Глава 2. "Вихрь с когтями".

Квартира встретила его тишиной. Дверь с характерным щелчком закрылась за спиной, и Брайан остался один на один с гулкой, плотной яростью, что пульсировала в груди. Он прошёл по прихожей, не снимая обуви, и пнул кроссовок, что валялся у стены. Обувь ударилась о ножку стула и со стуком отлетела в сторону, оставив после себя немую иллюстрацию его настроения. Брайан был зол. Зол так, как давно не был. Он прошёл в кухню, не включая свет — окна всё ещё пускали внутрь тусклый закатный отблеск. На автомате открыл холодильник, вцепился в холодную банку пива, с шипением сорвал кольцо. Пенистая горечь выступила на краю жестянки, и он сделал жадный, шумный глоток. Слишком тяжело. Он опёрся локтями о стол и замер, ссутулившись, как будто гнулось не тело, а душа. Всё внутри кипело. Она. Чёртова Виктория Крыжова. Из всех людей, что могла появиться в его жизни снова — именно она. Ввалилась, как торнадо, со своим акцентом, нахрапом, широкой спиной и этим... грёбаным смехом. А теперь ещё и притворялась. Всё это время. Он с ума сходил, пытаясь вспомнить, а узнала ли. Догадывается ли. А она, оказывается, знала. Просто играла. Играла, как раньше. Как в школьные годы, когда могла ударить словом — а потом ржать, как будто это не больно. Только теперь уже не мальчик перед ней стоял. Не тот застенчивый, с вечно исцарапанными руками и исписанными тетрадями. Он отпил ещё. Глубже. Дольше. Пусть сгорит. Пусть провалится всё в горечь хмеля. Он прошёл на балкон. Вышел босиком — даже не заметил, как носки прилипли к полу. Встал у перил. Город внизу жил своей жизнью: окна светились, проносились машины, кто-то смеялся вдалеке. Он слушал, как вечер течёт между домами, и пытался дышать. Пытался отпустить. Но лицо Виктории стояло перед глазами. Её глаза — наглые, карие, чуть прищуренные. Её голос: "Ты не изменился... Как был ботаником, так и остался..." И тот миг, когда она осеклась. Когда поняла. Когда впервые — за столько лет — в её голосе появилась не насмешка, а… растерянность. Страх. Вина? Он выдохнул. Долго. Медленно. Хмель ударял в голову, но не уносил тяжести. — Дерьмо, — тихо сказал он сам себе. И пригубил снова. Телефон зазвонил так резко, что Брайан вздрогнул, пролив немного пива на майку. Он с раздражением посмотрел на аппарат — старый, стационарный, с витым шнуром и треснувшей пластиковой панелью. Почти никто не звонил по нему в последние годы, разве что мама — по привычке, будто обожала этот архаичный способ связи. Он тяжело вздохнул, встал с балкона, прошёл на кухню, снял трубку, уже готовясь услышать её мягкий голос с типичным вопросом "Ты ел сегодня?". Но вместо него — чужой, до боли знакомый. — Э, не клади трубку сразу, ладно? Он застыл. Сердце на мгновение оборвалось, как будто кто-то толкнул его в грудь. — …Что?.. — выдохнул он, уже зная, кто это. — Это я, Виктория. Не вешай трубку. Ну... Что за чёрт?.. Он не сказал ни слова — просто с глухим, металлическим щелчком повесил трубку. Рука дрожала. Не успел он отойти и на шаг, как телефон снова ожил. Резкий звон, будто комар над ухом, будто издевка. Он уставился на него. Проклятый аппарат будто дразнил его, издавая тот самый настойчивый, терпкий звук, который лез прямо в мозг. Он поднял трубку — снова повесил. Снова звонок. — Да иди ты… — выдохнул он и нажал рычаг. Третий звонок. Потом четвёртый. Он почти почувствовал, как ярость снова ползёт по спине, как по позвоночнику бегут мурашки. Он прикусил губу. Хватит. Всё. Бесит. На пятом звонке он выхватил трубку с таким движением, будто собирался швырнуть ею в стену. — Чего тебе надо?! И откуда ты узнала мой номер? — голос вышел глухим, срывающимся. На другом конце провода — пауза. Потом: — Коллега дала твоя. Эта… Келли. Ты вроде нормально с ней общаешься… Брайан сжал трубку так сильно, что костяшки побелели. — Ты серьёзно сейчас?.. — прошипел он. — Ну а что мне делать было? Ты ж убежал. Я как идиотка стояла там. Он молчал. Слышал только её дыхание. Неровное, будто она ходила туда-сюда. Или нервничала. — Я… — начала она, — я не специально, ладно? Ну, не так всё планировала. И вообще… как-то странно всё вышло. — Странно? — в голосе Брайана дрогнула усмешка. — Да, это мягко сказано. — Слушай… — выдохнула она. — Я просто… хотела поговорить. Без этого всего. Без кроликов, пингвинов и… обид. Он снова замолчал. Где-то внутри всё ещё бушевал шторм. Но и тишина в трубке давила. Давила по-своему. — Одна попытка, — наконец процедил он. — Если начнёшь шутить, я вешаю. Навсегда. Я не в школе, Виктория. Ответ был тихим. Почти шепотом: — Я тоже нет. — Сразу говори. Что ты хотела? Брайан стоял у кухонной стойки, прижимая трубку к уху, будто она могла вырваться из руки. Пиво так и остыло, недопитое, забытое на подоконнике. Из балкона тянуло вечерней прохладой, но тело будто горело — от злости, от напряжения, от нахлынувших воспоминаний. На том конце провода повисла пауза. Только её дыхание. Быстрое, шумное. Он знал это дыхание — когда она злилась, когда готовилась к драке, когда прятала, что ей страшно. — Я… — начала она, голос глухой. — Слушай, я просто… хотела объясниться. Он фыркнул, беззвучно, чуть склонив голову, как будто смотрел на невидимую тень перед собой. — Спустя сколько лет? — его голос был сух. — И ты решила — о, прекрасный день, чтобы объясниться? — Брайан… — Нет, ты говори. Говори, что хотела. Прямо. Без театра. Теперь её голос стал чуть твёрже, но всё равно не таким, каким он привык слышать. Без этого привычного вызова, без хохота сквозь зубы. Только шершавая искренность. — Я знала, кто ты, ещё до того, как перешагнула порог зоопарка. Он ничего не сказал. Даже не вздохнул. Только крепче сжал провод. — И да, я прикинулась, что не узнала. Потому что… мне стыдно, Брайан. Я не знала, как вообще смотреть тебе в глаза. Как… вести себя. Ты был — ну, ты был хорошим. А я была… — Мразью, — спокойно сказал он. Она не стала спорить. — Я знаю. Тишина. Только слабое шуршание, как будто она прошлась по полу босыми ногами. — Мне просто хотелось… начать с нуля. По-нормальному. Хоть раз. Я не извиняюсь сейчас, если ты этого ждал. Я не умею. Но… — Ты решила, что будешь притворяться, пока удобно? — Я не знала, как по-другому! — вдруг взорвалась она. — Я тебя унижала годами, Брайан. Я тебя… била, блин! А ты всё равно оставался… настоящим. Я это помню, понимаешь? Не могу забыть, как ты