Na eísai kalýteros ánthropos apó ton patéra sou

“Na eísai kalýteros ánthropos apó ton patéra sou Будь лучше своего отца”       В покои, даже через плотный бархат занавесок, напористо пробираются тёплые лучи закатного солнца, похожего на свернувшегося на пёстром пледе огненно-рыжего лиса, готовящегося убежать за небосклон. Они ненавязчиво мажут щёки, играют бликами на драгоценном камне перстня. Залюбовавшийся калейдоскопом цветов Тай не замечает, как под ногтём, который держит меж зубов, собирается кровь. Не великосветская, и уж тем более не императорская, это привычка — пальцы в рот совать.       Тай помнит, как его ещё совсем неразумным ребёнком многочисленные няньки и гувернантки, лично подобранные отцом, увы, не по уму, а желанию греть ему постель, силились отучить от всего вредного: густо смазывали пальцы пахучей горчицей и строго наказывали не смывать. Не положено кронпринцу, совсем юному, но уже подающему большие надежды, быть для сверстников при дворе дурным примером и делать из себя объект для насмешек. Он послушно кивал, мол, всё понимает и больше не будет, но, как только его на пару часов оставляли без надзора, принимался обдирать кожу на губах, неосознанно сдирая слоями до самого мяса. От постоянного терзания они опухали, будто пчёлами ужаленные, и становились неестественного вишнёвого цвета. Когда отчаявшиеся няньки по приказу отца-императора, со скуки озаботившегося состоянием наследника престола, пропихивали ему между зубов тряпки, всё так же измазанные в гадкой горчице, он на следующий же день начинал остервенело рвать волосы — тогда уж ему и облысением грозили, но всё тщетно.       В общем, как бы ни пытались привить кронпринцу высокородные манеры, соответствующие его королевскому статусу, Тай как назло находил тысячу и один способ, как подпортить себе внешний вид и вместе с тем сделать как можно больнее. Сейчас Тай, будучи зрелым мужчиной, вспоминает эту ситуацию со смехом и тёплой улыбкой и гигиеной не пренебрегает, но уже по старой привычке на официальных приёмах складывает руки за спиной. Корни проблемы спрятаны в далёком прошлом, и выкапывать их Тай не просится, но все размышления на этот счёт неизменно приводят его к тому самому единственному воспоминанию, которое он закрыл на ключ в шкатулке и забыл о нём на годы. И шкатулка — вовсе не фигура речи.       Тай морщится, вытирает искусанный палец о рукав. Не хотелось бы ему возвращаться к горчице, только уже по собственной воли, без преследующих его всё детство нравоучений.       Взгляд его падает на поредевшие книжные полки. После появления во дворце посольства Эсшая, принёсшего в его жизнь как ураган, так и нежный морской бриз по лаконичному, музыкальному имени Тисс, он стал ещё более избирателен: военное дело, исторический эпос, фолиант с прописанным семейным древом рода эя Эйни, доскональным до седьмой воды на киселе... всё это стало неважно. Тай смахнул пыль со сборника элегий.       Лично составленная принцем эя Эйни коллекция книг невелика, но не потому, что чтение отвлекает его, состоявшегося и проявившего себя в войне с Эсшаем полководца, от государственных дел, а оттого, что придирчивости ему в этом вопросе не занимать, ровно как, пожалуй, и изысканности вкуса: летописям он предпочтёт прозу, а прозе — поэзию, лирическую. Сентиментальным Тай бы себя не назвал, однако глубины чувств ему хватает, чтобы посочувствовать разлучённым влюблённым, воспетым в балладах, и даже выдавить из себя скупую слезу.       Таю даже не пришлось отсчитывать корешки, чтобы найти нужный ему древний том: доверившись никогда ранее не подводившей его интуиции, он сразу безошибочно выбрал третий по счёту толстый сборник афоризмов мудрецов Ро'од. Пролистав с десяток пожелтевших от старости и ненадлежащего ухода страниц, принц наконец нашёл лежащий на развороте миниатюрный золотой ключик, дамский — с закруглённой в форме сердечка головкой со вставленным в центр рубином, на свету отливавшем спелым гранатом.       