Эпилог

***

Эта глава будет пополняться разными историями, которые не входят в основной сюжет. Их можно считать альтернативными вариантами развития событий.

Дни, которые пахнут золотом и лаймом.

Утро начиналось не с парадов, не с грома шагов, не с призывов к войне. Утро начиналось с её дыхания на его груди. С мягкого света, пробивающегося сквозь шёлковые занавеси. С её руки, потянувшейся за медом. С его пальцев, снявших с неё прядь волос. С запаха тёплого хлеба, фруктов, душистого кофе и оливкового масла. Они завтракали рядом, босиком, в лёгких одеждах. Астрея всё ещё в ночной тунике, Аскеладд — с непокорной причёской, в тонкой рубахе, которую он так и не научился правильно застёгивать. — Сегодня ты с Константином? — Хочешь подкинуть мне ещё десяток бюрократов? — усмехался он, запивая вино. — Хочу, чтобы ты знал, кто здесь паук, а кто муха. — Это была угроза? — Нет. Это был комплимент, — отвечала она, целуя его в висок. Днём Астрея исчезала в потоках документов, указов, пергаментов, бесед. Иногда Аскеладд сидел рядом — размышляя, уточняя, споря. Иногда уезжал вместе с Константином — встречаться с послами, решать земельные споры, осматривать казну, вникать в ритмы великой Византии. В залах совета его уже не воспринимали как чужака. Он не давил на авторитет. Он был тем, кто говорил мало — но, когда говорил, его слушали. — Он не похож на нас, — однажды пробормотал один из старших. — Поэтому я его и взяла, — бросила Астрея, не поднимая глаз от указа. — Среди змей должен быть один волк. После заседаний — сад. Там, где вечерами стояли тени колонн, а над фонтанами витал аромат жасмина и влажного мрамора. Астрея прогуливалась, чуть приподняв подол, Аскеладд рядом, руки за спиной, с лёгкой насмешкой в глазах. — Не думал, что доживу до того дня, когда стану прогуливаться среди мрамора, а не крови, — бросал он. — И что лучше? — Здесь пахнет тобой, а не смертью. Ужин — всегда вместе. Даже если день был тяжёлый, даже если она молчала, а он устал. Они ели в личных покоях — без слуг. Лишь свечи, серебро и вино. Астрея присаживалась к нему ближе, ела немного, больше смотрела. А он — разрезал мясо, подливал ей, пробовал её блюда, мимолётно касаясь руки. А потом — ночь. Её волосы, распущенные и пахнущие благовониями. Его плечи, сильные и расслабленные. Она — с книгой, читающая ему легенды о царях, павших за любовь и власть. Он — рассказывающий ей о сражениях в проливах, о детстве, о женщинах севера, которые никогда не плакали. — Ты любил кого-то до меня? — однажды спросила она. — Меч. Потом — море. Потом — тебя. И тогда ночь переставала быть временем отдыха. Она становилась временем дыхания, тел, страсти. Не яростной, не торопливой — уверенной, глубокой, крепкой. Как у тех, кто больше не нуждается в словах, чтобы чувствовать. Как у тех, кто слишком долго был один. И, наконец, понял, что нашёл дом.

Предложение короны.