сидел в библиотеке, как писал свои заметки про зверей, как смотрел на людей так, будто всё насквозь видишь. А я… я не знала, что с этим делать. Мне было страшно. С тобой быть — страшно. Проще было дразнить. Проще было сделать вид, что ты для меня ничто. Он снова молчал. Ни звука. В груди у него будто выстроили стену. Не кирпичи — лёд. — Вот только… ты не стал ничем. Ты вырос. Стал… таким. Таким, каким ты и был всегда. Просто взрослым. — Я не знаю, зачем ты мне это говоришь, Виктория, — тихо выговорил он наконец. — Я не уверен, что мне это нужно. — Мне нужно, — ответила она, глухо. — Мне. Чтобы хоть что-то внутри перестало жечь. Брайан закрыл глаза. На миг. Просто почувствовал, как ладонь, сжимающая трубку, занемела. Как щекой прикасается к холодному пластику. — Я не прощаю тебя, — сказал он наконец. — Не сейчас. — Не прошу, — шепнула она. Он хотел повесить трубку. Честно. Но не сделал этого. — Завтра будешь в семь, — сказал он наконец. — У енотов уборка. Говна по колено. Отличный старт. — Принято, — сдержанно ответила она. И вдруг, чуть тише: — Спасибо, что не послал. Щелчок. Он повесил трубку. И стоял так, в тишине, будто разговор всё ещё продолжался. Он вышел из кухни, тяжело переступая через порог, словно телефонный разговор забрал из него все силы. Свет в гостиной был приглушённым — мягкий оранжевый отсвет от лампы в углу делал комнату почти уютной, но не снимал глухого напряжения в груди. Он плюхнулся на старый диван с поникшими подушками, откинулся назад и уставился в потолок. Из тени, как всегда бесшумно, появилась его кошка — серая, с белой грудкой и медными глазами. Она потянулась лениво, выгнув спину, и запрыгнула к нему на колени, будто её присутствие здесь было долгожданным и закономерным. Мягкие лапы осторожно устроились на его бедре, хвост обвился полукольцом. — Вот скажи мне, — пробормотал он, не глядя на неё, — надо было ей опять в моей жизни появиться? Кошка фыркнула, почти одобрительно, и потерлась мордой о его локоть. — Вот и я не знаю, — вздохнул он, поглаживая её между ушами. — Жил себе. Работал. Кролики, пингвины, пиво по вечерам. Тишина. Всё просто. Без неё. Кошка замурлыкала, будто соглашалась, но без осуждения. Как будто говорила: "Ты прав, но сам же не закрыл дверь". — А она вот, как всегда, — продолжал он, голосом тише. — Влетает, как ураган. С шутками, с этим своим идиотским акцентом… с глазами, будто ничего не случилось. Как будто мы не были теми, кем были. Не было ни драки в коридоре, ни её кулаков в моём ребре, ни её хохота у всех на глазах. Ни моего стыда. Ни злости. Он замолчал, уткнувшись лицом в ладони. Кошка аккуратно ткнулась носом в его грудь, мурлыкая всё громче. Он чуть усмехнулся. — Может, зря я взял трубку. — Он почесал кошке подбородок. — А может… чёрт его знает. В тишине тикали часы. Где-то на улице проехала машина. Мир продолжал идти, а он всё сидел, с кошкой на коленях, и впервые за долгое время ощущал, что земля чуть сдвинулась под ногами. И что Виктория Крыжова, как и прежде, умела ставить его мир с ног на голову — одним только появлением. Утро выдалось прохладным — не по сезону свежим, с лёгкой дымкой над бетонной тропинкой, ведущей к служебному входу зоопарка. Брайан, с чашкой дешёвого кофе в руке и мешками под глазами, шёл привычным шагом, немного шаркая, как старик, хотя ему и было всего двадцать четыре. Он не выспался. Разумеется. Вечер был тяжелым, ночь — беспокойной. Виктория, как буря, ворвалась в мысли и осталась там, несмотря на всё пиво и даже мурлыканье кошки. Он свернул за угол в зону для сотрудников и… застыл. У стены, с руками в карманах тёмной куртки, стояла она. Виктория. Прямая, как штык. Волосы в своей этой взлохмаченной "волчьей" стрижке. Под ногами рюкзак. Она заметила его и, как ни в чём не бывало, ухмыльнулась, обнажая зубы в акульей улыбке. Не так чтобы приветливо — скорее вызывающе, будто проверяла: «А ты что, испугаешься?» — Привет! — сказала она бодро, немного нараспев, с тем самым акцентом, от которого у него дергался глаз с одиннадцатого класса. Он моргнул. Присмотрелся. Она. Ровно в семь тридцать. Раньше него. Да не может быть. Брайан нахмурился. Это не та Виктория. Та вечно входила в класс под звуки уже идущего урока, жуя жвачку, размахивая рюкзаком и бросая на ходу: «Ну чо, ботаники, соскучились?» Та не любила подчиняться ни правилам, ни расписанию. Она приходила позже всех — и всегда громко. — Что ты тут делаешь? — хрипло пробурчал он, поднося чашку ко рту. Кофе уже остыл. — Жду тебя, гений. А кто ж меня внутрь проведёт? Я ж теперь тут как бы работаю, помнишь? — Она пожала плечами. — Решила пораньше прийти. Типа, удивить. Он не сразу ответил. Просто смотрел на неё. Молча. И в этом взгляде было всё — недоверие, усталость, осторожность. Удивить? Виктория Крыжова — кого-то удивить ответственностью? Что дальше? Святые заплачут? — Ну не смотри ты так, — фыркнула она, немного скосив глаза. — Я, может, взрослею потихоньку. Он не ответил. Прошёл мимо, достал ключ-карту и провёл по считывателю. Дверь с щелчком открылась. — Заходи, — буркнул он, не оборачиваясь. Она вошла за ним, и звук её шагов в коридоре вдруг показался каким-то новым. Не грохочущим, как раньше, а более уверенным. Твёрдым, но не нахрапистым. Как будто она действительно изменилась. Хотя бы на сегодня. — Чё ты там говорил, у енотов убраться надо? — спросила Виктория, поравнявшись с ним в коридоре. Шла легко, с пружинистой походкой, как будто и не стояла на ногах весь прошлый день, а только что вылезла из спортзала после хорошей разминки. Брайан мельком глянул на неё сбоку. Снова эта ухмылка. Ни капли стеснения. Ни тени вины. А может, просто прятала всё это — как всегда, за зубастой бравадой. — Именно, — ответил он кратко, почти выдохом. — Ты убирай, а я их покормлю. Она фыркнула. — Ну конечно. «Ты убирай». А сам, значит, с вкусняшками. Несправедливость на рабочем месте. Я это запишу в блокнот. — Запиши. Только не забудь: они могут стащить твой блокнот, пока ты его достаёшь. Она засмеялась — тот самый режущий, почти металлический смех, словно кто-то по стеклу ногтями провёл, но почему-то в этот раз он звучал… почти тепло. Он всё ещё раздражал Брайана, как будто тянуло в сторону старой школьной боли, но теперь в этом было что-то ещё. Почти ностальгия. Почти. Они дошли до вольера енотов. Внутри уже слышались знакомые шорохи и возня — зверьки