Тай вернул книгу на место и двинулся к письменному столу, в нижнем ящике которого обнаружил ничем не примечательную на первый взгляд шкатулку. Холодная, бездушная мраморная облицовка, мёртвая и в то же время величественная в своей неизменности, которую время не покоробило ни единой трещинкой и сколом; однако вместе с тем не удостоившаяся росписей и фамильного герба — ровно такая же, как и могильная плита скончавшейся после его рождения матери.       Насмешка судьбы, не иначе, что шкатулке, в которую хвалёный ювелир, чья кандидатура была выбрана самим Фоэльхом, вложил монументальную красоту, но забыл вдохнуть самое главное — жизнь, подходит столь искусно выкованный ключ, который был сделан по заказу его матери для замены потерянного, такого бледного и безобразного, что, даже найдя его спустя месяц, императрица, носившая под сердцем Тая, незаметно выкинула его в окошко.       Тай поставил шкатулку на стол и отомкнул так осторожно, будто боялся, что она рассыпется у него в руках и осядет серым прахом, какими уже наверняка стали кости матери.       Внутри он не нашел ни роскошных украшений, стоящих целое состояние и даже больше, ни драгоценных свитков, хранящих самые чудовищные тайны императорского рода, за которые готовы резать глотки и вереницами отправлять на эшафот. О нет, всё это — пыль, пустые заботы. Засушенный расцвётший бутон белой розы, тупым лезвием кинжала и дрожащей юношеской рукой отрезанный от стебля и спрятанный. Вот, что нашёл бы в шкатулке наглый воришка, самонадеянно ворвавшийся в покои кронпринца, и тут же разочаровался бы. Однако для Тая этот цветок имел значение, для него он был всем.       Одинокая белая роза, высаженная на могильной земле, чистая и невинная, как и покойная. Старшие братья Тая рассудили, что, раз уж цветок, питающийся от почвы на могилке, выжил и продолжает расти и цвести, значит, в нём переродилась душа их матери. Сейчас Тай не смог бы ответить однозначно, считали ли они так взаправду или придумали эту байку для наивного него, но ребёнок, не помнящий лица матери, с детским восторгом подхватил легенду и заботился о розе так самозабвенно, что поражал своим стремлением даже братьев, любивших родительницу нисколько не меньше.       Вскоре до императора Фоэльха дошли слухи, что младший его сын играет на могиле чаще, чем с другими детьми, и разговаривает с цветком как с живым человеком. Выгоняли Тая с кладбища в слезах, а таскали за уши теперь почти ежедневно — и всё за одно только желание вернуться. Однако уже вскоре сделать это пришлось всем.       Жемчужного цвета полупрозрачный саван в гробу, скрывший белое как полотно лицо покойного; накинутые всем на голову капюшоны чёрных, как самая тёмная из ночей, мантий; крепко держащая его за детскую ладошку рука среднего брата, влажная от вытираемых ею пророненных слёз; холодная отрешённость во взгляде отца, изредка смотревшего на него прямо и требовательно, будто проверяя на выдержку: заплачет или нет этот глупый мальчишка, разговаривающий с цветами на могилах? Так же он глуп, как его старший брат, по пьяни упавший с лестницы и убившийся?       Тай успешно прошёл проверку отца: не удостоил слезами ни похорон, ни поминок сначала одного, а затем и второго брата, что уж говорить о безразличной ему второй жене отца, которая подарила ему двух сестёр. Не случайно после Фоэльх кичился тем, что из всех качеств сына больше всего он ценит стойкость и именно это делает его истинным наследником императорского рода эя Эйни, вобравшим все лучшие его черты. Это и привело рано или поздно Тая к осознанию, что отец не готов принять правду о том, что оставался таковым он только внешне, покуда всё его нутро тянулось к запущенной, заросшей сорняками могиле матери, к погибающему цветку, его милой и невинной, полюбившейся сердцу белой розе, с каждой новой похоронной процессий увядающей всё сильнее. Роза наклоняла миниатюрную головку из белоснежных лепестков к принявшей тела её сыновей кормилице-земле, будто желая услышать их голоса.       