Часть 6: Обратный Отсчет

После того как реальность, дрогнув, вернулась на свое место, пустыня Атакама снова стала самой собой. Тихой. Древней. Безразличной. Но для Элиаса мир уже никогда не мог быть прежним. Он стоял один в центре своего круга из соли и пепла, под вновь зажегшимися, холодными звездами, и чувствовал себя опустошенным до самого дна. Она исчезла. Не ушла, не улетела — просто перестала быть, словно ее и не было. И эта тишина, это ее оглушительное отсутствие было страшнее любого крика, любого упрека. Он не знал, что делать. Победил ли он? Или его воля, его ультиматум, разбились о ее вселенское безмолвие, как волна о скалу, и она просто ушла, оставив его в его вечной тюрьме, но теперь уже в полной, абсолютной изоляции? Неделю он провел в пустыне, ожидая. Ждал ее возвращения. Ждал знака. Ждал хоть чего-нибудь. Но ничего не происходило. Его тело оставалось безупречным. Его силы — неисчерпаемыми. Его бессмертие — нерушимым. Отчаяние, которое он начал испытывать, было иного рода, чем прежде. Это было отчаяние истца, который изложил свои аргументы в высшем суде, но суд был отложен на неопределенный срок, оставив его в подвешенном, мучительном неведении. Он начал сомневаться. Не было ли все это — и ритуал, и ее явление, и их диалог — лишь плодом его собственного, измученного вечностью разума? Галлюцинацией, порожденной одиночеством и сенсорной депривацией в пустыне? Он покинул Атакаму и вернулся в мир, который теперь казался еще более чужим, еще более бессмысленным. Он механически переезжал из одного своего роскошного убежища в другое, бродил по пустым комнатам, где еще, казалось, витал ее запах, где на столике лежала оставленная ею книга. Но ее не было. Впервые за все эти столетия он был по-настоящему один. И это одиночество было не свободой, а вакуумом, который высасывал из него остатки воли. Возможно, она выбрала для него самую изощренную пытку — не держать его, а просто бросить, оставив вечно ждать того, что никогда не наступит.