явно учуяли движение. Один из них выглянул сквозь металлическую решётку, прищурился, и начал карабкаться вверх, как по лестнице, хватаясь за перекладины ловкими пальцами. — Вот и ваши короли мусорных баков, — усмехнулся Брайан, открывая кладовку рядом с вольером и доставая контейнер с кормом. — Смотри, только не дай им себя обмануть. Будут клянчить, будто неделями не ели. — Ха, знакомо. Как я в школе у тебя списывала, помнишь? Та же техника. Брайан не ответил. Он знал, что она проверяет границы. Что-то в ней было настойчивое, как в енотах за решёткой: хитрая смесь притворной дружбы и желания в любой момент укусить. Виктория надела перчатки и зашла внутрь. Оглядевшись, хмыкнула. — Ну что ж, работка не из приятных… — пробормотала она, беря лопатку и ведро. — Но я не из нежных. Щас разберёмся. Он уже насыпал корм в миски и бросал кусочки в разные углы, отвлекая енотов, чтобы они не лезли к ней под руки. Те, ловкие, шумные, азартные, метались туда-сюда, хватали куски лапками, а один особенно наглый уже пытался утащить пластиковую миску в своё логово. — Ты хоть знаешь, что у них руки чувствительнее, чем у людей? — заметил он вдруг. — Ага. Поэтому они так хорошо шмотки по карманам шарят? — парировала она, нагибаясь, чтобы подмести остатки. — Может, у одного из них мой старый айпод лежит. Он позволил себе усмешку — короткую, почти незаметную, но настоящую. Она работала. Действительно убиралась, не отлынивая, не жалуясь. Гнулись её сильные ноги, ловко двигались руки, и даже неуклюжий мешок для мусора она умудрялась держать с уверенностью профи. Никаких ужимок. Ни грамма фальши. Как будто хотела доказать. Себе? Ему? Он снова взглянул на неё. Она была всё той же — и совсем другой. Брайан стоял у сетки вольера, прислонившись плечом к металлической стойке, и наблюдал. Не вмешивался, не подсказывал — просто смотрел, как Виктория работает. И чем дольше смотрел, тем сильнее в нём росло то странное, щекочущее изнутри ощущение — то ли удивления, то ли тревоги. Она не ворчала. Не фыркала. Не закатывала глаза. Никаких привычных ехидных комментариев, никаких криков «фу» или показных жестов отвращения. Молча, сжимая лопатку, Виктория собрала остатки старой соломы и мусора, метнулась к ведру, высыпала — и снова вернулась. Движения отточены, точны, как у боксёра, привыкшего к рингу: шаг, наклон, бросок, разворот. Чёрт, да она справлялась быстрее, чем большинство новеньких, которых он видел за последние пару лет. Он отметил, как у неё напрягаются плечи под тёмной футболкой, как легко сгибаются ноги в коленях, когда она приседает. Силы ей было не занимать — но в этой силе не было грубости. Она двигалась уверенно, без лишней бравады, как человек, который знает, на что способен, и не считает нужным это доказывать. Пара енотов подошли ближе, с интересом уставившись на процесс. Один даже попытался ткнуть лапой в её перчатку, но она мягко отпихнула его: — Не мешай, малявка. Устроим революцию позже. Он не удержался от лёгкой усмешки. Вот уж не думал, что ты можешь молчать целых пять минут подряд, — промелькнуло в голове. И тут же добавилось: А я-то думал, что знаю тебя насквозь. Он отвёл взгляд. Глянул в сторону, будто проверяя, не подошёл ли кто, но на самом деле — просто чтобы немного отдышаться от непрошеных мыслей. Она не такая, какой он её запомнил. Или… может, такой и была всегда, просто он тогда не хотел этого видеть? — Закончи — и пойдём к баку, — буркнул он, всё же подавая голос. — Уже почти, — отозвалась она, выпрямляясь. На лбу — капля пота, в глазах — азарт. — А еноты, кстати, клевые. Хоть и хулиганы. Ты как, не скучаешь с ними? Он снова взглянул на неё. На секунду — чуть дольше, чем нужно. Плечи у неё вздымались от дыхания. Смуглая кожа от солнца чуть заблестела. Волчья стрижка взъерошена — но ей шло. Всё было неправильно. И одновременно — до жути знакомо. — Нет, — коротко ответил он. — Не скучаю. — Ну и зря, — ухмыльнулась она, бросая последний скомканный комок в мешок. — Эти бандиты тебя явно любят. Видела, как один тебе лапой махнул? Он промолчал. Но внутри что-то шевельнулось. Вот уж день, полный сюрпризов. — Я всё! — с лёгким хлопком Виктория сбросила перчатки в мусорный мешок и выпрямилась, отряхивая ладони. — Куда дальше? Голос её прозвучал бодро, с искрой нетерпения — как будто это не был уже второй день работы в зоопарке, а начало захватывающего квеста. На щеке блестела капля пота, волосы чуть прилипли ко лбу, но она даже не думала жаловаться. Только глаза — карие, живые — впились в него с вызывающей настойчивостью, словно требуя: Ну, удиви меня ещё, ботаник. Брайан молча вытащил из кармана связку ключей, слегка звякнув ими. Он не сразу ответил. Взгляд его скользнул по ней — сверху вниз и обратно. Она стояла в полный рост, привычно чуть расставив ноги, будто всегда готова к удару, к спаррингу. Всё в ней было прямым, угловатым, упёртым — и, к его раздражению, удивительно живым. Он ненавидел это чувство: как внутри всё сжимается от неё, и не поймёшь — то ли от злости, то ли от чего-то гораздо опаснее. — Морские котики, — наконец сказал он, убирая ключи обратно. — Надо проверить, как у них с фильтрами и подачей воды. Плюс — кормёжка. — Серьёзно? — Виктория оживилась. — Эти, которые вечно плюются и воняют рыбой? — Они. — Потрясающе. Ведущий вонючий маршрут недели. Повезло, что я не в белом платье. Она фыркнула, откинув с лица прядь волос, и пошла рядом с ним — как ни в чём не бывало, будто не было вчерашнего скандала, не было телефона, не было признания в том, что она его помнит. Всё с ней было вот так — резко, импульсивно, без извинений, но с каким-то странным, непрошеным участием. Как будто сама не умела быть по-другому. Брайан шёл молча. Периодически бросал на неё взгляды, будто пытался поймать в ней ту старую Викторию — с коротким, хищным смехом, с плевками в спину и пинками под столом. Но не находил. Или находил, но в других деталях — в том, как она слишком громко разговаривала, как не терпела пауз, как жевала нижнюю губу, когда пыталась сдержать лишние слова. — Эй, — сказала она вдруг, не поворачивая головы. — Ты ведь всё равно злишься, да? Он промолчал. — Ну злись, — кивнула она. — Просто предупреждай, когда будешь совать меня лицом в грязь. Чтобы я, знаешь, красиво смотрелась на фото. Он хмыкнул. Почти беззвучно. Почти улыбка. — Морские котики, — напомнил он, свернув в боковую