Глава 2. Рудники

      Душегубка Огняна Решетовская спала и во сне хотела есть. До тошноты, до боли в утробе. Голод мучил её постоянно — когда спала и когда бодрствовала, когда мыла проклятое золото и когда собирала пальцем последние крупицы каши со стенок мятой оловянной миски. Голод проникал в беспокойные сны о тех, кого она убила и кого потеряла, делая эти сны ещё страшнее.       За последние два года она не ела досыта ни разу. Суровая военная зима в заснеженных лесах без огня и припасов яствами не баловала, два плена у ифритов и вовсе прошли в голоде. Даже когда перед самой победой раненую и истощённую Огняну освободили, вволю тоже не кормили, нельзя было. А победного пира для Решетовской так и не случилось. Зато случились золотые рудники.       Снедь на княжеских приисках давали исправно и по совести, исходя из того, какого весу каторжанин. Чуть меньше, нежели требовалось для сытости — полагалось, что так осужденные и ожидающие Трибунала работать будут лучше. Вот только для отощавшей за долгий плен у ифритов Огняны Решетовской это значило бы верную гибель. Но погибать за здорово живёшь она не намеревалась. Огняна была душегубкой, а душегуб — воин особый, о нем не зря добрая слава проложена.       Всегда ведьмаки и изредка люди, наученные убивать, спасать и воевать как никто другой, душегубы почитались среди склавинов наравне с княжичами. Сызмальства оставившие родной кров ради сложной ратной науки, они знали лишь одну семью — дружину, лишь одно дело — ратное, лишь одну судьбу — землю родную беречь. Они росли с оружием в руках, и к возрасту становились настолько искусными в волшбе и войне, что один душегуб стоил троих витязей. Душегубов любил простой люд, уважали княжичи, побаивались бояре.       Решетовская была проворной от природы и умелой по научению. Славный наставник Елисей Иванович положил не один год, чтобы сделать доброго воина из хилой, мелкой девчонки, какой он встретил её семь лет назад.       Огняна снискала славу знатной дружинницы: в ратных подвигах — лютой, в братстве душегубском — верной, в волшбе — умелой. Она прошла войну и два ифритских плена. Пережила позорное заключение под стражу вместо рушников под ноги и лилейника во славу головы её светлой, как полагалось победителю. И уж умереть от голода на княжих рудниках в ожидании Трибунала она точно не могла себе позволить. Вот потому почти каждую ночь, едва отдышавшись от привычного кошмара о минувшей войне, Огняна выходила на промысел.       В ту ночь над рудниками стояла мёртвая, недобрая тишь, и в тиши этой Огняна открыла глаза, борясь одновременно с кошмаром и невыносимым голодом. Глухая рябиновая тьма гуляла над горами беззвучными молниями. Было черным-черно — когда бы не далёкая гроза, не разглядеть ни самих рудников, ни глинобитных лачуг, где ютились каторжане, ни широкой речки, стишавшей здесь ход.       Решетовская с трудом задержала рвущееся дыхание, заставляя себя сделать один долгий выдох вместо дюжины коротких и трудных. Ещё и ещё, пока не уймётся сердце. Ей приснился плен, и умоляющие глаза сестры, и красный от крови снег, и мужская рука в нём.       Не думать, не вспоминать, не давать излиться горю — так её учили. Елисей говорил: когда совсем туго, когда вот-вот упадёшь — делай и не думай. Ни о прошлом, ни о будущем, ни о том, как тебе плохо. Делай что угодно, только не стой на месте. Остановишься — мысли тебя одолеют, одолеют и погубят.       Огняна с силой потёрла лицо, прогоняя остатки сна. Она потом отгорюет своё — когда Смарга, великое пламя справедливости, её оправдает. Когда она получит всё обратно — доброе имя славной душегубки, своё место в строю и Елисея, живого и невредимого. Нужно только подождать. Её учили ждать, думать и побеждать. Справится, не впервой.       Решетовская встала с кучи соломы, переступила несколько каторжан, спавших вповалку на полу, и дошла до подслеповатого окна, выходившего на восток.       — Куда ночь — туда и сон, куда ночь — туда и сон, куда ночь — туда и сон, — проговорила одними губами старинный заговор.       — Что ты колобродишь опять, убивка мерзопакостная, — протянул недовольный женский голос из темного угла. — Что ни ночь — спасу от тебя нет.       