***

Первый знак пришел не как удар грома, а как предательский, ничтожный сбой в безупречной работе его телесной машины. Это случилось в одной из его квартир в Сингапуре, на сто сорок восьмом этаже небоскреба, пронзающего влажные, тяжелые облака. Он готовил себе еду — не потому, что был голоден, а по привычке, ради самого процесса. Острый, как бритва, нож из дамасской стали, которым он резал овощи, соскользнул. Элиас никогда не совершал таких ошибок. Его координация была абсолютной. Но в этот раз что-то пошло не так. Лезвие глубоко вошло в мякоть его ладони, между большим и указательным пальцем. Он замер, глядя на порез. Его первой мыслью была досада на собственную небрежность. Он ожидал, что через секунду края раны начнут стягиваться, а кровь, даже не успев толком выступить, свернется. Так было всегда. Но секунда прошла. Прошла вторая. А рана оставалась. И из нее, медленно, густо, по-настоящему, потекла кровь. Темно-красная, почти черная в искусственном свете кухни. Она капнула на белоснежную мраморную столешницу. Одна капля. Вторая. Элиас смотрел на них, как завороженный. Он не видел своей крови так долго, что почти забыл ее цвет. А потом пришла боль. Не фантомный укол, который он иногда испытывал при самых сильных ударах, а настоящая, острая, жгучая боль. Она пульсировала в его ладони, отдаваясь в запястье, поднимаясь вверх по руке. Это была чистая, незамутненная, физическая боль. И это было самое прекрасное, самое восхитительное, самое живое, что он чувствовал за последние несколько веков. Он не стал зажимать рану. Он поднес руку к лицу, наблюдая, как кожа вокруг пореза краснеет, как края раны слегка припухают. Он видел, как его тело, его собственное, настоящее тело, реагирует на повреждение так, как и должно. Медленно. Неуклюже. По-человечески. Он коснулся пореза кончиком языка, ощущая соленый, металлический вкус собственной, настоящей, конечной крови. Он рассмеялся. Сначала тихо, потом все громче и громче, пока смех не перешел в сдавленные, сухие, счастливые рыдания. Она услышала. Она ответила. Это был не ответ «да». Это было начало. Начало его обратного отсчета. Рана не зажила за минуту. И за час. К вечеру она лишь покрылась тонкой корочкой, которая болела и ныла при каждом движении. Он ходил по квартире, постоянно глядя на свою руку, на этот чудесный, уродливый, драгоценный порез, как на величайшее сокровище. Он победил. Нет. Он начал побеждать. За болью пришло остальное. На следующее утро он проснулся от чувства, которое почти забыл. Усталость. Не ментальная пресыщенность, а настоящая, физическая усталость. Его мышцы, его вечные, неутомимые мышцы, ныли. Его веки были тяжелыми, как свинец. Он впервые за сотни лет не просто проснулся, а выбрался из сна, как из глубокой, вязкой воды. Сон больше не был просто перезагрузкой системы. Он стал необходимостью. А потом — голод. Не легкий сигнал тела о необходимости пополнить запасы энергии, а настоящий, сосущий, требовательный голод, который сводил желудок и заставлял думать только о еде. Он заказал самую простую еду — тарелку горячего, дымящегося риса с курицей и овощами из уличной забегаловки внизу. И когда он начал есть, с ним случилось второе чудо. Сенсорный взрыв. Его чувства, его сверхчеловеческие, идеально откалиброванные, но отстраненные чувства, словно сошли с ума. Они больше не были пассивными регистраторами информации. Они стали вратами в мир, и эти врата распахнулись с такой силой, что его едва не сбило с ног. Запах. Он почувствовал не просто аромат еды. Он почувствовал каждую его составляющую с оглушающей ясностью: острый, почти щекочущий запах имбиря, сладковатый, землистый аромат соевого соуса, пряную ноту кинзы, легкий дымок от раскаленного вока, и под всем этим — простой, но такой родной, теплый запах вареного риса. Он закрыл глаза, вдыхая этот букет, и ему показалось, что он вдыхает саму жизнь. Вкус. Первый кусок, который он положил в рот, был откровением. Он почувствовал не только соленое, сладкое, кислое и горькое. Он почувствовал тысячу оттенков. Жгучую, но короткую остроту чили, которая тут же сменилась прохладной свежестью огурца. Упругую текстуру курицы, нежность риса, хруст арахиса. Это был не просто прием пищи. Это было симфоническое произведение, исполненное прямо на его языке. Звук. Он открыл окно, и шум города, который раньше был для него лишь фоновым гулом, обрушился на него, как водопад. Он слышал все. Пронзительный сигнал клаксона внизу, скрип тормозов автобуса за два квартала, приглушенный смех детей на игровой площадке где-то вдали, шелест шин по влажному асфальту, гудение кондиционеров в соседних окнах, даже едва различимый трепет крыльев голубя, севшего на карниз. Это была оглушающая, хаотичная, невыносимая и абсолютно прекрасная музыка города. Прикосновение. Он провел рукой по необработанной поверхности деревянного стола и почувствовал каждую занозу, каждую трещинку. Он взял в руки стакан с холодной водой, и ледяной холод обжег его ладонь, заставив ее инстинктивно сжаться. Он вышел на балкон, и влажный, теплый воздух Сингапура окутал его, как липкое, тяжелое одеяло. Он чувствовал, как пот выступает у него на лбу. Настоящий, человеческий пот. Это было слишком. Слишком ярко, слишком громко, слишком остро. Его мозг, привыкший к стерильной, отфильтрованной информации, не справлялся с этим потоком. У него закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Он сел на пол, закрыв уши руками, зажмурив глаза, пытаясь укрыться от этого мира, который вдруг решил обрушить на него всю свою полноту. Это была одновременно и эйфория, и пытка. Он получил то, чего хотел — он снова чувствовал. Но он не был к этому готов. Его дар, его проклятие, служил ему не только броней, но и фильтром, защищавшим его от избыточности бытия. Теперь фильтр был снят. И он остался один на один с оглушительной, ослепительной, невыносимой красотой и уродством мира. Он посмотрел на свою руку. На месте вчерашнего пореза теперь был уродливый, багровый шрам. Он провел по нему пальцем, чувствуя грубую, стянутую кожу. Шрам. Первая отметка времени на его вечном теле. Первый иероглиф в его новой, конечной истории. Он был уязвим. Он был слаб. Он страдал. И он никогда в своей долгой, бессмысленной жизни не был так счастлив. Обратный отсчет начался. И каждый удар его сердца, каждая вспышка боли, каждый вдох, наполненный тысячами запахов, был тиканьем его личных, долгожданных часов.