тропу. — Я иду, командир. Иду, как штык, — сказала она и добавила себе под нос: — Интересно, они хоть не плюются в душу. Он слышал. Но, как всегда, сделал вид, что не слышал. Дорожка, ведущая к вольерам морских котиков, пролегала вдоль небольшого искусственного ручья, где в тени деревьев стрекотали цикады. Воздух пах влажным камнем, рыбой и летом. Тепло липло к коже, как плёнка — особенно на поворотах, где ветер не добирался. Виктория шагала чуть впереди, уверенно, как будто тут уже сто раз была. Иногда оборачивалась, чтобы убедиться, что Брайан не исчез — он, как и всегда, держался чуть в стороне, с руками в карманах и с выражением лица, будто весь мир его раздражал. — Ну вот и они, — сказал он, когда свернули к большому вольеру с прозрачным бортиком. — Ребята не из деликатных. Если понесёт — не говори, что не предупреждал. — Да неужели. — Виктория подошла ближе, уставилась на морских котиков, лениво выныривающих из воды. Один из них, особенно крупный, показал ей зубы. — Ты посмотри, какие наглые. — Это Пип. Главный тут. Любит устраивать шоу, если много зрителей. — Что, как ты в школе? — усмехнулась она, но тут же замолчала, словно укусила себя за язык. Брайан сделал вид, что не услышал. Он уже открывал ящик с рыбой, проверяя температуру и качество — делал это спокойно, точно, не отвлекаясь, будто в голове у него не было ни прошлого, ни настоящего, ни стоящей рядом фигуры, от которой всё внутри сжималось в стальной ком. — На, держи ведро, — протянул он ей, не глядя в глаза. — Только не перекорми. Следи, чтобы рыба была свежая. Если слипшаяся — не кидай. — Есть, босс, — без тени насмешки откликнулась она и взяла ведро с рыбой, которое тот поставил на бортик. Первые пару минут Виктория кормила морских котиков осторожно, с интересом наблюдая, как те ловко выпрыгивают из воды и хватают рыбу. Она даже засмеялась один раз — не своим обычным скалящимся смехом, а чем-то более искренним, удивлённым. Потом, конечно, разошлась. — Так, Пип, держи ещё одну! — крикнула она, бросая ещё кусок рыбы. — И тебе, морда, не дерись! — Стой. Стой! — Брайан шагнул ближе, перехватывая её руку. — Перекормишь. Им по норме, не по наитию. — Да ладно тебе! — не оглядываясь, откликнулась она. — Считай, у них сегодня пир. Праздник живота. — Праздник живота, а потом — вздутие, срачка и я с ведром. А ты уже дома. Она замерла, поворачиваясь к нему. В глазах мелькнуло что-то вроде... извинения? Или, может, понимания. — Окей, поняла. Извини. — Просто... по графику. — Он отпустил её руку, чуть отступив назад. Несколько минут они работали молча. Ветер доносил гул далёких голосов — посетителей почти не было, но где-то на дальнем конце зоопарка проводили экскурсию. Один из котиков издал странный звук, похожий на кашель, и Виктория фыркнула. — Они и вправду, как ты говорил... не из деликатных. — Отражение твоей внутренней сущности, — пробурчал Брайан. — А ты язвить умеешь. Вот это прогресс. Он не ответил. Просто убрал пустое ведро обратно в ящик и закрыл его. Молча. Спокойно. Слишком спокойно, чтобы это была настоящая тишина — скорее передышка между сражениями. Виктория почувствовала это и, кажется, приняла правила. На этот раз она не бросала слов. Просто кивнула и пошла следом. — И куда теперь, наставник? — спросила она, чуть позже, когда они снова шли по каменной дорожке. Брайан не обернулся. — А ты не устаёшь, что ли? — Я? — Она прищурилась. — Да ну. Это же не английская литература и не тест по химии. Здесь хотя бы никто не сидит и не дышит тебе в ухо своей тупостью. Он не сдержал ухмылку. — Вот теперь ты звучишь как раньше. — А ты всё так же ботаник. Только теперь ботаник с животными. — Она махнула рукой. — Эволюция! Он молча свернул к другому вольеру, чувствуя, как поднимается изнутри — не злость, нет. Какое-то упрямое тепло. Он не хотел его. Не просил. И всё же оно было там — в каждой её реплике, в каждом шаге рядом. Надолго ли ты? — подумал он, не оборачиваясь. Но шаги за спиной продолжали звучать. Чётко. Уверенно. И слишком близко. — А потом кто будет на очереди? — весело бросила Виктория, подпрыгивая на месте, словно не провела весь день на ногах. — Надеюсь, львы! Брайан остановился, как будто её слова ударили его в затылок. Он медленно обернулся, прищурился. — Львы? — переспросил он, словно бы смаковал слово. — Хочешь сразу к крупному калибру? — Ага, — усмехнулась она, уперев руки в бока. — Что, страшно? Он не ответил сразу. Просто взглянул на неё: в выцветшей футболке с каплей рыбы на плече, с растрёпанным хвостом, щеками розовыми от жары и усталости, но глазами — яркими, настырными, живыми. Как и тогда, в школе, когда она была громче всех, сильнее всех, но, как оказалось, не равнодушнее. — Там снаружи — можно, — наконец сказал он, сухо. — Только поглазеть. Без доступа внутрь. Ты ещё не прошла инструктаж по хищникам. — Так что же ты молчишь, пойдём! — весело махнула рукой, будто он ей уже ответил «да». Брайан вздохнул. Вечер уже начинал медленно опускаться на зоопарк — солнце катилось к горизонту, окрашивая бетонные дорожки в медно-золотистые тона. Тени вытягивались, как пальцы, цепляясь за ноги, за траву, за сетки. Воздух немного остыл, но усталость в теле давила на плечи, как мешок с песком. — Они в дальнем вольере. — Он не шелохнулся. — Минут пятнадцать идти. Переобуешься хоть? — Да не, нормально. У меня кроссы боевые. — Она стукнула каблуком об камень, как будто маршировала. Он хмыкнул — ни насмешливо, ни одобрительно. Просто так, от себя. Потом всё-таки двинулся вперёд, и она послушно пошла следом. Странно, как быстро она к этому привыкла — идти чуть позади, не лезть вперёд, не перебивать. Или, может быть, ей нравилось наблюдать его со спины — как он держится, как идёт, с чуть сутулыми плечами и руками в карманах, будто в броне. И она молчала почти до самого львиного вольера. Когда они подошли, уже начало темнеть. Солнце скрылось за деревьями, и воздух наполнился вечерней прохладой. Вдалеке слышалось уханье сов и шелест воды из декоративного пруда. А перед ними — сетка и бетонная стена, за которой можно было разглядеть тени, движение, тяжёлое дыхание. Львы не суетились — величественные, неторопливые, как настоящие короли, даже в неволе. — Ну вот они, — сказал Брайан, остановившись у ограждения. — Хищники. Виктория медленно подошла ближе, обхватив руками прутья ограждения. Один из львов — огромный