В конце концов запреты привели к тому, что Тай стоял, сгорбившись, на коленях перед могильной плитой, объятый сизой дымкой тумана, и с содроганием просил прощения, пока надрезал фамильным кинжалом стебель, потому что не готов увидеть её смерть: он лучше прикончит розу собственными руками, на правах младшего из сыновей оборвёт её муки, нежели чем позволит сгинуть от материнской тоски и одиночества. По лепесткам жемчугом стекала кровь от изодранной до мяса вокруг ногтей кожи и, смешиваясь со слезами, окропляла почву…       Тай моргает, воспоминания развеиваются, и он берёт засушенный цветок в обе ладони, поднимая взгляд на своё отражение в зеркале с инкрустированными в раму переливающимися перламутровыми камешками.       Помпезность, совершенно ему чуждая, вдруг обретает ценность, когда он видит в осунувшемся лице напротив выраженные носогубные складки и ажурную паутинку почти невидимых морщинок под глазами. Зачёсанные за остроконечные уши смоляные волосы, притягивающие взгляды изящным морским отливом, больше не вьются; ниспадают на плечи не волной, а прямыми зализанными лоскутками. Невесть откуда взявшийся обруч стягивает голову, ощутимо сдавливая виски, а громоздкая золотая цепь тяжелит грудь, словно груз непосильной ответственности или же... вины.       Вместо белого сухого цветка Тай обнаруживает в отражении бархатную, живую красную розу, но алеет она не от природы, а от залившего её лепестки багрянца крови, стекающей с его вновь окровавленных пальцев, совсем как много лет назад.       Близость к розе с давних пор служила Таю напоминаем о том, что он отличается от отца. Нежная сыновья привязанность к цветку, в котором, как он раньше верил, заключалась душа его матери, ныне свободная, должна была уберечь его от ошибок. Однако юность быстро сменилась зрелостью и оставаться прежним больше не удавалось, время восхождения на трон неумолимо приближалось, как и отцово старение.       Тай мотает головой, отмахиваясь от навязчивого видения, и бережно опускает розу на дно шкатулки, закрывая её на ключ, чтобы второпях вернуть обратно в нижний ящик. Пришло время и ключ вернуть на место, но тот из-за тремора выпадает у него из рук и закатывается под стол, отчего Таю приходится лезть туда, шарясь пальцами в темноте, пока он не принимает решение подсветить себе свечой, чтобы управиться поскорее и ещё пару лет не вспоминать о шкатулке. Да вот только, когда Тай уже хочет выползти из-под стола, он неуклюже стукается головой об его угол, ругаясь себе под нос от негодования самыми неприличными словами, услышанными в тавернах.       Тай поднимается с карачек, голова идёт кругом, он падает на стул и глядит в зеркало. И вновь видит в отражении строгий лик императора.       — Ты ошибаешься, — рявкает он низким голосом, для пущей уверенности взлохмачивая себе волосы, чтобы ещё меньше походить на всегда безупречную фигуру отца. — Я не такой как ты, моя плоть живёт и дышит, я не гнию на троне и не ставлю женщин на колени упоминанием власти.       Тай нагибается вперёд и кладёт ладонь на зеркало, всматриваясь себе самому в зрачки и выискивая там доказательства своих слов.       — Мне не нужно придумывать родовых проклятий, чтобы оправдывать насилие над семьёй, над теми, кто дорог мне и кого я люблю!       В кольце яда, дающем оттенок его тёмно-зелёным глазам, он видит луговую зелень глаз Тисс, колышимую ветром, свободным и вольным, как их обладательница, упрямая, порой несносная эсшайка. Занёсшая ладонь для удара, который Тай предотвращает чувственным поцелуем её пальцев, она покоряется и отдаётся захлестнувшей их с головой страсти. Эту женщину невозможно запереть в клетку, думалось ему, она без труда проскользнёт между прутьями и унесётся прочь. Однако, как и положено постоянным ветрам, Тисс не меняет направление и не подвержена переменам, отчего даже согласие становится вынужденным и выливается в то, что тогда Тай увидел в её взгляде: непонимание, отторжение, неприязнь.       