***

Эйфория от вновь обретенных чувств была пьянящей, но похмелье оказалось жестоким. Мир, обрушившийся на него всей своей полнотой, не только дарил наслаждение, но и требовал плату. И платой была боль. Боль во всех ее проявлениях. Его идеальное тело, веками не знавшее недомоганий, начало бунтовать. Он простудился. Обычная, банальная, унизительная простуда. Все началось с першения в горле, которое он поначалу проигнорировал. Затем пришел насморк, заложенный нос, тупая, давящая головная боль и ломота во всем теле. Он лежал в кровати, завернувшись в одеяло, и его тряс озноб, несмотря на тропическую жару за окном. Он чувствовал себя слабым, беспомощным, разбитым. Каждый чих отзывался болью в груди, каждая попытка вздохнуть носом была тщетной. Это было мучительно. И это было невероятно. Он был болен. Он был жив. Он научился снова чувствовать холод. Гуляя по улицам ночного города после тропического ливня, он впервые за сотни лет поежился, почувствовав, как мокрая рубашка липнет к спине, а порывистый ветер пробирает до костей. Он начал ощущать голод не как призыв к наслаждению, а как мучительную, ноющую пустоту в желудке, если пропускал прием пищи. Он снова узнал, что такое мышечная боль после долгой прогулки, что такое синяк, расцветающий на ноге уродливым фиолетовым цветком после неловкого удара об угол стола, что такое бессонница, когда тревожные мысли крутятся в голове, не давая уснуть. Каждое из этих маленьких страданий было для него чудом, доказательством его возвращения в ряды смертных. Он коллекционировал их, как раньше коллекционировал произведения искусства. Вот шрам на ладони. Вот синяк на колене. Вот ноющая боль в висках от недосыпа. Это были его трофеи. Его медали за возвращение домой. Но Морриган, даже отсутствуя физически, не оставила его без своего последнего, самого изощренного урока. Она даровала ему то, чего он просил, но на своих условиях. Она дала ему почувствовать не только хрупкость тела, но и хрупкость разума. Она заставила его заплатить самую высокую цену — цену воспоминаний.