самец с тёмной гривой — поднял голову и посмотрел на них с ленивым, тяжёлым взглядом, в котором было столько достоинства, что захотелось замолчать. — Он красавец, — прошептала она. — Рекс. Старший в прайде. Умён. Но характер — не сахар. Один раз чуть не перегрыз решётку, когда услышал чужую собаку за забором. — Ха, прям как я, когда вижу бывшего. — Она усмехнулась, но тише, мягче, чем обычно. — Жаль, что он в клетке. Брайан молчал. Смотрел, как её лицо ловит тени, как блики света скользят по её волосам. Было что-то странно правильное в этом кадре — она, стоящая перед львами, в тишине, без бравады, без игры. Просто человек. Просто женщина. — А ты всё это время здесь, да? — вдруг спросила она, не отрывая взгляда от льва. — После школы? — Почти, — тихо ответил он. — Сначала учёба. Потом сюда. Остался. — Почему? Он не ответил. Не потому что не хотел — просто не знал, как сказать. Потому что здесь было тише, чем в мире. Потому что животные не лгут. Потому что никто не ржёт над тобой в коридоре и не кидает ластик в спину. Потому что среди зверей он чувствовал себя своим. — А ты чего сюда пришла? — спросил он в ответ, вдруг. Она посмотрела на него. Впервые за день — по-настоящему. Без насмешки. Без фразы наготове. — Не знаю. Может, потому что устала бегать. Или потому что хотела... что-то другое. — Угу. Он отвернулся и сделал шаг назад. — Пошли. Уже поздно. Завтра рано. Она не возразила. Только бросила последний взгляд на льва, и, когда тот зарычал где-то в глубине, будто приветствуя её, улыбнулась краем рта. Как будто всё, что происходило — не зря. И он тоже это почувствовал. Хоть и не признал бы никогда. — Может, сходим куда-нибудь, а? — раздался голос Виктории, лёгкий, как будто между прочим, но с тем напряжением, которое выдают слишком небрежно сказанные слова. Брайан остановился. Они уже шли обратно к служебному корпусу, вечер окончательно опустился на зоопарк, подсветка вдоль дорожек включилась, превращая листву в медные пятна света. Шаги по гравию звучали тише, будто зоопарк затаил дыхание. — С меня кофе! — добавила она, стараясь, чтобы это прозвучало весело. — Или что ты там любишь? Пиво? Чай из ромашки? Горячее молоко с мёдом? Он не ответил сразу. Просто шёл, руки глубже в карманах, взгляд вперёд. Плечи его чуть напряглись — не так, чтобы это было броско, но Виктория заметила. Она уже научилась видеть мелочи. — А потом, — не сдаваясь, продолжила она, — можем сгонять в спортзал. Был когда-нибудь там? Ну, прям нормальный, железо, пот, вот это всё? Он бросил на неё взгляд. Короткий, с прищуром. — Думаешь, мне надо? — спросил он с сухой усмешкой. — Всем надо, — отозвалась она с озорством. — Там кайф. Очищаешься. Пропотеешь, и как будто заново родился. — Пропотею — и умру, — пробурчал он. — Мне хватит зоопарка. — Ты только так говоришь. А на деле — ты б был отличным партнёром в спарринге. Суровый, молчаливый... Я бы тебя размазала, конечно. Но достойно. Он усмехнулся — уже по-настоящему. Едва-едва. Его губы дёрнулись, но глаза остались настороженными. Всё ещё. — Спарринг — не моё, — сказал он. — Я — наблюдатель. — Ну ладно. Не спортзал — так просто кофе. Или... не знаю, зайдём в магазин для питомцев. Ты ж всё равно живёшь с кошкой, как рассказывал. Купим ей мышь на батарейках. Брайан остановился. — Вик... Она тоже замерла, посмотрела на него, подняв брови, как будто готовая парировать любое «нет». — Ты всё это зачем? — спросил он. Вопрос был простым, но в голосе — колючки. Не обвинение, не злость, а осторожность. Как будто он стоял у тонкого льда и не знал, выдержит ли шаг. — Не знаю, — честно ответила она. — Просто... захотелось. Хочу попробовать быть не стервой, окей? Не всегда. Иногда — человеком. Для начала — с тобой. — Спустя четыре года? — Его голос был тихим, но тяжёлым. — Лучше поздно, чем никогда, — пожала она плечами. — Я не прошу тебя всё забыть. Просто… может, дашь шанс? Он молчал. Смотрел куда-то мимо неё — на уличный фонарь, на птицу, которая пролетела высоко над вольерами. Потом перевёл взгляд обратно. Долго, глубоко, как будто искал что-то на её лице, чего сам не мог назвать. — Я не пью кофе, — наконец сказал он. — Он меня раздражает. Пью только чтобы энергию хоть где-то получить. Люблю пиво. Она закатила глаза. — Ну отлично. Значит, с меня пиво. Ты же пьёшь это своё вонючее? — Пью. — Вот и чудно. Значит, договорились. Она сказала это не как вопрос, а как факт, будто сама себе дала разрешение на этот шаг. И он, несмотря на внутренний хаос, не возразил. Просто кивнул, медленно, как будто соглашаясь не столько с ней, сколько с тем, что не хочет снова быть полностью один. И на секунду между ними стало тише — не неловко, а как-то... спокойно. Как между двумя, кто долго шёл по разным тропам, а теперь в первый раз оказались на одной. — Тогда быстро переоденемся, — с живостью сказала Виктория, останавливаясь у раздевалки для сотрудников. — А то форма провоняла, аж блевать от себя хочется. Прямо как будто ночевала в стойле с ламами. Брайан приподнял бровь, но ничего не ответил. Лишь бросил взгляд на её рабочую куртку: действительно, та была в пятнах, в пыли и едва заметно дымилась запахом смеси сена, рыбьего корма и чего-то трудноопределимого, но отчётливо зоопарковского. Его собственная одежда вела себя не лучше — пот пропитал воротник, а от рукавов пахло кроличьим кормом и перьями. И пингвинами. Какой-то холодной, рыбной сыростью. — Прямо токсичная бомба, — пробормотал он себе под нос, стягивая куртку. — Смертельное оружие массового поражения. — Вот-вот, — отозвалась Виктория из-за двери женской раздевалки. — Думаю, моя футболка официально перешла в биологическое оружие. Если повесить её на забор, к зоопарку даже шакалы не подойдут. Он слышал, как она там что-то швыряет — очевидно, снимает форму с поспешной раздражённостью, как человек, уставший быть в коже работника и стремящийся, пусть на вечер, снова стать собой. Настоящей — той, что ходит в кроссовках, а не в спецобуви, пахнет парфюмом, а не енотами. Сам он переодевался молча. Сложил форму аккуратно — это он делал всегда, по привычке, как будто от этого зависел порядок в голове. Накинул простую тёмную толстовку и джинсы, встряхнул волосы — они всё ещё пахли соломой — и вышел из мужской раздевалки, прислонившись к стене, ожидая Викторию. — Ну что, готов страдать в обществе? — послышался её голос. Она вышла в