Прошёл почти год с того дня, как их корабль вошёл в золотую гавань Константинополя. Теперь имя Луция звучало не как чужое. Оно появлялось в документах, звучало в залах совета, передавалось шёпотом от одного дворянина к другому — то с уважением, то с тревогой. Он больше не выглядел чужим. Его одежда — византийская, но с северным акцентом. Его речь — ясная и точная. Его поступь — твёрдая. Даже Константин теперь спорил с ним на равных. Ночью он всё ещё держал её за талию, дышал в её шею и говорил шепотом, как и раньше. Но днём он уже не был просто её любовником. Он стал её правой рукой. И это видели все. Астрея сидела в своём любимом павильоне — полукруглом, с видом на море. На ней было простое платье из светлой ткани, без золота, без венца. Лишь глаза оставались прежними — глазами императрицы. Аскеладд подошёл, сел рядом. Без брони, без плаща. Он взял вино, отпил, не глядя на неё. Молчание между ними было как тишина перед бурей — не неловкое, а наполненное. — Знаешь, — сказала она наконец, — у нас с тобой уже давно не осталось «ты — север, я — юг». Он чуть склонил голову. — Я думала об этом, — продолжила она. — О нас. О людях, которых ты уже подчинил себе — словом, умом, а не мечом. — Ты хочешь к чему-то подвести, — сказал он спокойно. — Да, — кивнула она. — Я хочу спросить тебя… Она повернулась к нему лицом. — Ты стал частью этой империи. И ты не просто советник. Ты — мой выбор. Я не говорю о страсти. Я говорю о будущем. — Астрея… — Если я однажды умру — кто продолжит мою политику, мою силу, моё видение? Кто защитит империю, если не ты? Она сделала паузу. Потом заговорила тише, как будто боялась сорваться: — Я хочу, чтобы ты стал не только моим мужчиной, не только моим стратегом. Она взяла его руку. — Я хочу, чтобы ты стал императором. Чтобы мы разделили империю, корону, власть. Как равные. Как два крыла одной птицы. Он молчал. Ветер трепал его волосы. Море шуршало внизу. — Не ради власти, — добавила она. — А ради того, чтобы ты остался. Чтобы мы правили не только ночью, в моих покоях. А днём — во дворце, на картах, в народе. Вечно. Она ждала. Не как императрица. Как женщина, которая впервые в жизни поставила сердце на весы с короной. — Ну? — наконец выдохнула она. — Что ты скажешь? Аскеладд не ответил сразу. Он взглянул на её ладонь, лежащую поверх его, затем перевёл взгляд на море. Ветер тянул за собой волны, как будто и в самом деле ждал, что скажет он — северянин, варвар, чужак… или уже не совсем чужак? Он медленно выдохнул и вдруг усмехнулся: — Во-первых, Астрея… я почти уверен, что ты меня переживёшь. Она удивлённо хмыкнула, но он продолжил с той самой хищной полуулыбкой, в которой всегда сквозила и ирония, и проницательность: — Ты видела, какие у меня волосы? Я уже седой как альпийская вершина. Да и жил я жизнью такой, что половина нормальных мужей с таким прошлым давно в Вальхалле пируют. Так что, скорее всего, я отправлюсь туда раньше тебя… если, конечно, местные боги византийские пустят северного пса туда, куда пускают императоров. Астрея улыбнулась, но глаза оставались внимательными. Он видел в них напряжённую надежду. Она играла всерьёз. — А если без шуток… — продолжил он, медленно, но уже без насмешки, — ты только что предложила варвару, сыну рабыни и северного вождя, не просто место рядом с троном… а сам трон. Он поднял её руку и, как бы между делом, коснулся губами её пальцев. — Я не думаю, что во всей истории найдётся второй человек, кто посмел бы такое предложить. И это… — он сделал паузу, — честь, которую я не ищу, но не могу отвергнуть, не солгав тебе. Он выпрямился. Его взгляд был как меч: прямой, немного суровый, но чистый. — Я останусь с тобой. Не потому, что ты императрица. А потому что ты — ты. Я не стремился к власти. Но если рядом с тобой мне суждено стать тем, кто правит… я стану. И если уж судьба подарила мне твою руку — я не отдам её никому. Ни империи, ни интриганам, ни богам. Он снова посмотрел в её глаза, и теперь уже без смеха, без отстранённости, без игры. — Но знай: я не буду императором за тебя. Я стану императором с тобой. Только так. По-северному. На равных. До конца.

День золота.