Решетовская крутнулась на месте злым волчком, но сдержалась в самый последний миг — очередной драки ей сегодня недоставало.       — Рот закрой и спи, — ответил вместо Огняны старый витязь Жихарь, что лежал у самой двери. — Сама народ и полошишь.       В ответ ему что-то ещё проворчали, мальчишеский голосок шикнул на всех сразу, и снова стало тихо. Огняна легким шагом пробралась между товарищами по несчастью и села на кучу соломы Жихаря, у самых его ног. Удобнее расправила сорочку, подкатала штанины. Оперлась на стену спиной, убрала с лица отросшие волосы, некогда неровно обкромсанные ножом, и принялась ждать. Полыхнула беззвучная молния. Рябиновые ночи — когда есть только молнии, без грома и дождя — коварные ночи.       В этой лачуге их было только двое таких — дружинников в ожидании Трибунала.             Остальные даже, кажется, и волшбы не имели. Это были обычные люди, не ведьмаки. Мирные поселяне. Огняну обвиняли в убийстве таких же. Всякий знает, что душегубы, хоть и уважаемы более прочих, но и опаснее диких зверей. Этим ничего не станет положить людей десятками, когда будет такая потребность. У Огняны её не было, а обвинение имелось.       Она знала, что Жихарь не спит. Он вообще спал мало, всё больше смотрел в окно безучастными мёртвыми глазами. Жихарь всё всегда делал одинаково обречённо — и Огняну защищал, и товарищей по каторге хоронил, и прихлопывал надоедливую муху ловкой, но безвольной рукой.       Дружинники, что прозябали на рудниках, были по большей мере одинаковыми — без причины тревожные, без повода взвинченные, они могли застыть посреди работы и в ужасе понять, что на плечах нет кольчуги, а у пояса — меча. Их глаза в тревоге метались по товарищам, по вершинам гор, не несущим никакой опасности. Их дыхание срывалось, и даже надзорщики не пускали в ход кнуты и отворачивались. Кошмары и непрошенные, горячей волной накатывающие воспоминания молчаливо роднили ратников — не меньше, чем прежде роднила одна лепёшка на четверых.       Жихарь же был другим. Он не стонал от ночных кошмаров, как ненавидимая всей лачугой Решетовская. Долго смотрел в окно и ничего не помнил о войне, будто умер давным-давно.       Огняна теперь до чертей боялась стать такой же — пустой, безвольной, не-живой. Она без конца пускала в ход острый язык и жилистые руки, вгрызалась в скудную жизнь на рудниках, будто злобная куница в хилое куриное горло. Склавины победили в войну, но война победила Жихаря. Огняну она победить не должна. Никогда не должна!       — Спят, — прошептал Жихарь полчаса спустя, когда дыхание каждого каторжанина в лачуге стало ровным и глубоким.       Решетовская, не поднимаясь на ноги, выкатилась за дверь в прохладную осеннюю ночь. Молнии прожигали беззвучную темень, и обойти сонных вартовых сегодня ей было проще, нежели когда-либо. Огняна куницей шмыгнула мимо дозора и беззвучно упала под стену кладовой, пережидая новую молнию. Отодвинула тяжелый камень, протиснулась в щель. Убрала с дороги корзину с одуряюще пахнущим хлебом и ободрала в кровь пальцы, приваливая камень обратно.       Воровать из кладовых следовало осторожно, и потому в корзину с хлебом она даже не заглянула. Когда бы обнаружили пропажу, которую невозможно списать на крыс и мышей, стали бы искать виноватых. А что её искать, наглую душегубку? Голодную тощую каторжанку, мелкую настолько, что без особого труда протискивалась в узкую щель? Третья лачуга от ручья, солома у северной стены, между насильником и той повитухой, что втыкала иголки в роднички нежеланным чадам!       