джинсах, тёмной майке и чёрной куртке-бомбере. Волосы собраны в хвост, на плече спортивная сумка. Уже не сотрудница зоопарка, уже снова та, которую он помнил — и не помнил — из школы. Только взрослее. Чуть мягче в глазах. Или ему показалось. — Готов, — тихо сказал он, слегка кивнув. И они вышли за ворота зоопарка, шагнув в вечерний город, в котором пахло пиццей, асфальтом и летом. Они зашли в паб, где на стенах висели тяжёлые деревянные панели, а над барной стойкой горели медные лампы с тёплым, жёлтым светом. Воздух был густой от запахов: древесина, цитрусовый хмель, поджаренный хлеб и что-то пряное, будто корица, скрытая в глубине барменского меню. Не шумно, но и не пусто — пары, одинокие мужчины у барной стойки, тихий рок из динамиков. Брайан окинул место взглядом: всё выглядело опрятно, даже слишком прилично для типичного послерабочего питейного заведения. — Не дёшево ты выбрала, — хмыкнул он, откидывая капюшон и проходя к столу у окна. — Мог бы отказаться, — пожала плечами Виктория, кидая сумку на соседний стул. — Не думаю, что ты такой уж бедный зооработник. На кроликах, глядишь, и разбогатеешь. Он не ответил, просто сел, бросив взгляд в тёмное стекло окна, где отражались их силуэты — его тёмная толстовка, её кожанка, огонёк от вывески позади. Виктория уже разворачивала пачку сигарет, «Camel», старая классика. Изящным движением выбила одну, прищурившись. Зажигалку извлекла из внутреннего кармана куртки — старая, металлическая, с царапинами. Щелчок. Пламя отразилось в её зрачках. — Какое пиво пьёшь? — спросила она, прикрыв ладонью огонь и подкуривая. Голос стал мягче, ниже, как будто паб на неё действовал расслабляюще. Или сигарета. Брайан отвёл взгляд от её лица и медленно пробежался глазами по доске напитков, висящей над барной стойкой. — Что-то тёмное. Горькое. Без сладких сиропов и этих ваших апельсиновых приблуд, — сказал он наконец. — Лучше стаут. — Принято, мистер мрачная малина, — усмехнулась она, встала и направилась к бару, легко, будто плавно пересекала ринг перед боем. Он смотрел ей вслед — на походку, на уверенность, на то, как она говорила с барменом, приподняв подбородок. В ней не осталось ничего от той школьной «Вики-забияки», и в то же время — всё осталось. Манера вести себя, бросать вызов, не извиняться — всё жило в ней. Только теперь поверх этого был налёт взрослости, усталости, даже какой-то хрупкости. Почти неуловимой, но Брайан был слишком внимателен к таким деталям. Когда она вернулась, поставила перед ним бокал — чёрный как полночь, с плотной пеной, пахнущий жжёным солодом. Себе взяла янтарное, полегче. Сделала затяжку и выдохнула дым в сторону. — За выживание в этом дурдоме, — подняла она бокал. Он кивнул и чокнулся с ней, не сводя глаз. Всё ещё пытаясь понять, на кого, чёрт возьми, он сейчас смотрит. На старую врагиню? Новую коллегу? Или человека, который когда-то ранил его сильнее всех — и теперь незаметно, шаг за шагом, возвращается в его жизнь. — Так и не бросила курить? — тихо спросил Брайан, отпивая из бокала, не отрывая взгляда от сигареты, медленно тлеющей в её пальцах. Виктория усмехнулась, откинулась на спинку кресла и вытряхнула пепел в пепельницу — коротким, уверенным движением, будто делала это автоматически, не задумываясь. Сигарета держалась между пальцами крепко, как будто была продолжением её руки. Поза у неё была расслабленная, но глаза не теряли настороженности — как у бойца, что присел отдохнуть, но у которого рефлексы всё ещё напряжены. — А ты думал, я прям кардинально изменилась? — хмыкнула она, не глядя на него, а наблюдая за язычками дыма, вьющимися к потолку. — Нет. Не бросила. И не собираюсь. Мне это... помогает. Пауза. Она посмотрела на него уже с лёгкой улыбкой, выдохнув дым в сторону. — Знаешь, как дед говорил? «Сигарета — как пауза между ударами. Главное — не курить, когда бьют». — Угу, — хмыкнул Брайан, криво усмехнувшись. — Поэтично. Он поставил бокал на стол, шумно. Пиво было крепкое, с плотным привкусом горечи и жжёного хлеба. Отдавалось на языке, будто напоминание о чём-то давно забытом. Так же, как и её голос. Тот же тембр, только теперь с хрипотцой и тем пресловутым акцентом, который выдавала каждая вторая фраза, особенно когда она злилась или волновалась. — Ты ведь ещё в школе курила, — заметил он, бросив взгляд в окно, где отражалась их сцена — два человека за столиком, чужие и знакомые одновременно. — А ты всё так же всё запоминаешь, да? — кивнула она, снова усмехаясь, теперь уже в полголоса, будто с оттенком грусти. — Не ожидала. Думала, ты меня уже вычеркнул. — Пытался. — Он пожал плечами. — Не получилось. Она затушила сигарету, вдавив окурок в пепельницу слишком резко, с едва заметной злостью. Может, на себя. Может, на него. А может, на весь этот вечер, который пошёл совсем не так, как она представляла. — Иногда... — начала она, потом осеклась, провела рукой по волосам и хмыкнула. — Иногда привычки — это единственное, что остаётся. Не куришь — и будто теряешь последнюю зацепку за саму себя. — Это всё объясняет, — сказал он тихо, поднося бокал ко рту. — Но знаешь... пахнешь ты теперь не только острым соусом. Она засмеялась — коротко, хрипло, с тем самым металлическим звоном, который резал ухо, но почему-то оставался в памяти. — А ты всё тот же. Всё замечаешь. Всё носишь в себе. Брайан не ответил. Только посмотрел на неё внимательно, как будто впервые по-настоящему разглядывал. За пеплом, дымом и наглой улыбкой он вдруг увидел ту самую школьную девчонку. Одинокую, колючую, скрытую. Только теперь она умела делать вид, что всё в порядке. А может, и тогда умела. — Но если прям тошнит, — произнесла она, глядя в его бокал, будто бы невзначай, — могу не курить. Только, умоляю, не читай мне эту лекцию из девяностых, знаешь, вот эту: «женщинам не идёт курение». В голосе — ирония, но с привкусом защитной колючести, будто слова — щит, выставленный на всякий случай. Брайан, всё ещё с бокалом в руке, медленно повернулся к ней. Его лицо оставалось спокойным, даже лениво равнодушным на первый взгляд, но глаза внимательно изучали каждую черту: родинку на щеке, чуть потрескавшиеся губы, отпечаток никотина на пальцах. Он словно сверял с памятью — насколько изменилась она за эти годы, и насколько — осталась прежней. — Я не буду, — сказал он наконец, негромко. Его голос, как всегда, чуть хрипловатый, сдержанный, будто слова