День начался не с солнца — с музыки. Уже с рассвета Византия пела: трубы, лютни, флейты, звон колоколов на храмах и барабаны у городских стен. В этот день рождалась не только Астрея — рождалась сама Империя, как будто заново, как будто каждый житель от моря до гор чувствовал, что живёт при великой правительнице. Площадь перед дворцом была украшена драгоценными тканями и гирляндами из лавра, роз и золотых листьев. По улицам шли процессии. Детям раздавали сладости, воины получали двойной паёк, бедным жителям столицы — лепёшки, масло, виноград и тёплое вино. Фонтаны лили воду, пахнущую мятой и розой. Из заморских стран прибыли послы — из Египта, Персии, из далёкого востока, даже из Аль-Андалуса. И, разумеется, приплыл и он — король Кнуд, уже уверенный, зрелый, окружённый своими людьми, но всё ещё склоняющий голову перед ней — Императрицей Востока. Вечер. Пир. Золотой зал сиял как звёздное небо, опрокинутое в мраморе. Фрески, канделябры, изысканная посуда, блюда из всех уголков света. Мёд из фракийских холмов, миндальное молоко с островов, голуби с гранатами, запечённые ягнята, вина из Эфеса. Музыка, танцы, подарки — тяжёлые ларцы с драгоценностями, свитки с поэмами, редкие меха, сандаловые статуэтки, даже экзотические животные. Астрея сидела на троне в центре зала. Её наряд — словно бы сотканный из света, золотой, но не тяжёлый, а переливчатый, как солнечная рябь. Плечи её покрывала лёгкая накидка, расшитая мелким жемчугом, а за спиной — пурпурный полог, символ власти. По правую руку от неё — Аскеладд. В византийской одежде, но с северным плащом и поясом, украшенным скандинавским узором. Он молчал большую часть пира, наблюдая, будто издалека. Но все знали — он теперь один из самых влиятельных мужчин Империи. Под конец вечера, когда в зале стало тише и музыка стихла, Астрея встала. Зал сразу замер. Она взглянула на всех — на послов, на вельмож, на жрецов, военачальников, друзей… и на него. — Сегодня… — начала она, — день моего рождения. Но и день, когда рождается новое. Её голос был твёрд, но не громок — ей не нужно было кричать. Императрица, которой подчинялись по велению сердца, а не только по долгу. — Я долго шла одна. Как правительница, как женщина, как дочь великой империи. Но теперь пришло время разделить этот путь. Византия всегда была величественна. Но теперь она будет не только прекрасной… она будет сильной. Потому что рядом со мной стоит тот, кто стал её частью, хоть и родился в землях иных богов и других песен. Она протянула руку Аскеладду. Он поднялся, и зал ахнул — не от неожиданности, а от того, что это стало реальностью. — Я решила. И пусть это услышат все народы, все короли и императоры, все враги и союзники. Она оглядела гостей. Там, среди них, Кнуд встал первым — и склонил голову с улыбкой. Следом за ним — Константин, вельможи, послы. Пир стал легендой. Но главное сказали не тосты и не речи. Главное было в том, как она смотрела на него, и как он взял её руку. А дальше — только будущее. Где Византия будет править миром, не одна, а с ним. В зале уже выстроилась вереница: знать Византии, купцы, послы, представители дальних земель — каждый приносил дары, преклонялся, говорил речи. Но как только зазвучали шаги Кнуда, тишина будто стала глубже. Он шел неторопливо, с той мягкой, почти кошачьей грацией, что приходит с годами и властью. На нём была тёмно-синяя туника, обшитая серебром, плащ с вышитым знаком волка — он выглядел по-королевски, но без пафоса. Он остановился в нескольких шагах от трона и, по протоколу, низко склонил голову. — Императрица Востока, — сказал он, — в дар тебе от Дании — лучшие меха севера и дичь с островов, где зима бесконечна, но охотники по-прежнему верны традициям. Пусть эти меха греют тебя, как греет твоя доброта тех, кого ты приняла как своих. Астрея встала. Её шаг был лёгким, но решительным. Она подошла к нему — и, к изумлению многих, в зале, обняла его. Нежно, но без излишней сентиментальности — ровно настолько, насколько могла себе позволить Императрица. Но Кнуд почувствовал: это не политика, не жест — это было по-настоящему. — Спасибо, король Кнуд. — Она чуть улыбнулась. — Пусть твои земли процветают, и пусть ты всегда будешь помнить: двери Византии открыты для друзей. Кнуд сдержанно кивнул, но в его взгляде появилась тёплая искра. Он немного приблизился к Аскеладду, и уже тише, но с заметным восхищением сказал: — Никогда не думал, что увижу день, когда Аскеладд, викинг, что жил по стали, станет тем, кого будут звать Императором Востока. — Твой путь... — Кнуд взглянул сначала на него, потом на Астрею. — …вдохновляющий. Не каждый может отринуть былое и стать кем-то по-настоящему великим. Аскеладд слегка усмехнулся, но в его взгляде не было ни гордости, ни дерзости — только покой. — Великая империя делает великого человека — если он готов заслужить это. Они не обнялись — но их рукопожатие было крепким, долгим. Мужчины, которые шли разными путями, но пересеклись — не случайно. А Кнуд, уходя от трона, ещё раз оглянулся на них — на новую власть мира, мужскую и женскую, холодную и горячую, как лед и пламя. И впервые за долгое время в его душе зрела зависть. В просторном зале, отдалённом от общего гула и музыки, пламя камина отбрасывало мягкий свет на золотую посуду и узорчатые ковры. Здесь не было чужих глаз — только свои. Астрея, Аскеладд, Кнуд и Константин. На низком столе чередой стояли кубки, кувшины с вином, керамика с фруктами и яствами. А рядом — самодельные шахматы, что Константин пытался собрать с чужой настырностью. — И всё-таки, — сказал он, залпом осушая бокал, — это лучшее из всех решений, что ты приняла, императрица. Он кивнул в сторону Аскеладда, потом фыркнул: — Даже если он староват. — Он не стар — он выдержан, как хорошее вино, — парировала Астрея с ухмылкой, не глядя, наливая ещё вина Аскеладду. — Тогда пей, выдержанный воин, — Кнуд протянул ему кубок, уже пошатываясь. — За короны. Твою и мою. Кто бы мог подумать? Аскеладд поднял кубок, коснулся губами, но пил медленно. — Я тоже не думал. Особенно в те дни, когда мы бродили по холмам и мерзли в снегах, а ты был просто… мальчишкой с ангельским лицом. — Мальчишкой, которому ты спас жизнь, — напомнил Кнуд, и взгляд его стал на мгновение яснее. — И Астрея тоже. Если бы не вы... — О, не начинай, — Константин отмахнулся. — Давай лучше о хорошем. Ты, Кнуд, теперь завидуешь? — Он усмехнулся, будто только ждал, чтобы это сказать. Кнуд усмехнулся пьяной, добродушной улыбкой. — А то! Всегда считал, что Астрея — самая прекрасная женщина на этой земле. Он посмотрел на неё с почти мальчишеским восхищением. — Я бы рад был соединить наши короны... но, боюсь, опоздал. Он тебя перехитрил. Астрея рассмеялась, тепло и искренне, опустив локоть на стол. — Не перехитрил, Кнуд. Просто дождался, пока я сама решу. — Всё же, — Кнуд покачал головой, — вот я, король целой Дании… а всё равно завидую. Завидую тому, как вы смотрите друг на друга, даже когда не говорите ни слова. Это… Он помолчал, хмыкнул и добавил: — Это настоящая власть. Не то что короны. Аскеладд не ответил. Он просто посмотрел на Астрею. Долго. И с такой ясностью в глазах, что даже полупьяный Константин решил промолчать. Тот вечер был их собственным праздником. Без политики. Без ролей. Только четверо тех, кто прошёл вместе пламя, лед и кровь, и теперь мог себе позволить вечер — живых. Когда смех немного поутих, Аскеладд, поставив кубок на стол, облокотился на локоть и обратился к Кнуду с ленивой полуулыбкой: — Ну, а как там Дания, король? Ты давно не писал. Как дела на севере? Кнуд на мгновение посерьёзнел. — Тихо. Насколько это возможно. Люди едят, торговля идёт, налоги собираются. Даже англичане начали проявлять покорность. В Йорке вырастили храм, почти как я хотел. Он говорил размеренно, но Аскеладд… наблюдал. Он знал Кнуда слишком хорошо. Говорил тот о храмах, но глаза его каждый раз возвращались к Астрее — пусть и