***

Процесс начался незаметно. Сначала он просто обнаружил, что не может вспомнить имя того алхимика XV века, чьи трактаты он изучал в архивах Ватикана. Он помнил суть текстов, помнил обложку книги, даже помнил запах пыли в том зале. Но имя — чистое, белое пятно. Он списал это на перегрузку информацией. Затем он попытался мысленно воспроизвести одну из сложнейших математических формул, которую сам же и вывел. И не смог. Он помнил ее красоту, ее элегантность, но конкретные символы, их последовательность — ускользали, расплывались, как отражение в ряби воды. Он начал забывать языки. Те десятки языков, которыми он овладел в совершенстве, на которых мог думать и видеть сны, стали рассыпаться. Сначала исчезали редкие диалекты, потом — более сложные грамматические конструкции. Его речь становилась проще, беднее. Он все чаще ловил себя на том, что ищет нужное слово, которое раньше всплывало в памяти мгновенно. Это было не похоже на обычную человеческую забывчивость. Это был целенаправленный, хирургически точный процесс. Стирание. Словно невидимый ластик проходил по жесткому диску его сознания, уничтожая файлы, но не все подряд, а выборочно. И стиралось в первую очередь то, что было связано с его сверхчеловеческим существованием. Его знания, выходящие за рамки обычной жизни. Его опыт, недоступный смертным. Его вечность. Самым страшным было то, как он начал терять ее. Морриган. Он пытался вспомнить ее лицо в тот момент, когда она явилась ему в пустыне Атакама — лицо бесстрастного, космического Принципа. Но образ расплывался. Он помнил свой страх, помнил черные дыры ее глаз, но само лицо… он больше не мог его четко воссоздать. Оно превращалось в абстракцию. Он пытался вспомнить их разговоры. Их бесконечные ночи, когда они говорили обо всем на свете — о философии, о звездах, о любви, о смерти. Он помнил, что они были. Но что именно она говорила? Ее слова, ее уникальная, нечеловеческая логика, ее мудрость — все это превращалось в туман, в набор смутных, бессвязных ощущений. Даже их близость, их страсть, которая была центром его вселенной на протяжении веков, начала тускнеть. Он помнил ощущения своего тела. Но ее прикосновения, ее запах, ее вкус, уникальность каждого момента — все это сливалось в одно большое, размытое пятно чувственного опыта. Он помнил, что был рабом ее страсти, но уже не мог вспомнить, как именно выглядели его цепи. Это была ее месть. Или ее последний дар. Она даровала ему смертность, но забирала плату — само знание о том, от чего он отказался. Она не просто отпускала его. Она стирала себя из его жизни, делая его возвращение необратимым. Он не мог передумать, не мог снова воззвать к ней, потому что скоро он даже не сможет вспомнить, к кому и зачем взывать. Он жертвует своим знанием о вечности ради права на свой финал. И он понимал, что это справедливая цена. Горькая, но справедливая. Он пытался бороться. Он начал вести дневник, записывая все, что еще помнил. Он описывал ее, их жизнь, свои поиски, свой ритуал. Он писал лихорадочно, часами, пытаясь зацепиться за ускользающие детали. Но на следующее утро, перечитывая написанное, он смотрел на свои же слова, как на чужие. Он читал о женщине по имени Морриган, о бессмертии, о метафизическом суде, и это казалось сюжетом фантастического романа, который он когда-то прочел, но не его собственной жизнью. Эмоциональная связь с прошлым рвалась. Воспоминания превращались в набор фактов, а затем — в обрывки снов.

***

И вот тогда, когда он уже был на грани, когда его прошлое почти полностью растворилось в тумане забвения, она совершила свой последний, самый амбивалентный, самый жестокий и самый милосердный жест. Он проснулся однажды утром в совершенно незнакомом месте. Это была простая, но уютная квартира, залитая мягким утренним светом. За окном шумел обычный город, не футуристический мегаполис и не экзотический курорт. Пахло кофе и свежей выпечкой. Он лежал в обычной кровати, и его тело было приятно расслаблено после глубокого, спокойного сна. Он встал, подошел к зеркалу. И увидел в нем себя. Но не того вечно молодого, идеального красавца. А мужчину. Мужчину лет тридцати пяти, может, чуть старше. С усталым, но живым лицом. С тонкими морщинками у глаз. С едва заметной сединой на висках. С небольшим, белым шрамом на подбородке, происхождение которого он не мог вспомнить. Это было лицо человека, который жил. Паника, которая должна была охватить его, не пришла. Вместо нее было… спокойствие. И чувство, что все так и должно быть.