выдавливались изнутри сквозь внутреннее сопротивление. — Нейтрально отношусь к курящим женщинам. Он сделал паузу, отпил пива, задержал взгляд в её глазах. — Некоторым это даже... подходит, — добавил он чуть тише, с оттенком удивления, будто признавался в чём-то личном. Не флирт. Не похвала. Просто констатация факта. Признание, вырвавшееся вопреки его привычке держать всё при себе. Виктория на миг замерла. Пальцы с зажигалкой остановились в воздухе. Казалось, она ожидала всё, что угодно — упрёка, морали, молчаливого осуждения. Но не этого. От него — тем более. — Ты меня сейчас только что... похвалил? — прищурилась она, и уголок губ медленно, будто сам по себе, приподнялся. — Ну надо же. — Не обольщайся, — хмыкнул Брайан, отводя взгляд. — Это скорее наблюдение. Ты вообще как сигарета — резкая, вредная, но с тебя глаз не оторвать, пока горишь. Виктория захохотала. Смех хриплый, грубый, но живой. Она опустила зажигалку на стол. — Боже, ты умеешь удивлять. Сидел себе такой молчун в школе, весь в тетрадках, а тут на тебе — сравнение уровня ну... почти поэзии. — Не выдумывай. — А ты, Брайан Уильямс, либо читал книги по философии, либо прячешь поэму у себя под подушкой. Признавайся. Он посмотрел на неё с лёгкой полуулыбкой. Почти невидимой. Такой, которую видят только вблизи, если знаешь, куда смотреть. — Я просто молчал всё это время. А ты слишком много говорила. Кто-то должен был слушать. — Ну вот теперь слушай, — сказала она, беря пиво. — За то, что не стал моралистом — уважуха. Она снова затянулась, уже молча, медленно, как будто уже не в защиту, а в доверии. И дым, поднявшийся между ними, вдруг перестал быть стеной. Скорее — туманом прошлого, в котором наконец начали различаться очертания чего-то нового. — Я ещё и любопытная, — произнесла Виктория, отпивая глоток пива, — поэтому спрошу. У тебя там с этой Келли что-то было? Брайан медленно перевёл взгляд на неё из-под светлых растрёпанных волос. Его карие глаза блеснули тусклым, но внимательным светом, словно он уже заранее чувствовал подвох. — А какая тебе разница? — спросил он, спокойно, даже равнодушно. Только левая бровь чуть дрогнула. — Говорю же, — пожала плечами она, делая вид, что равнодушна. — Любопытно. Она симпатичная. Улыбка у неё — как у актрисы. Или твой любовный список больше? Кто ещё там, медсестра из террариума? Рыжая из отдела доставки корма? Он опустил взгляд, сдержанно кивнул бармену на вторую кружку. Тяжело вздохнул. — С собой меня не сравнивай, — сказал он, тихо, но с нажимом. — У меня не было пятнадцати парней. Наступила секунда молчания, густая, как пар из кухни. Виктория медленно повернулась к нему, поставив кружку на стол с лёгким глухим стуком. — А вот херню нести не надо! — отрезала она резко, и в голосе прорезалась та самая старая, школьная Виктория, с острыми гранями, будто всё ещё стояла у шкафчика и доказывала что-то крикливой подруге. Брайан слегка откинулся назад, но не ответил. — Всего трое было. Трое, понял? Двое — ещё со школы. Да, кстати, были крутые, популярные. И один — уже после. Нормальный парень. Только… — она глотнула слюну, отведя взгляд, — расстались недавно. Не сошлись характерами. Он был… скучный. Она снова посмотрела на него, чуть прищурившись, как будто хотела вызвать на честность или на спор — сама ещё не знала, что важнее. — И что, — продолжила она тише, — Келли, значит, не твоя? — Нет, — ответил он наконец, и голос был снова хрипловатый, спокойный. — Просто друг. Мы вместе работаем много лет. Она… добрая. Но это не про «что-то было». Мы разные. Виктория пожевала внутреннюю сторону щеки, задумчиво. — Ага… Добрая. Поняла. — Не начинай, — сказал он. — Я не начинаю, — фыркнула она. — Просто… знаешь, иногда мне казалось, что ты был совсем бездушным в школе. А сейчас — смотри-ка, ревнуешь. Хотя, может, это я себе придумываю. Он вздохнул, отхлебнул пива и вдруг сказал: — Ты всегда придумывала. Мир, где ты сильнее всех. Где тебе не больно. Где тебе не надо никого терять. Она хотела что-то ответить, но застыла. Только дым от сигареты извивался в воздухе, пряча её глаза. А потом — хриплый смех, усталый и странно мягкий. — Ты же и правда всё это время слушал, да? Даже когда молчал… Он не ответил. Только слегка кивнул. А за окнами паба уже стемнело, и город дышал неоном. — Просто… — Брайан медленно покрутил в руках кружку, глядя на янтарную жидкость, — в школе говорили, что у тебя полно парней было. Он замолчал на секунду, и, казалось, воздух в пабе чуть потяжелел. — Что ты… ну, чуть ли не в школьном туалете «развлекалась». Слова прозвучали почти небрежно, но в голосе чувствовался напряжённый подтекст. Не упрёк. Не осуждение. Просто... старая заноза, вросшая под кожу. Виктория резко выдохнула носом и медленно подняла на него глаза. Их стальные оттенки потемнели. Дым от сигареты дрожал в пальцах. Она резко затушила её в пепельнице, будто это могло утопить и эмоции вместе с пеплом. — Ага, говорили. — Она откинулась на спинку сиденья, глядя в потолок. — Говорили, что у меня с физруком роман. Что я продавала шпаргалки за поцелуи. Что я с одноклассником дралась, потому что он не захотел «переспать». Губы дёрнулись в резкой усмешке — не веселой, а из тех, что появляются у человека, слышавшего одну и ту же ложь слишком часто. — Школа — она же как аквариум с пиранями, знаешь? Чуть кровь покажешь — загрызут. Я была девчонкой с акцентом. Злой, громкой, не такой. И чтобы меня не сожрали — я сама бросалась первой. Она замолчала, и только царапанье ногтя по бокалу нарушало паузу. — А слухи… Боги, слухи — это были щиты. Пусть думают, что я шлюха, лишь бы не узнали, что я боюсь остаться одна. Или что в двенадцать лет у меня не было ни одной подруги, и я спала с плюшевой акулой, обняв её, как последнюю защиту от одиночества. Она резко повернулась к нему. — А ты, Брайан? Ты тоже думал так обо мне? Он не сразу ответил. Только провёл пальцем по запотевшему стеклу. — Я... не знал, что думать. — Голос стал глухим. — Я слышал, как парни в раздевалке говорили. Смеялись. Шептались. А потом ты подходила — и отбирала у меня тетрадь. Или смеялась. Или плевала мне в рюкзак. — Я была дурой, — выдохнула она. — Нет, хуже — трусихой. Потому что ты мне… Виктория замолкла, будто язык отказался повиноваться. Щёки налились краской, она резко отвела взгляд. Брайан чуть наклонился вперёд. Его взгляд стал тяжелее. — Я тебе