мимолётно, будто случайно. Когда Астрея вставала налить ещё вина, когда смеялась над глупой шуткой Константина, когда поправляла длинный рукав своего золочёного платья. Аскеладд слегка наклонил голову, и в уголках его губ мелькнула тень ироничной улыбки. Он вспомнил, как мальчишка Кнуд когда-то смотрел на Астрею с тем же выражением, только теперь взгляд стал глубже, печальнее — и сдержаннее. Но суть не изменилась. Он был влюблён. Всё ещё. — А что с Ирландией? — небрежно бросил Аскеладд, прикрывая усмешку. — Ты же собирался их либо разорить, либо жениться на их королеве, я уж не помню. — Ни того, ни другого, — усмехнулся Кнуд, отхлебнув вина. — Слишком упрямая королева… и слишком большая любовь к собственной земле. Аскеладд переглянулся с Константином, тот только вскинул бровь. Но никто не поднимал темы напрямую. Астрея, будто ничего не замечая, продолжала спокойно беседовать, вставляя свои замечания о положении торговых путей, о поставках из Галлии и новых купцах с Востока. Но Аскеладд… он знал. Видел. И, в глубине души, это его даже забавляло. Он наклонился ближе к Кнуду, положил руку на стол и, будто случайно, полушёпотом бросил: — Можешь смотреть, Кнуд… Но, боюсь, поздно пытаться украсть солнце, когда оно уже освещает другой берег. Кнуд напрягся, но затем медленно кивнул — и чуть улыбнулся. — Знаю. Но даже с берега приятно на него смотреть. Аскеладд кивнул. Он уважал Кнуда. И в этот момент понял — это чувство не помешает ни завтрашней политике, ни тому, что будет дальше. Аскеладд сидел в полутени, откинувшись в кресле, с кубком вина в руке. Золотистые огни свечей отражались в его спокойных, выжидающих глазах. Он не вмешивался в беседу — сейчас он был зрителем. Астрея смеялась, легко касаясь плеча Кнуда, когда он в полу шутку рассказывал о неловком визите саксонского посла. Её голос был звонким, живым, она будто светилась под блеском драгоценных украшений и огней. Кнуд ловил каждое её движение, отвечал мягким тоном, чуть склонял голову ближе, словно в надежде продлить эти моменты. Но для Астреи всё это было — как дыхание. Естественное. Невинное. В её глазах Кнуд был тем самым юным принцем, которого она когда-то спасала от смерти и беспомощности, сражаясь за него в политических шахматах Дании. Она видела в нём того, кто нуждался в её поддержке, в её вере. Именно поэтому… она ничего не замечала. Не замечала, как глубоко смотрел на неё Кнуд, как пальцы его замирали в воздухе, когда она отворачивалась, как тёплая печаль пряталась в его улыбке, когда она отходила ближе к Аскеладду. Аскеладд… он не ревновал. Он понимал. Понимал, как легко можно влюбиться в Астрею — особенно когда она рядом, когда она смеётся, глядя прямо в глаза, когда касается плеча, не подозревая, что её прикосновения остаются на коже как клеймо. Он наблюдал, как она наливает Кнуду ещё вина, как касается его руки, улыбаясь почти по-матерински — и видел, как Кнуд почти не дышит в этот момент. Как потом опускает взгляд. Собирается, пьёт, старается не выдать себя. И Аскеладд вдруг уловил в себе странное чувство. Не жалость. Нет. Скорее… горькую иронию. Он знал: для Кнуда — это останется мечтой. А для него — реальностью. И всё же… В этой мечте, в этом взгляде Кнуда, была часть прошлого. Та самая часть, через которую они все прошли. Война. Кровь. Страх. Молитвы. Когда Астрея наконец вернулась на своё место, рядом с Аскеладдом, он чуть наклонился к ней и тихо, почти невесомо сказал: — Ты так легко зажигаешь огонь в людях, что сама не замечаешь, когда кто-то сгорает рядом. Астрея удивлённо взглянула на него, не до конца поняв, о чём он. А он только посмотрел на Кнуда и снова усмехнулся. Мягко. С пониманием. И с сожалением. Они вышли из бокового зала через скрытую арочную дверь, отделанную слоновой костью и золотыми вставками. Гул праздника остался позади, а перед ними простирался узкий коридор, ведущий вглубь дворца. Потолок был низким, стены выложены древним византийским