Мама, я больше не мешаю. Ты можешь спать...

      Мне пятнадцать.       Я живу в доме, где крик не вызывает реакции, а слёзы не вызывают сочувствия. Здесь боль – привычный звук, как капающая вода или скрип ступеней. Здесь каждый вечер похож на суд. Только приговор всегда один…       Когда мне было одиннадцать, умирал отец. Болезнь сжирала его медленно. Сначала он просто начал уставать, потом кашлять, потом лежать всё больше. Последние месяцы он не мог подняться с кровати, и я часто сидел рядом, читал ему вслух или просто молчал. Он держал меня за руку, и в его ладони ещё была сила. Он шептал, что я сильный, что теперь я мужчина в доме. Что всё у нас будет хорошо.       Он умер ночью. Без звука. А я сидел рядом и не понял, в какой момент это случилось.       Через два месяца Наталья (я всё реже называю её мамой) вышла замуж. Её лицо было спокойным, будто ничего страшного и не происходило. Она сказала:       – Славик надёжный. Нам всем нужно стабильность.       Но под «нам» она имела в виду себя.       Славик появился как буря, которая не шумит. Он сразу стал здесь хозяином. Не спрашивал, не вникал, просто делал. Забрал кресло отца, вбил крюк для своей куртки, закрыл дверь в старую кладовку, где были мои детские вещи…       Он не любил меня с первой секунды. Это было видно.       Он не смотрел, он оценивал. А потом начал ломать.       Первый раз он ударил меня за то, что я не ответил на вопрос. Я задумался, и он разозлился.       – Ты издеваешься? – и кулак в живот.       Я согнулся, не успел выдохнуть, как пошёл второй. Наталья в этот момент натирала пол на кухне. Не обернулась. Просто сказала:       – Ты сам довёл. Надо было отвечать нормально.       Потом были другие поводы: за то, что я забыл вытереть обувь; за то, что в шкафу носки сложены криво; за то, что утром не поздоровался.       Он выливал на меня остатки злости, как из грязного ведра. Мог схватить за шею и толкнуть на стену, прижать лбом к холодильнику, стискивать руку, пока не останутся фиолетовые отпечатки пальцев.       Он делал это молча, методично, как будто я плохой прибор, который надо отремонтировать грубой силой.       Наталья в это время гладила бельё или смотрела в окно. Она будто жила в другом доме. Иногда говорила:       – Ты стал невыносимым. Раньше ты был нормальным.       Она не била. Она была холоднее. Смотрела сквозь. Не обнимала. Не задавала вопросов. Даже когда я шёл хромая или с разбитой губой.       Она могла поставить еду на стол и уйти. Могла пройти мимо, когда я лежал на полу. Я не знаю, было ли в ней что-то когда-то.       Юлия... Моя сестра. Ей семь. Маленькая, тонкая, со светлыми волосами и тёмными глазами, которые становятся большими, когда ей страшно. Она живёт в комнате, где всё ещё висят бабочки на стене, где куклы сидят в ровных рядах.       Славик её не трогает. Он даже не разговаривает с ней. Просто игнорирует.       Но она всё видит. Каждый раз, когда он бьёт меня – я знаю, она за дверью. Иногда слышу, как она дышит сдержанно, пытается не всхлипывать. Потом, вечером, она подходит ко мне. Иногда молча кладёт рисунок. Иногда приносит бинт из аптечки. Иногда просто садится рядом.       Я не знаю, как она живёт в этом доме. Ей ведь тоже страшно. Но она не отстранилась. Она любит.       Она единственная, кто знает, что я живой. Я держусь ради неё. Только ради неё.       А ночью он зашёл, когда я спал. Просто спал. Не сказал ни слова, не сделал ничего.       Он открыл дверь и стоял над кроватью. Потом вдруг выхватил меня, как мешок, и бросил в стену. Я ударился плечом, соскользнул на пол, не успев понять, что происходит.       – Ты, мразь, опять снился мне, – закричал он и начал бить ногами по рёбрам, по спине, по шее. Я свернулся. Он матерился. Плевал.       Я не кричал. Просто стонал, едва дыша. Кровь текла из губы, лицо опухло.       Когда он ушёл, в доме снова стало тихо. Только я лежал, сжавшись, и чувствовал, как дрожит всё тело.       Мать не пришла, но я и не ждал.       Всё тело горело. Но мне уже было всё равно. Я понял: эта ночь – последняя. Я не хочу просыпаться снова в мире, где я просто мясо для его кулаков, где мама отворачивается, потому что я ей неудобен, и где даже боль не сигнал, а фон.       Я оставлю Юле записку. Я написал её в тетради: Юлечка, сестра. Ты хорошая. Ты светлая. Не верь, если тебе скажут, что ты плохая. Не будь, как они. Если ты когда-нибудь захочешь меня обнять, просто закрой глаза, я рядом. Они убили меня не ударами. Бездушием. А я просто хотел быть. Хотел, чтобы кто-то любил меня; просто так. Но здесь для этого не осталось воздуха. Пусть они теперь живут в настоящей тишине. Без меня.             Сегодня ночью, когда они уснут, я пойду в кладовку. Там раньше стояли мои машинки, книжки, рисунки, и мой любимый плюшевый слоник. Теперь там будет мой конец.       Я возьму верёвку. Я давно её видел, она пыльная лежит на верхней полке, завязанная в кольцо. Её хватит.       Я не боюсь. Я устал.       Я сделаю всё быстро, тихо. Чтобы Юля не проснулась. Чтобы Наталья не успела включить свет. Чтобы Славик не успел даже выругаться. Мама, я больше не мешаю. Ты можешь спать...