что? — …Ты мне нравился, чёрт возьми, — вырвалось наконец. — Ты был другой. Не как эти орущие идиоты с баскетбольных секций. Ты был тихий. Ты не жаловался. Ты... слушал животных. Читал книги. — И поэтому ты решила… издеваться? — его голос стал тише. — Да, — выдохнула она. — Потому что была тупой. Потому что с таким отцом, как у меня, лучше быть хищником, чем добычей. Потому что чувства — это слабость. А слабость нельзя показывать. Они замолчали. Вокруг звучала музыка — глухо, из динамиков над барной стойкой. За окнами по стеклу текли огни машин. В пабе стало странно тихо, как будто само пространство решило не мешать этой паузе. Брайан медленно допил остатки пива. Затем отставил кружку и хрипло сказал: — А я тебя ненавидел. Долго. Виктория кивнула. Медленно, будто знала, что так и должно быть. — Значит, мы квиты. — Но знаешь ли… — Брайан заговорил медленно, чуть тише, будто слова приходилось вытаскивать из глубины, где они давно лежали, покрытые пылью. — Любить… и пытаться скрывать это за агрессией… Он нахмурился. Лоб прорезала морщина между бровей, тень от лампы над столом чётко легла на его лицо, выделив резкие, сдержанные черты. — Это уже не защита, — продолжил он, не глядя на неё. — Это… издевательство. Это превращает чувство в оружие. Делает его уродливым. Он провёл ладонью по волосам, будто пытался вытереть с пальцев напряжение. — Я тогда был… ну, ты помнишь. Тихий. Неловкий. Сутками возился с книжками и рисунками животных. Я тебе вообще-то однажды понравился — когда ты спросила, что я читаю. А потом… — он пожал плечами, — потом ты на глазах у всех сказала, что у меня "волчья морда" и воняет как уличная псина. Виктория прикрыла глаза, и в лице её проступила щемящая тень вины. Она выдохнула, но не перебивала. — Я пришёл тогда домой и долго смотрел на себя в зеркало. Даже душ дважды принял. А ночью… впервые за много лет мать услышала, как я плачу. И знаешь, что я ей сказал? Он повернул голову к Виктории, и в его голосе больше не было злости — только сухая, усталая печаль. — Я сказал, что, наверное, всё-таки животные и правда лучше людей. Она всё ещё молчала. Пальцы её сжали край стола так сильно, что побелели костяшки. — Ты была для меня чем-то… опасным. Сияющим. Дикая, свободная, как буря. А я — просто пацан с книгами про кроликов. Я даже говорил про тебя в дневнике. Назвал тебя "Вихрь с когтями". На губах Виктории дрогнула улыбка — короткая, почти незаметная. Но она быстро исчезла, как только он добавил: — А потом ты порвала страницы и бросила в урну. Прямо у меня на глазах. Она подняла голову. Голос дрогнул: — Я помню. — Знаешь, Виктория… — он снова посмотрел на неё, и впервые в его взгляде была не обида, не упрёк, а тихая, почти философская усталость. — Люди запоминают, как ты заставил их чувствовать. И даже если ты скажешь тысячу раз "прости" — эти чувства не сотрутся. Они просто… живут внутри. Притихшие. Пока не увидишь человека снова. Как привидение. Она опустила глаза, потирая запястье. Словно там болела старая рана. Или память. — А если я хочу… — прошептала она, — чтобы ты увидел меня по-другому? Не как призрака? Он не ответил сразу. Стук капель из кружки на столе звучал особенно громко. Потом Брайан заговорил — тихо, как будто боялся услышать собственный ответ. — Тогда тебе придётся доказать. Не словами. Действиями. Как ты сама когда-то говорила. Он посмотрел на неё и едва заметно кивнул. — Делом — молодец. Виктория тихо усмехнулась. Горько. Почти с уважением. — В точку попал, Уильямс. А он впервые за вечер позволил себе не хмуриться. И, хоть это было мимолётно, в уголке губ промелькнула настоящая, тихая, немного печальная, но искренняя улыбка. Виктория затушила сигарету в пепельнице, небрежным движением — как будто выбросила не только окурок, но и остатки вечерней напряжённости. Потом, не дожидаясь, когда к ним подойдёт официант, ловко выудила из внутреннего кармана чёрной куртки бумажник. Быстрый взгляд в счёт — и она шлёпнула купюры на поднос, чуть больше, чем нужно. — Чаевые пусть будут жирные, — бросила она, не глядя на Брайана. — Мы же не скряги. Он хотел было возразить, но она уже встала. Её походка была прежней — пружинистая, уверенная, немного дерзкая, как у человека, который никогда не сомневается, куда идёт. Куртка её на ходу распахнулась, и на секунду мелькнула тёмно-синяя футболка с белыми буквами: "Bite me". Брайан встал медленнее. Он всё ещё чувствовал тяжесть разговора — как будто слова впитались в кожу и теперь тянули вниз. Но воздух в пабе уже начинал пахнуть выгоревшим табаком и пролитым пивом, и он не возражал, что вечер подошёл к концу. Они вышли на улицу, и ветер сразу ударил в лицо — прохладный, летний, с запахом сырого асфальта и бензина. Город жил своей жизнью: где-то вдали визжали тормоза, хлопала дверь маршрутки, кто-то смеялся слишком громко. Неоновая вывеска над пабом мигала, словно подмигивая усталым. — Прохладно, — сказала Виктория, запахивая куртку. — А ты всё так же без шапки зимой ходишь? — И летом, — коротко ответил Брайан, засунув руки в карманы. — Последовательно. Она хмыкнула. Несколько секунд они стояли рядом, не глядя друг на друга. Просто слушали улицу. Небо над ними было тёмным, в пятнах городского света, и где-то далеко проплывали редкие, лохматые облака. — Я не специально сегодня, — вдруг сказала Виктория, голос чуть тише, чем обычно. — Просто срываюсь иногда. Это как старая программа в голове. Ты нажал не ту кнопку — и понеслось. Школьная версия меня включается. Брайан не ответил. Он смотрел, как прохожий тащит на поводке собаку — крошечную, в яркой жилетке. Собака тявкнула, потянула хозяина и исчезла за углом. — Я стараюсь меняться, — добавила Виктория. — По-своему. Медленно. С рёвом, как старая машина. Но двигаюсь. — Посмотрим, — сказал он. Не холодно и не дружелюбно — просто спокойно, как точка в конце фразы. Она повернулась к нему и наклонила голову. — Я тебя подвезу? — Нет, — ответил он. — Пройдусь. — Типа очистишь голову? — Типа так. Виктория чуть кивнула. — Ну, бывай, Уильямс. — Пока, Крыжова. И она пошла — быстро, с лёгкой раскачкой в плечах, как всегда. Он смотрел ей вслед. Пока её фигура не растворилась в уличных тенях, среди фонарей, машин и ночного города, который всё никак не утихал. Потом он повернулся и пошёл в другую сторону — в кармане ключи звенели, как отголоски чего-то, что было когда-то важным.