камнем, который впитывал тишину как ткань воду. Астрея шла вперед уверенно, крепко держа Кнуда за руку — её пальцы были прохладными и решительными. Кнуд слегка запнулся — не от ступеньки, нет, от себя. От того, что вся она была здесь — рядом, так близко, что он слышал аромат её волос, чувствовал её тепло через тонкую ткань. Он не был мальчишкой. Он был король. Но рядом с ней… снова становился тем юным принцем, которого она вела через снег, через смерть, через интриги — прямо к жизни. — Куда мы идём? — выдохнул он с лёгкой улыбкой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Покажу тебе кое-что, что почти никто не видит. — Она обернулась через плечо, её взгляд блестел в полумраке. — Даже послы редко сюда попадают. Но ты ведь не просто посол, правда? Он смущённо усмехнулся. — Нет… Я, кажется, пленник. Твоих… чар. Астрея рассмеялась. Искренне, тепло, без флирта — и это ещё сильнее ранило его. Они вошли в круглое помещение с высокими сводами. Оно было похоже на древнюю купольную сокровищницу. На стенах — мозаики времен Юстиниана, тайные символы, изображения древних императоров, героев, битв, солнца, львов, ангелов. По центру — небольшой водоём, из которого струился свет — снизу, как будто кто-то зажёг солнце под мрамором. — Это Зал Света, — сказала она. — Я прихожу сюда, когда устаю. Здесь всё напоминает, зачем мы живём, зачем ведём эти бесконечные сражения за мир, за страну, за людей. — Это прекрасно, — прошептал Кнуд, не в силах отвести взгляд. Но говорил он не о мозаиках. Она повернулась к нему — и снова улыбнулась. Её пальцы легко легли на его плечо, потом — чуть ниже, на грудь, подтверждая свою мысль, свою шутку, что-то, сказанное прежде. Плечи Кнуда будто задрожали под этой короткой лаской. Он не выдержал: — Астрея… — он выдохнул её имя, как молитву. Она подняла на него глаза. Тёплые, внимательные… и — непонимающие. В них была нежность, но не та, о которой он мечтал. Она всё ещё не видела. Или — не хотела видеть. Она думала, он просто тронут моментом. Что это всё — память, восхищение, благодарность. А он… дышал ею. Всё его сердце стучало сейчас только ради неё. Но она, не заметив, отпустила его грудь и отошла на шаг, глядя на водоём. — Видишь? — тихо сказала она. — Всё так зыбко. Но стоит нам остаться рядом, и всё это — становится крепким. Настоящим. Он кивнул. И тоже посмотрел на воду. Словно пытался утопить в ней свою любовь. Аскеладд стоял в тени у арки, где мозаики переходили в полуосвещённый коридор. Он не вмешивался. Он наблюдал. Его глаза были прищурены не от подозрения — от весёлого недоверия. Сколько он знал Астрею, он уже умел читать её язык — не только слов, но жестов, взгляда, интонации. Обычный мужчина мог бы решить, что она сейчас флиртует с Кнудом: как держит его за руку, как улыбается, как прикасается к груди в порыве смеха, как близко стоит, не замечая, что для другого это уже слишком близко. Но Аскеладд знал лучше. Она не флиртовала. Она просто была счастлива. И в этот миг — по-настоящему. Вся её жесткость, вся императорская выучка — слетели, и осталась та Астрея, которую он однажды увидел за пламенем сражений. Тёплая. Живая. Заботливая. А Кнуд… бедняга. Аскеладд видел, как юный король разрывается изнутри. Как в нём бушует целый ураган чувств, а лицо тщетно пытается удерживать царственное спокойствие. Видел, как у Кнуда дрогнули губы, когда Астрея коснулась его плеча. Как он чуть не закрыл глаза от прикосновения её пальцев к груди. Как в его горле застряло слово — имя? признание? — и не осмелилось выйти. Аскеладд скрестил руки на груди, опершись плечом о холодный камень. На его губах расплылась усмешка — спокойная, почти отеческая. — Бедный мальчишка, — пробормотал он себе под нос. — Не от вина ты краснеешь, Кнуд… а от невозможного. Он знал — ничего не будет. Ни измены, ни тайных взглядов, ни шагов за спину. Астрея была честна — даже в своей непосредственности. Она видела в Кнуде всё ещё того принца, ради