Тай знает, он умело пользуется тем, что даёт ей сделать шаг ему навстречу, но уже второй, потому что первый всегда будет за ним. В ином случае Тисс никогда не решится на сближение, ведь это значило бы выбирать по-настоящему — между родиной, преданностью ей и зарождающимся ростками запретных чувств. Тай ей себя навязывает и очень хитро: даёт лишь иллюзию выбора, понимая, что она больше не в силах ему отказать. Не после того, как каждого из них веселили взаимные колкости, а следом и улыбки; не после любования пляшущими в глазах друг друга язычками пламени, подпаляющими крылья ей, несчастному мотыльку, летящему на единственный источник света, доступный ей в этом царстве тьмы, враждебной и агрессивной империи.       — Не это ли называется игрой с чувствами? — желчно ухмыляется отражение. — Или как ты это назвал, насилие? Так правда ли ты так отличаешься от меня, как думаешь, сын мой?       Тай бьёт отражение костяшками пальцами, не рассчитав силу, которую вложил в этот удар, и по стеклу змейкой расползается трещина, раскалывающая лицо Тая пополам.       Боль спицами пронзает кожу, но это ничего, пустяки по сравнению с тем, какое отвращение приносит ему жжение в уголках глаз.       — Нетерпеливый, настойчивый мальчишка, ты всегда получаешь то, чего хочешь, и этот цветок ты сорвёшь до того, как он посмеет отвергнуть тебя и завять в одиночестве, не так ли?       — Нет, нет, это неправда, ты не должен видеть!..       Тай сползает со стула на пол и переворачивается на спину, катаясь с бока на бок, словно выброшенная на берег стерлядь, задыхающаяся от собственной беспомощности, пока не сворачивается калачиком, прижимая колени к горящей от сдерживаемых рыданий груди, ходящей ходуном. Дыхание сбивается, и он затыкает уши, чтобы больше ничего не слышать, когда первая мокрая дорожка меряет щёку. Противно. Ему противно от своих же слёз, от слабости. Тай умрёт раз и навсегда, если позволит хоть кому-нибудь увидеть его слёзы.       Однако сколько зеркала не бей, все его усилия впустую, пока он, постепенно теряя рассудок от мешанины из тупой боли в конечностях и чудовищной ненависти к себе, неумолчно ведёт иллюзорный диалог с отцом.       — Я вижу тебя, Тай эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин. От себя самого ты скрыться не сможешь. ***      Что может или должен чувствовать сын, по стечению обстоятельств найдя по возвращении домой в постели отца свою фаворитку? Замешательство, гнев, разочарование? Нет, Тай не испытал ничего из этого, глаза ему застелил животный страх.       Тай отодвинул рукой тяжёлую завесу балдахина, впиваясь пальцами в его кисточку, как за спасительную соломинку, которая помогла бы ему удержаться на ногах от представшего перед его глазами зрелища: Тисс, в своём повседневном платье с порванным до самых бёдер подолом, возлежала на пёстрых взбитых подушках, прислонившись острым плечом к изголовью кровати и не отрываясь смотря куда-то вбок. Она за ночь будто потеряла пару килограмм: льющийся в окно мягкий свет дневной звезды подчеркнул ставшую неожиданно чёткой, хоть бумагу режь, линию скул, как и тёмные полукружия под глазами. Взгляд заволокло пеленой безразличия, он не выражал ни ненависти, ни презрения, даже страданий или кроткого смирения. Остекленевший, покрытый коркой льда, точно у покойника, в нём отражались разноцветные фрагменты витражей напротив. Тисс являла собой обёрнутую в дорогие тряпки прекрасную падаль в ложе стервятника, после пиршества, следы которого алыми бутонами расцвели на простыне, оставившего за собой один скелет.       