Мешки с крупами и сусеки с мукой пахли теплом. В кромешной тьме Огняна без труда нащупала пшено, наспех развязала мешок и отправила в рот целую горсть, не проронив ни зёрнышка. Из корзины репы она потянула одну небольшую, сунула под истрёпанную старую сорочку. Два крохотных кусочка вяленого мяса сунула за щёки, будто леденцы. Жадно съела горсть квашеной капусты из открытой кадушки. И в поблекшей тьме увидела невозможное — поеденный мышами кусок хлеба. Огняна немедленно упала на пол рядом с хлебом, покрошила ногтем надкусанный бок, чтобы было неотличимо от мышиной грызни, и всыпала в рот пахнущее помётом и шерстью крошки. Прожевала. Заставила себя остановиться. Тщательно отряхнулась, вернулась к лазу в стене. И только отодвинув камень, поняла — она просчиталась по времени, сильно и жестоко. Над горами занимался рассвет, а, значит, на рудниках начиналось движение — вставали надзорщики и повара. Огняна беззвучно выругалась. Наставник Любомир Волкович заставил бы её за такой промах отжиматься две сотни раз. Ах, как это было обидно три года назад, в душегубском-то стане! В настоящей жизни последнюю дурную отметку ей поставит стрела. Или петля, что вернее.       Решетовская вернула на место репу. Не вспомнила ни одного заговора, который мог бы сейчас спасти.       — Жива, помоги, — пробормотала она и отвалила камень.       От кладовых до речки было ближе, чем до её лачуги, и решение пришло само собой. Огняна отбежала в сторону, так, чтобы казалось, будто она держит путь от лачуги, и, ни от кого не таясь, бросилась со всех ног к воде, согнувшись пополам и тяжело, надсадно кашляя.       — Эй, куда это ты до подъёма, юродивая? — крикнул вслед вартовой, но Решетовская только руку подняла — мол, да не сбегаю я, и закашлялась ещё сильнее, почти задыхаясь.       Она вбежала в холодную осеннюю воду, зачерпнула горстями прозрачные струи и вылила себе на темную макушку. Плеснула на лицо и снова тяжело закашлялась. — Скоро, кажись, и эту зарывать придётся, — бросил вартовой подбежавшему на его крик товарищу. — Да оставь ты, куда она побежит-то такая…       Тьма серела, и молнии таяли в светлеющем небе. Труба сыграла подъем. Огняна дрожала в ледяной воде, вытирая ладонями бледное лицо с острыми размашистыми чертами. Волшба, или, как ещё говорили, утробный огонь, берёг волшебных от мелких хворей и холода, и потому каторжане умирали не часто. Но всё же доходящая девица не была здесь диковинкой, и вартовые ушли каждый в свою сторону, оставив Решетовскую без присмотра.       На пороге хижины стоял Жихарь. Глядел на идущую к нему мокрую Огняну и качал седой головой. Наклонился, по-отечески одёрнул её мокрую растрепавшуюся рубаху.       — Решетовская, — угрожающе прогремело над их головами. — Долго бегала. Поплохело-то тебе ещё затемно.       Её сосед по соломе, косой на один глаз Чеслав стащил с плеча старенький засаленный рушник — невиданное здесь богатство! — и поднял с земли камень. Завернул в полотенце, покрутил в руке на манер кистеня.       — Я тебя покрывать не стану, — сказал Чеслав, поглядев на остальных каторжан, что толпились в лачуге за его спиной. — Ни тебя, ни старичка твоего. А проучить возьмусь.       Решетовская даже удивилась — он и вправду задумал испугать душегубку таким нехитрым оружием? Или, удачливо снасильничав дюжину девиц, что были без волшбы и ратной науки, обманулся росточком да тонкостью Огняны? Да среди душегубов и мельче её встречаются. Побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто думает быстрее и лучше.       Ведьма засмеялась — звонко, нахально. И прыгнула первая, вырывая полотенце из руки Чеслава раньше, чем он закончил замах. Ударила ногой по коленям, увернулась от пудового кулака, подсекла тяжелого противника под колени с другой стороны, ударила в живот и, наконец, уронила каторжанина на землю, прыгнув ему на спину. Закрутила полотенце вокруг шеи Чеслава и натянула. Пусть не так сильно, как могла прежде, и всё же достаточно, чтобы напугать своего поединщика.       — Только тявкни, — предупредила она его на ухо ласковым злобным шепотом. — Ты не первый у меня будешь. Я умею убивать долго и тихо.       Не справившись с накатившей яростью, Огняна ударила Чеслава лбом о каменистую землю и поднялась, горделиво расправив плечи. Длинный меч вартового остановил её, прижавшись острой кромкой к горлу.       Лихое упоение слетело с Огняны разом, одно упрямство осталось в сверкающих глазах и вскинутом подбородке. Её лицо всегда было упрямым, даже когда она печалилась.       — Гляди-ка, Тихомир Богданович, рано мы с тобой девочку хороним, — недобро сказал вартовой.       — И кашлять позабыла, — вздохнул второй. — И чего её теперь, к начальству, что ли?       — Не, глядеть на неё будем, — рыкнул первый. — Ну что, своими ножками пойдёшь, али помочь?       Она хмуро отвела от своего горла меч, не порезав обветренную ладонь. Неуверенно улыбнулась Жихарю и пошла с вартовыми.       Тотчас на рудники влетели всадники, разогнав кучку каторжан, что шла к реке умываться. Осадили лошадей, прогарцевали по кругу.       — Шельма Ростислав Изяславович! Решетовская Огняна Елизаровна! Викулич Велеслава Ершовна! Яблоков Иван Никитич! — прокричал гонец во главе конников. — В Трибунал!       Радостный, светлый смех Огняны Решетовской звонким эхом рассыпался над приисками.              В столичном Трибунале было тихо и торжественно. Светлые занавески, которые то и дело задувал в зал теплый ветерок первых осенних дней, отвлекали судью, но необъяснимо радовали подсудимую. Огняна сидела на непокрытой скамье, и внутри у неё клокотало предчувствие свободы. Плевать на страшное обвинение, на навет, на послухов, что оговорили её и не запнулись. Пришёл час спросить у Смарги, виновна ли Огняна Елизаровна Решетовская. Она виновной не была. А Смарга никогда не ошибается.       Никто не мог сказать доподлинно, что есть Смарга. «Смарга суть справедливость», — говорили летописи. Созданная волхвами тысячу лет тому назад, она вобрала в себя искры от огнищ всех склавинских племён, и потому считалась непреклонной и безгрешной. Весь волшебный мир держался на вере в непогрешимость Смарги. Великое пламя, волшебная сущность, невидимая и непостижимая, она вершила правосудие руками судейских волхвов, проявляя свою волю через цвет огня и камней, полотна или воды. По-разному можно спрашивать Смаргу о том, виновен ли подсудимый, но ответ её неумолимо точен.       Ветер подул особенно сильно, взметнув занавесь до самого потолка. Глава Трибунала, длинноволосый старый волхв с цепкими глазами, махнул стражникам задёрнуть тяжелые полотняные занавеси. Те послушались, и музыкой для Огниного уха звякнули кольчуги.       Решетовская едва заметно дёрнула уголками губ и опустила глаза. Исцарапанные мозолистые руки разгладили мягкую кожу заношенных душегубских штанов, заправленных в её единственные сапоги. Скудная одежда и тусклые волосы, некогда криво отрезанные, а сейчас отросшие почти до плеч рваными прядями, придавали ей вид калики перехожей, и это обмануло бы всякого, кто не глядел ей в лицо. Потому что чёрные глаза Огняны Решетовской горели так непокорно и дико, что от них можно было поджигать костры.       Согласно правилам Трибунала, в первый день волхвы выслушали объяснения подсудимой и рассказы послухов. Во второй, сегодня, полагалось в полной тишине вопрошать Смаргу и выносить приговор.       Дважды уже воззвали к её безусловной справедливости, и дважды Смарга не ответила. Решетовская смотрела на огонь в руках волхва и не дышала. Белое пламя — свободна, черное — виновна, наказание определять волхву. Огонь в ладонях судьи был солнечно-желтым. Смарга почему-то никак не могла решить, виновна душегубка Огняна Елизаровна или нет.       Огняна все рассказала. Из какой дружины, кто воевода, как воевала, когда и сколько была в плену, как была освобождена и как добралась до столицы через четыре дня после победы и ещё у ворот была задержана дозорными. Ничего не утаила, нигде не солгала.       Волхв отряхнул с пальцев почти погасший желтый огонёк. Скривился, глядя на обвиняемую. Она не нравилась ему — неприятная, жестокая девочка. Девятнадцать лет, полтора десятка мертвяков на счету, ни на маковое зерно совести. Вчерашняя юнка, выкормыш княжича Глинского. Безжалостный, кровожадный ребенок с нахальными глазами. Огняна, не дрогнув, рассказала Трибуналу о том, как резала горло спящим ифритам и упорно отрицала, что могла поднять руку на мирного. Этот судья вынес много приговоров, дружинников на скамье перед собой повидал всяких, и знал — эта могла.             Ничто не ломает так, как война.       Волхв посмотрел на свои пустые ладони, сделал быстрое движение пальцами, и костерок зажёгся вновь, и снова жёлтый – третий раз за сегодняшнее заседание. Подумал и кивнул писарчуку:       — Зачитывай приговор.       