которого она когда-то пошла против короля, рискнула всем. Для неё он остался кем-то родным, близким, но — не мужчиной. Но Кнуд... Он был мужчиной. Влюблённым. Горящим. Глупо храбрым. Аскеладд снова усмехнулся. В глазах его играли искры. — Что ж, хоть кто-то здесь ещё помнит, каково это — быть юным. Лунный свет стекал по стеклянным аркам теплицы, как расплавленное серебро, заливая дорожки, лепестки и тонкие мраморные колонны мягким холодным сиянием. Воздух был наполнен ароматами ночных цветов, каплями росы и... чем-то неуловимо интимным. Астрея вела Кнуда по белоснежным дорожкам, огибая фонтаны и раскидистые цветущие заросли. Она говорила — про цветы, про редкие сорта, про тайных садовников Востока. Её голос звучал как шелест лепестков, мягко и неспешно. Кнуд слушал — но уже почти не слышал. Он не мог оторваться от её образа — от сияния её кожи в лунном свете, от движения её губ, от тяжести волос, касающихся обнажённых плеч. Он пошутил. Нарочито громко. Астрея засмеялась и мягко ударила его по руке. Он поймал её ладонь — и она не выдернула её. Он продолжал держать. Она продолжала говорить. Кнуд уже не играл. Его пальцы скользнули к её запястью, а другой рукой он провёл по её волосам, аккуратно, почти с благоговением. И снова — она не остановила. Её взгляд был светлым, почти мечтательным. Возможно, она не замечала, что он делает это как мужчина, влюблённый до боли. А может — делала вид, что не замечает. Чуть поодаль, в тени арок, стоял Аскеладд. Он не двигался. Его лицо было спокойным — почти. Лишь глаза напряжённо следили за каждым их жестом. Нет, это не была ревность. Не то чувство, что жалит, что разрушает. Скорее — жгучее желание. Он видел, как кто-то другой касается её. И видел, что она позволяет это. Пусть по-дружески. Пусть по наивности. Но позволяет. И в нём сжалось что-то первобытное. В этот миг он хотел не политики, не титулов, не власти. Он хотел её — не утончённую византийскую императрицу, не властительницу, а женщину. Ту, которая по вечерам смеётся, прижимаясь к нему. Ту, что шепчет ему на ухо на древнем языке. Ту, что сражалась, любила, падала и поднималась. И он хотел сейчас. Прямо здесь, среди роз и фонтанов, у этих чертовых мраморных колонн, забрать её обратно себе. Чтобы она забыла, кто такой Кнуд. Чтобы вспомнила, кто такой он — Аскеладд. Он шагнул из тени. — Кажется, вы увлеклись, — сказал он негромко, но голос звенел, как клинок, выхваченный из ножен. Астрея и Кнуд обернулись. Кнуд вздрогнул. Астрея посмотрела — и в её глазах мелькнула искра узнавания. Она поняла, что он видел. И, возможно, что чувствовал. Улыбка тронула уголки её губ. Но это была уже не та улыбка, что для Кнуда. Это была улыбка для него. Великий зал затих. Поздний час окутал дворец тишиной и свечным мерцанием. Астрея и Кнуд шагали медленно, по коридору, где от стен отскакивал мягкий свет факелов. Её шаги были лёгкими, но грациозными. Его — почти осторожными, будто он боялся нарушить сон империи. Они дошли до дверей. Стража вытянулась, почтительно склонив головы. Астрея остановилась и посмотрела на Кнуда. Он не сразу решился. Но всё-таки приблизился и обнял её. Тихо, сильно. Не как подданный. Не как союзник. Как мужчина, который когда-то мечтал — и не перестал мечтать. Он вдохнул её аромат. Восточные масла. Легкая горчинка вина. Запах её кожи. Она не отстранилась. Только коснулась его волос, как мать могла бы — но с той нежностью, которая путает разум. Потом её ладонь легла на его щеку. Она улыбнулась. Улыбнулась так, что Кнуд забыл, как дышать. Так, что во имя этой улыбки он мог бы… да, отдать всё, что имел. Даже Данию. Даже своё имя. И когда он уже думал, что это конец, она потянулась — и мягко, как будто ветер коснулся — поцеловала его в щеку. — Спокойной ночи, король, — прошептала она. Он остался стоять, ошеломлённый, а она медленно повернулась. За её спиной — Аскеладд. Он не сделал ни шага. Но в его взгляде горел огонь. Не ревность. Не гнев. Желание. Она