Наука, которую Таю преподавал отец, когда в его покоях он раз за разом обнаруживал то кухарку, то свою гувернантку, а теперь полюбившуюся женщину; воспитание, которое он прививал сыну чуть ли не с самых пелёнок, чтобы вырастить, на его взгляд, достойного фамилии эя Эйни правителя Ро'од, закалённого смертью братьев, мачехи и обязанностью давать уроки поведения во дворе старшей из сестёр; сражениями за право называться защитниками всех рас и народов на континенте, а на деле подминать их под себя; вовлечением в политические браки и наблюдением из тени за дворцовыми интригами, а иногда и правом за участие в них... Всё это сводилось к одному железному правилу — власть имущим позволено прибирать к рукам всё, чего они вожделеют, вне зависимости от того, роскошный это предмет убранства или женщина, чьи желания меркнут перед его гегемонией.       Шут или свинопас, циркач или священник, извращённый властью зрелый мужчина или глупый мальчишка, — на троне может сидеть любой, обладая он хоть капелькой власти. Может, ещё и любовью подданных, но и это в конечном итоге оказывалось вторично, потому что каждому, неважно, представитель это родовитого Дома или крестьянин, в случае неповиновения уготовано знакомство с безжалостным палачом.       В наставления и попрекания отца Тай благоразумно не вслушивался, давно принимая за гуляющий меж нервюр вой сквозняка. За противный свист, скрежет зубов, нервирующий клёкот за закрытым окном. Ему совершенно не хотелось говорить, да и нечего было сказать, кроме как:       — Я забираю её, отец.       Тай провёл ладонью по спине Тисс, обозначая своё присутствие, второй рукой взял её под колени и осторожно поднял на руки. Эсшайка, больше походившая теперь на размалёванную куклу для утех, неожиданно преобразилась, ожила у него в руках, вновь поражая принца своим характером: гордая, с несломимой волей, а может, верой в нечто для Тая непостижимое — в Аирдаль лоно Эрлитара, королевство, в их богатую незапятнанную бюрократией культуру.       Поднявший почти невесомое пёрышко, Тай ощутил вес тела Тисс, мышцы её рук, обученных работать с магией, и ему оставалось только гадать, какой ценой, раз эльфийка даже после случившегося с ней ночью осталась морально тверда и несгибаема. Тисс впервые оказалась настолько близка к нему и далека одновременно, сохраняя внешнюю отстранённость, и, несмотря на близость тел, старалась не прижиматься к груди принца. Но Тай слышал мерный стук её сердца, чёткий, подчинённый разуму, а не эмоциям; ритм, сравнимый с мастером барабанщика. В эти моменты его сердце не заходилось, нет, оно замирало, чтобы вобрать в себя все звуки и начать биться в унисон. Тай хотел слышать её и верить в то же, что и она, раз вера, оказывается, универсальный инструмент против слёз и боли.       — В следующий раз присматривай за ней в оба глаза, а то, гляди, мне придётся проучить её ещё раз, коли ты на то не способен, — всё та же язвительная полуулыбочка, смотревшая на Тая из отражения.       Нет, он не опустится до уровня детской песочницы, в которой на вылепленном из грязи троне сидит Фоэльх и строит песочные замки, забавляясь с людьми как с тряпичными куклами, которых он сам воли и лишил. Обиженный мальчишка, дующий щёки.       — Мне не придётся делить ложе с твоими служанками, чтобы из мелочности своей насолить тебе. У меня есть глаза, чтобы наблюдать за твоими многочисленными недругами во дворце; уши, чтобы слышать их недовольства и претензии к короне империи; язык, чтобы заговаривать им зубы и подчинять. И поверь, отец, у меня хватит ума, чтобы отпустить цепи и спустить псов на тебя.       Громогласносное "Не зарывайся!" и ещё более нелепое и вызывающее смех да и только "бастард" прилетают в спину Тая точно начинённым ядом стрелам, но все обиды и разногласия остаются за захлопнувшимися дверьми, как всегда и бывает. Как только они расходятся, им уже нет друг до друга дела, так полагается в их семье.       — Кронпринц открыто противостоит отцу-императору, не к добру это, и погода поганится, — еле слышно подаёт голос Тисс, прерывая молчание, ресницы на сомкнутых веках подрагивают от напряжения.       Несущий эльфийку в её покои Тай краем глаза обводит арочное окно и щурится от яркого света — по подоконнику скачут солнечные зайчики, единственные счастливые существа во всём дворце, помимо его ещё совсем маленькой сестры Элимир, в чье царство радости, фей и единорогов пока не проникла ни одна трагедия.       