Писарчук схватился за бумаги и затянул хриплым голосом:       — Душегубка Огняна Елизаровна Решетовская обвиняется в ослушании приказу и убийстве мирных поселян из деревни Стрижовки.       Солнечный луч, протолкнувшийся в зашторенное окно, озолотил копья стражников, замерших у стен, посеребрил их кольчуги, и пополз дальше по залу под заунывное чтение:       — Было установлено, что на второй год войны в месяце лютом душегубка Огняна             Решетовская самовольно оставила дружину Елисея Ивановича…       Темные Огнины ресницы взлетели вверх. Гордость и ненависть схлестнулись, и, будь они мечом, писарчуку снесло бы голову. На второй год войны в месяце лютом Решетовская попала в свой первый плен близ Синеграда. По чести попала, раненая не смогла удержаться верхом на разгорячённой, рвущей удила лошади. Но Елисея Ивановича не было в зале Трибунала — ни его, ни кого другого из её дружины не отыскали за пять месяцев. Некому подтвердить, что в плен взята, некому.       …Может, потому что никого не осталось?..       Она думала об этом все вчерашнее заседание и всю ночь.       — В первом месяце весны того же года Решетовская присоединилась к дружине верховых Ратибора Глебовича и в бою применила волшбу о мертвой земле в деревне Стрижовке.       Огняна не знала такой волшбы и деревни не знала.       Они не нашли Елисея. Как можно не найти прославленного душегуба, воеводу и наставника? Нет такого ратного, кто о нём бы не знал!       — Как нам сообщили послухи…       Елисей пришёл бы к ней, не мог не прийти. На рудники не пробился — туда и мышь не проскочит, но здесь, в столице, он не мог не прийти! Она оставляла его тяжело раненым в холодной избе на краю неизвестной деревни. Не выходили? Не справился?..       Володя. Есения. Любомир Волкович, так вовремя подоспевший в последнем бою. Нет, ни за что. Если они погибли, на рудники дошла бы весть. Там с новоприбывшими приходили всякие рассказы — и как Младлена Дамировна в плен угодила со всей дружиной, и как её выкупили, и как предательница Полянская под гибель целые отряды подводила. О том, что не стало прославленных воевод Елисея Ивановича и Любомира Волковича, кто-то да сказал бы.       Но не пришли же!       Волхв покачал головой, когда пламя на его ладони дрогнуло.       — Душегубке Решетовской была отправлена весть о том, что в деревне только женщины и дети ниже тележного колеса, и принято решение не нападать. Решетовская ослушалась приказа…       Огняна презрительно скривилась — «отправлена весть», надо же. Будто она воевода какой. Тот, кто писал на неё навет, в бою, видимо, ни разу не был. Но Смарга не ошибается. Смаргу нельзя обмануть.       На ладони у волхва все ещё желтело пламя. Рядом качались весы с белыми и черными камнями. Огонёк в ладони судьи принялся менять цвета. На весах мелькали и исчезали камушки. Маленький камень, большой камень, белый язычок пламени, чёрный язычок пламени. Солнечный луч старательно ощупал лицо обвиняемой — скулы, брови, изломанные к вискам, чуть воспалённые глаза, ввалившиеся щеки. Огняна не отрываясь смотрела на судейскую руку. Пламя правосудия то вспыхивало в ладони судьи, то гасло.       Белые и черные камни справедливости появлялись и исчезали на чашах стоящих перед ним весов. Белые, чёрные, белые, чёрные.       — Огняна Елизаровна Решетовская… — начал другим тоном писарчук, подводя итог, и ведьма подобралась, вцепилась в лавку пальцами. Ноги напряглись, готовые нести её прочь отсюда, лишь только огонёк станет белым. Домой, в казармы — искать его, искать их всех.       Ладони судьи сверкнули ярко-черным пламенем.       — Признается виновной…       Пламя вскинулось выше, ещё выше. На Огняну дохнуло тошнотворно-сладким запахом, и пляшущая чернота обвинительного огня отразилась в испуганных глазах душегубки.       — И приговаривается к высшей мере наказания.       Черный булыжник перетянул белый на весах. Хмурый стражник взял из угла чёрную секиру и воткнул в стену — чтобы все видели, какое было принято решение. Девчонку, прошедшую войну с луком в руках, признали виновной и выволокли из зала навстречу приговору.