль. Но вскоре всё это станет ничем. Для неё и для них.       — Ты отведёшь её к пещерам, — Фульмар положил ладонь ему на плечо. — Слышишь меня, Кьельд?       Он лишь едва кивнул. Увидел, как она бормочет что-то неслышно, одними побелевшими губами. Люди вокруг завернулись в меха, женщины набросили на плечи шали, прячась от холода, но она стояла перед ними в легком платье и ветер грыз её беспощадно.       Её окунули в воду трижды, друиды запели на языке прадедов, обходя её по кругу, а он стоял и молился Мелюзине. Молился, чтобы та приняла эту женщину в свой рай, обняла её своими мощными чешуйчатыми крыльями и не терзала её слишком жестоко. Пусть род очернён, сама жертва жила праведно — за что же ей мучения?       Он вдыхал запах соли, но в носу и в глазах предательски щипало. Фульмар заговорил:       — Пусть богиня примет тебя в свои небесные чертоги. Пусть не будешь ты там обделена её любовью. Пусть уйдёт пятно позора с твоей семьи. И пусть повезёт тебе встретить своих предков. Да не исчезнут они в черных адских глубинах.       Кьельд остановился перед ней, держа в руке пучок горящих трав.       — Земная твоя жизнь заканчивается, но начинается другая.       Её взгляд был помутненным. На секунду ему захотелось взять её за руку.       Но он не осмелился.       Терпкий сладковатый дым окутал её, она закрыла глаза, а потом Фульмар ритуальным ножом сделал на её ладони глубокий надрез.       — Госпожа морей, дочь небес, прими мою душу! — сказала она, опуская голову. Она стояла перед ним, но уже не существовала для него. Остались только воспоминания. Кьельд помнил её мягкую, быструю поступь. Её яркие глаза. Её заботливые ко всему живому руки. Он старался не думать об этом, держался столько времени — и вот оно снова настигло его. Удушающее, липкое чувство страха, как если ступаешь на неверную тропу.       Как может дорогой тебе человек в одночасье стать ничем? Видно, не так уж это и невозможно.       Её отсутствующий взор ничего не говорил. Руки в тяжелом золоте намертво вцепились в колосья, испачканные кровью. Мокрые рыжие пряди спутал ветер. Она не произносила ни слова. Больше не могла произнести. Не имела права. В этом немом, бледном, точно призрак, создании тяжело теперь было рассмотреть хоть что-то знакомое, что-то важное и уж тем более что-то любимое.       Он расправил плечи, глядя на неё, и сказал:       — Иди за мной.       Когда она сделала шаг, безвольно следуя за ним, он в сотый раз пожелал истечь кровью вместо неё. Только понимал, что этого никогда не произойдет.