Ливень или гроза, или всё вместе, к магам природы не обращайся, застанут их только к ужину.       — Ваша связь с драконом крепчает не по дням.       — Благодарите Ша'арнеза со Генэша, не меня.       — Вы как всегда очаровательно скромны, леди, — улыбается Тай. Тисс не отвечает тем же, но плечи и ноги её вдруг расслабляются.       — А вы забыли забрать мои туфли, Ваше Высочество, и я всерьёз начинаю бояться за их судьбу.       — О, Тисс, император в обнимку с вашими туфлями — было бы поистине незабываемым зрелищем, я бы отпустил такую шутку в обществе принцессы Лаимир на вашем месте, она полюбит вас ещё сильнее.       По пути в крыло Тая им встречается Брунга, она ойкает, ахает, но сопровождает господина и госпожу в покои и следом удаляется, когда принц благодарит её и взмахом руки приказывает оставить их с леди наедине. Не случайно в служанки для Тисс была выбрана именно она: кроткая и добродушная, дворфийка не задаст лишних вопросов и даже видя кошель перед носом не расскажет больше нужного. К тому же во дворце живёт и служит вся её большая и не менее трудолюбивая семья, хотя угрожать их казнью Таю хотелось в последнюю очередь.       Тай наливает прохладную воду из кувшина в маленькую пиалу и, прежде чем отдать её севшей на край кровати Тисс, под которую Тай заботливо подложил мягкую декоративную подушку, делает маленький глоток на пробу.       — Думаете, во дворце всё ещё вынашивают планы, как поскорее отправить меня вслед за погибшим летуном? Этой империи недостаточно и того, что я оказалась принята драконом и мне благоволит императорская семья во всех, даже самых извращённых, как выяснилось, смыслах этого слова? Да та же Аирив, и то предлагала…       Тисс вовремя прикусывает язык и залпом выпивает всё содержимое пиалы, вынужденно отодвигая в сторону отточенные годами манеры, еле сдерживая брань. Она знает, что если связь сразу с двумя представителями императорского рода всплывёт наружу, то беды не миновать ни ей, ни всему посольству Эсшая, ведь куда ей, неудавшейся фрейлине, да ещё и названной убийцей, сеять разлад между отцом и сыном.       — Понимаете, Тисс, вы оказались в месте, где никому никогда не будет ничего достаточно, — Тай протягивает руку за пиалой, и они с Тисс случайно соприкасаются пальцами, отчего между ними проходит невидимый электрический разряд, заставляющий каждого опустить глаза. — Во дворце нет места настоящим чувствам, уклады и традиции знатных Домов издавна строятся на династических браках, а проблемы любовные решаются адюльтерами, которые порицаются в обществе в той же мере, что и поощряются внутри семей. Поэтому молчите о произошедшем, если хотите жить, иначе даже я вас не сберегу от слухов о вас… разного сорта.       — Будь принцесса Фэнуэль жива и стала вашей законной супругой, вы бы к ним прибегли?       Тисс заёрзала на подушке, теперь сидеть подолгу на одном месте вызывало у неё вспышки боли и позывы отлучиться по нужде, говорить о чём было бы уж слишком неэтично.       — Не ищите в моих слов крамолу, Тисс, я безусловно чтил принцессу Фэнуэль и её смелость и супружеский долг исполнял бы безукоризненно. Если не из чувств к принцессе, то из понимания, что наш с ней крепкий союз — гарант мира между королевствами на долгие годы, а в случае рождения наследника — на столетия и даже дольше.       Тай во второй раз молча наполнил пиалу до краёв.       — Не стоит исключать, что я бы к ней привязался, — Тай снова протянул пиалу Тисс, но на этот раз они держали её на весу дольше положенного этикетом, не желая отпускать. — Как привязался к вам, леди Тисс эя Вэдтри.       Пиала выскользнула из пальцев эсшайки, не ожидавший подобного исхода Тай не удержал её, и вода лужицей растеклась под их ногами.       — Ах, ради всех Виммо! — встрепенулась Тисс, когда пиала закатилась под её босую ногу. — Мне так жаль, Ваше Высочество, простите мне мою рассеянность. Стоит позвать Брунгу, или Олл... Нет, уже не её, совсем забыла.       