Иначе никак

Ночь. Тусклый свет монитора мягко обрисовывал лица. Звонок в Discord не отключался. Они просто были рядом — через экраны, километры, время. Иногда молчали. Иногда скидывали мемы. И вдруг — Серёга, почти машинально, не глядя, кидает стикер. Мультяшный человечек, табличка в руках: «А можно… ну… минет?.. 😳» Он даже не посмотрел на экран — боялся. Потом медленно поднял взгляд. Ксюша — с приподнятой бровью. Молчит. Улыбается уголком губ. А потом пишет: — Хочу. Серьёзно. Он застыл. Потом прошептал: — Ты меня убиваешь. Она отвечала спокойно: — А ты… знаешь, как долго я держала это в себе? Они включили камеры. Это было не про извращения. Это было про доверие. Про то, чтобы не быть чужими. Даже в этом. Серёга полулёжа, волосы растрёпаны, взгляд слегка потерянный. Майка съехала, оголяя грудь. Он не улыбался — просто смотрел. Ксюша — в тишине. Домашняя кофта, растрёпанные волосы, чуть запавшие щёки. Глаза блестят — в них не стыд, а любопытство. — Я не знаю, как… — тихо сказал он. — Просто не отворачивайся, — ответила она. — Я не хочу быть одна в этом. Ксюша медленно легла набок. Камера осталась рядом. Она слегка приподняла край кофты, открыв часть живота. Пальцы дрожали, когда она дотрагивалась до себя. Сначала — просто касание по коже. Медленное. Волнительно. Потом чуть ниже. — Серёж… — прошептала она. — Смотри. Только смотри. Он слушался. Не отводил взгляда. Рука легла на низ живота. Затем — ниже, под резинку штанов. Он двигался осторожно, будто боялся сорваться. Она касалась себя. Медленно. Иногда замирала — но не от страха, от волнения. Глаза стеклянные, губы приоткрыты. Словно случайно — вырвался первый стон. Тихий, словно дыхание споткнулось. Она не закрыла рот — не стала сдерживаться. Он тихо выдохнул, закрыл глаза на секунду. Когда открыл — его рука уже двигалась. Медленно, но с усилием. Он едва заметно покачивался в ритм, подстраиваясь под неё. — Ты... такая, — выдохнул он. — Боже… ты такая настоящая. — А ты — мой, — прошептала она. — Даже когда далеко. Пальцы Ксюши ускорились. Губы дрожали, дыхание сбивалось. Сначала просто тяжёлое — потом короткие выдохи, потом уже не выдох, а стон. Настоящий. — Бля… — только и сказал он, сжав пальцы сильнее. Его движения стали рванее, но не грубые. Он замирал, чтобы не спешить. Грудь ходила ходуном. Вены напряглись на шее. — Я… не могу остановиться, — простонала она. — Не надо, — прошептал он. — Я с тобой. До конца. Ксюша выгнулась, её ноги сжались. Пальцы не останавливались, она вся дрожала. Голова откинулась на подушку, и из груди вырвался ещё один, чуть громче стон — сладкий, приглушённый, срывающийся на вздох. Серёга двигался быстрее, рука уже почти на автомате. Он глядел в камеру, в её глаза — как будто через них всё происходило. Финальный толчок, сильный выдох, резкое напряжение — и остановка. Он чуть не выронил телефон. Но не отключился. Она лежала. Щёки красные. Дыхание — будто только после бега. Глаза наполовину закрыты. Но он видел: счастье. Настоящее. — Я… никогда… так не чувствовала себя живой, — прошептала она. — А я никогда не чувствовал, что нужен, — ответил он. — Спасибо. Они не выключили звонок. Не прятались. Не оправдывались. Они просто были рядом. И засыпали — с камерами, дыханием, улыбкой. Впервые — не одиноки.