была великолепна. Она знала это. Она чувствовала это. И она хотела именно такой быть — сейчас — для него. Платье обтягивало её бедра и грудь, его тонкая ткань внизу при каждом шаге шевелилась, словно дразнила. Аскеладд смотрел, как она приближается. Видел, как искрится её кожа в свете факелов, как отражается огонь в её глазах. Он не мог больше. Жар бил по телу, в паху туго и болезненно натянулась ткань штанов. Он физически чувствовал, как его желание рвётся наружу. Астрея подошла к нему, не отводя взгляда. — Идём, — сказала она, голосом, в котором было всё: и команда, и обещание. — Ты слишком долго ждал. Астрея только успела прикрыть за собой дверь, как Аскеладд, не сказав ни слова, подошёл и обнял её, крепко прижимая к себе. Она почувствовала, как напряжены его руки, как тяжело он дышит, будто сдерживал это слишком долго. — Ты… — начала она с лёгкой улыбкой, но не успела договорить: он поцеловал её. Сначала резко, почти с упрёком, потом — медленно, глубоко, будто только этим поцелуем мог передать всё, что не сказал на балу. Он провёл руками по её талии, скользнул вверх по спине, а потом — мягко, но решительно, снял с неё тяжелую накидку, оставляя её в тонком платье, что переливалось от света масляных ламп и луны за окнами. — Знаешь, — прошептал он, целуя её шею, — как же ты красива. Так красива, что я удивлён… как ты не поняла: то, что я сейчас делаю, Кнуд бы сделал на моём месте. Если бы мог. Но не смог. Астрея усмехнулась, запустила пальцы в его волосы и потянула его к себе: — Я всё поняла, Аскеладд. Но выбрала тебя. Он осторожно поднял её на руки и отнёс к постели. Сбросив с себя всё, что напоминало ему о дне и о мире снаружи, он укрыл их обоих мехами. Там, в темноте, среди мягких тканей, он был только с ней. Без титулов. Без прошлого. Без войны. Он целовал каждый изгиб её тела как молитву. Она отвечала ему той нежностью, что всегда была в её голосе, но теперь раскрылась и в прикосновениях. Они не спешили — как будто в эту ночь для них остановилось время. Их дыхание, сердца, движения — всё стало одним. Никаких обещаний, только истина. Он принадлежал ей. И она знала это. После того как их дыхание выровнялось, а жара страсти начала утихать, Аскеладд лежал, прижав Астрею к себе. Его рука лениво перебирала её волосы, а губы — почти касаясь уха — шептали: — Скажи мне… правда ли ты поняла, что Кнуд влюблён в тебя? Уже давно. Видимо, с той самой первой встречи. Астрея, не открывая глаз, медленно повела пальцем по его груди. Она улыбнулась едва заметно, но не от удовольствия, а скорее от печального знания. — Я… начала догадываться. Но не сразу. — Она слегка приподняла голову и посмотрела на него, голос стал мягче. — В те первые дни, когда он был ещё только испуганным принцем. Я была для него чем-то недостижимым — светом, за который можно было держаться, чтобы не утонуть. Я это чувствовала. Но тогда… это было просто необходимость. Я не могла позволить себе видеть больше. Аскеладд молчал, его взгляд был устремлён в потолок, но рука всё ещё гладила её по спине. — А теперь? — негромко спросил он. Астрея прикрыла глаза. — Теперь я вижу всё. И мне его даже жаль. Он, красив, умен, и станет великим королём. Но я не могу дать ему то, чего он так отчаянно хочет. Потому что всё, что у меня есть… — она поднялась немного, провела рукой по его щеке, — я уже отдала тебе. Аскеладд усмехнулся и чуть покачал головой. — С ума сойти… — выдохнул он. — Ты когда-нибудь осознаешь, как звучит это из уст императрицы? — Возможно, — мягко ответила она. — Но сегодня я просто женщина, которая любит мужчину. И да, — она легонько чмокнула его в губы, — это ты. Аскеладд закрыл глаза, и на его лице появилось то редкое выражение — не циничной усмешки, не воинского напряжения, а тихого, спокойного счастья. — Значит, Кнуду придётся это пережить, — шепнул он. — Хорошо, что у него крепкая воля. — А у меня — крепкие объятия, — ответила Астрея, прижимаясь к нему крепче.