Тисс спрятала лицо в ладонях, растирая глаза. Тай видел, как сильно она хочет уединения; уставшая, не спавшая всю долгую ночь, вымотанная физически и морально. И он пообещал ведь себе, что покинет эльфийку сейчас же, только, вот только…       Стоило Тисс приоткрыть глаза, она увидела стоящего перед ней на коленях в луже воды Тая, расположившегося у неё в ногах и стискивающего в пальцах порванный подол её платья. Только сейчас она заметила перевязанные наспех клочками ткани его ногти. На некоторых расплылись пятна крови. Принц опустился или, вернее, преклонился перед эсшайкой совсем бесшумно, также бесшумно содрогались его плечи, но не от рыданий, а от нескончаемого потока извинений за всё содеянное: за украденный манипуляцией поцелуй, за отсутствие во дворце, за то, что не предвидел, не защитил, не увёл, не уберёг…       Сколько не зови, Тай не откликался, пока Тисс не повысила голос, позвав его по имени. Впервые. Это вогнало его в ступор и одновременно принесло несказанное облегчение. Значит, она перестаёт бояться его?       — Тай, и ты не спросишь, почему я легла с ним? — закономерный вопрос для той, чьей самоотверженностью пользовались постоянно, но прощения за это не просили ни разу. Отдавать всю себя Эсшаю стало делом обыкновенным, привычным, и она бы донесла это ещё раз, чтобы на этот раз он точно понял.       — Я знаю своего отца, но не меньше знаю и тебя, — они и не заметили, как официальное "вы", что давно уже звучало фальшиво в контексте их разговоров за ужином, вдруг переросло в непринуждённое "ты". — Каждый твой вдох, каждый подвиг посвящён Эсшаю в борьбе за суверенитет народа, и я уважаю твою отдачу дани традициям, хотя и не понимаю вашей культуры. Иногда мне кажется, что каждый погибший эсшайский воин тобой лично оплакан. Твоя жертвенность восхищает меня, но я стыжусь, что тебе приходится идти на жертвы, которых можно было избежать.       Тисс слушала Тая не перебивая, лишь с каждый разом сжимала его ладонь всё сильнее.       — Я был готов бороздить моря, подавляя бунты на востоке и сражаясь в Серой долине, но утонул в луже неспособным защитить свою фаворитку от собственного отца, — Тай с позволения Тисс опустил голову ей на колени, вдыхая лёгкий шлейф её духов. Ревень, терпкий, но не бьющий в нос, а освежающий, идеально лёг на кожу эльфийки. — Дракон империи принял тебя за свою, Тисс, так что ты теперь и мой народ тоже. Ты под моей протекцией, и я не позволю тебе торговаться своим телом зазря.       — Раз ты так хорошо меня знаешь, то должен понимать, что я сделаю это ещё раз, если потребуется, и пообещай не корить себя за это. Не ты начал эту войну, Тай, но ответственная миссия по её окончанию выпала и на твою долю тоже, и мы сделаем это, покончим с враждой раз и навсегда: ты, я и Нариальм. Вместе, не поодиночке, как раньше. — Тисс открыла Таю имя своего дракона, и он оценил этот жест, в знак согласия на союз королевств переплетая их пальцы.       — Что ещё я могу сделать для этого, для тебя?       Для неё. Слова Тая приятно отозвались в сердце Тисс: он выделил её не в числе прочих, а обособленно, как ту, что не стала его по воле долга, ведь забота об эсшайке, не нуждающейся в чьей-либо опеке или защите, была его совершенно искренним порывом. Принцу было достаточно называть её своей фавориткой, изредка упоминать при дворе, что Тисс каждую ночь греет его постель. Но они стали большим, намного большими, чем просто партнёрами поневоле и лишь прикрытием спин друг друга. Каждый из них чувствует себя значимым, увиденным и услышанным другим.       Тисс прижалась губами к тыльной стороне ладони Тая.       — Будь лучше своего отца.       После ухода принца Тисс смогла наконец отдохнуть и набраться сил для предстоящей тренировки с Ша'арнезом, требующей от неё быть сильной, а по пробуждению обнаружила, что её покои заставлены бесчисленными вазами с благоухающими белыми розами.