Ужас в глазах ребенка

‎Изуку Мидория привык к шуму.  ‎ ‎К смешкам за спиной, к перешёптываниям, к внезапным толчкам в коридоре, когда никто из учителей не видел. Он научился сжимать зубы, прятать дрожь в руках и делать вид, что не замечает. Что ему не больно.  ‎ ‎Но сегодня было тихо.  ‎ ‎Слишком тихо.  ‎ ‎Когда он толкнул дверь класса, никто даже не поднял головы. Ни Кацуки с его вечной ухмылкой, ни группа девочек, которые обычно тут же начинали хихикать, глядя на него. Все сидели, уткнувшись в тетради или телефоны, но в воздухе висело что-то тяжёлое — будто перед грозой.  ‎ ‎Мидория медленно прошёл к своей парте, кожей ощущая неестественность происходящего. Его ладони вспотели, а в животе сковало холодное предчувствие.  ‎ ‎"Почему они молчат?" ‎ ‎Он украдкой оглядел класс.  ‎ ‎Девочка, что была одной из тех, кто любил поболтать, сидела, склонившись над учебником, но её пальцы нервно постукивали по странице. Второй одноклассник что-то быстро набирал в телефоне, брови сведены в напряжённую складку. Даже один парень, вечный болтун, молчал, глядя в окно с необычно хмурым выражением.  ‎ ‎А потом он почувствовал взгляд.  ‎ ‎Кто-то смотрел на него. Пристально.  ‎ ‎Мидория медленно повернул голову.  ‎ ‎В дальнем углу, за своей привычной группой, стоял Бакуго. Но он не кричал, не скрежетал зубами, не бросал презрительных взглядов. Он просто смотрел.  ‎ ‎И в его глазах не было привычной злобы.  ‎ ‎Было что-то другое.  ‎ ‎Что-то хуже. ‎ ‎Сердце Изуку бешено застучало.  ‎ ‎"Что они задумали?" ‎ ‎Учитель вошёл в класс, начал урок, но Мидория почти не слышал его слов. Он чувствовал, как по спине ползут мурашки.  ‎ ‎Тишина была неестественной.  ‎ ‎И он знал — это затишье перед бурей.  ‎ ‎А буря всегда приходила. ‎ ‎Изуку сидел за партой, сжав в руке карандаш. Перед ним лежала тетрадь, испещрённая аккуратными, но местами нервными записями. Учитель объяснял новую тему — квадратные уравнения, — и хотя Изуку в целом понимал материал, сегодня мысли его были где-то далеко.  ‎ ‎"Нужно сосредоточиться…" — он тряхнул головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли.  ‎ ‎Но не успел.  ‎ ‎— Мидория, к доске!  ‎ ‎Голос учителя прозвучал как гром среди ясного неба. Изуку вздрогнул, сердце резко заколотилось, а в животе заныло неприятное напряжение. Со всех сторон послышались сдавленные хихиканья, чьи-то шёпоты:  ‎ ‎— О, смотрите, он опять облажается… ‎— Интересно, успеет ли до конца урока? ‎ ‎Изуку стиснул зубы, медленно поднялся и направился к доске. Каждый шаг давался с трудом — казалось, весь класс уставился ему в спину, выискивая малейший промах.  ‎ ‎Мел в его пальцах слегка дрожал. Учитель написал уравнение:  ‎ ‎3x² + 5x − 2 = 0  ‎ ‎Изуку глубоко вдохнул. "Дискриминант… Формула корней…" Он начал выводить решение, стараясь писать чётко:  ‎ ‎D = b² − 4ac = 5² − 4 × 3 × (−2) = 25 + 24 = 49  ‎ ‎Потом корни:  ‎ ‎x₁ = (−5 + 7) / 6 = 2/6 = 1/3  ‎x₂ = (−5 − 7) / 6 = −12/6 = −2  ‎ ‎Он уже собирался отойти, как вдруг услышал:  ‎ ‎— Минус забыл, идиот! ‎ ‎Изуку замер. Взгляд скользнул по строчкам — и правда, в формуле корней он не поставил минус перед *b*. Рука сама потянулась исправить, но в классе уже раздавался смех.  ‎ ‎— Ну конечно, без ошибок никуда! ‎— Безмозглый, как всегда… ‎ ‎Губы Изуку дрогнули. Он резко дописал пропущенный знак и повернулся к учителю. Тот оценивающе посмотрел на решение и кивнул:  ‎ ‎— Верно. Можешь садиться.  ‎ ‎Изуку шёл на место, чувствуя, как десятки глаз провожают его с усмешкой. В ушах звенело, а в груди клокотало что-то горячее и колючее.  ‎ ‎"Почему они всегда так?.." ‎ ‎Он сел, сжав кулаки под партой. Ногти впивались в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.  ‎ ‎"Я не сдамся. Ни за что." ‎ ‎Он взял карандаш и с новой силой углубился в тетрадь. Пусть смеются. Пусть считают его слабым. Он докажет всем — и в первую очередь себе, — что способен на большее.  ‎ ‎Даже если для этого придётся падать снова и снова. ‎ ‎— Мидория.  ‎ ‎Голос учителя снова вырвал его из раздумий.  ‎ ‎Изуку вздрогнул, оторвавшись от тетради. В классе стояла тишина — все ждали, что будет дальше.  ‎ ‎— Ты сегодня дежурный. После урока поможешь убрать кабинет. Протри доску.  ‎ ‎Он кивнул, хотя обычно дежурных предупреждали заранее. "Наверное, пожалел, что вызвал меня к доске…" — мелькнуло в голове.  ‎ ‎Учитель отвернулся, не дав возможности что-то ответить, и продолжил урок. Но даже когда Изуку снова уткнулся в тетрадь, он чувствовал на себе взгляды. Колючие. Будто десяток игл впивались в спину.  ‎ ‎"Почему они так смотрят?.." ‎ ‎Он сжал ручку так, что костяшки побелели. ‎ ‎После неудачного ответа у доски учитель вызвал еще двух одноклассников.  ‎ ‎Первый  — вообще не знал материала. Он стоял, тупо уставившись в мел, будто надеясь, что уравнения решатся сами. Учитель вздохнул и махнул рукой:  ‎ ‎— Хватит. Садись. Двойка.  ‎ ‎Затем вызвали второго.  ‎ ‎Тот уверенно вышел, быстро написал решение и даже не задумался ни на секунду.  ‎ ‎— Отлично. Пять.  ‎ ‎Учитель удовлетворённо кивнул, а в классе кто-то пробормотал:  ‎ ‎— Вот как надо.  ‎ ‎Изуку передёрнуло.  ‎ ‎Когда прозвенел звонок, класс мгновенно опустел — никто не хотел задерживаться.  ‎ ‎Лишь Кацки Бакуго, проходя мимо, бросил через плечо:  ‎ ‎— Хоть тут пригодишься, Деку.  ‎ ‎Голос был насмешливо-резким, как всегда.  ‎ ‎Изуку промолчал, стиснув зубы. Взял тряпку для доски и резко провёл по мелу, стирая свои же уравнения.  ‎ ‎"Почему они… Почему я…" ‎ ‎Мысли путались, но в глубине души что-то ёкнуло — горько, обидно, несправедливо.  ‎ ‎Вдруг за спиной раздался шорох.  ‎ ‎Он обернулся.  ‎ ‎В дверях стояла одноклассница, которую он почти не слышал до этого. Она была доброй, но при этом отстраненной, с ней мало кто общался, да и она тоже не спешила к контакту с одноклассниками. Изуку редко с ней пересекался, однако она, в отличие от других, не отторгала его и не обсыпала его ни оскорблениями, ни действими, направленные на приченение вреда мальчику.  Он лишь знал, что она дружила с параллельной группой, ибо часто видел ее там. ‎ ‎Тонкие черты лица, спокойные глаза. Она редко говорила в классе, но сейчас её голос прозвучал тихо и чётко:  ‎ ‎— Ты же правильно решил.  ‎ ‎Изуку замер.  ‎ ‎— Просто… знак забыл. Это не страшно.  ‎ ‎Он растерянно моргнул.  ‎ ‎"Кто-то… заступился за меня?" ‎ ‎Сердце неожиданно ёкнуло — но теперь по-другому.  ‎ ‎— С-спасибо… — пробормотал он, но девушка уже исчезла в коридоре.  ‎ ‎Изуку остался один.  ‎ ‎Но в груди теплилось странное чувство.  ‎ ‎Может быть, не всё так безнадёжно?  ‎ ‎А в окно уже стучал дождь.  ‎ ‎Капли бились в стекло, будто пытались что-то сказать.  ‎ ‎Изуку вздохнул, закончил уборку и вышел в коридор.  ‎ ‎Что-то изменилось.  ‎ ‎И он пока не понимал — что именно. ‎ ‎Изуку медленно шагал по коридору, его шаги слегка шаркали по полированному полу. Вокруг сновали другие ученики, спешащие на уроки, их голоса сливались в неразборчивый гул. Он взглянул на часы — до начала занятий оставалось всего четыре минуты. Класс литературы находился этажом ниже, так что времени было достаточно, но Изуку не торопился.  ‎ ‎Он спустился по лестнице, пальцы скользнули по прохладным перилам, а взгляд машинально скользнул по стенам, украшенным плакатами с цитатами известных героев. Дверь в нужный класс была приоткрыта, и изнутри доносились приглушённые разговоры учеников, уже занявших свои места. Изуку глубоко вдохнул, слегка задержался на пороге, словно колеблясь, и вошёл ровно в тот момент, когда учитель уже поднимался из-за стола, готовый начать урок.  ‎ ‎— Садитесь, Мидория, — сухо кивнул преподаватель, даже не оборачиваясь, будто почувствовал его присутствие.  ‎ ‎Изуку быстро прошёл к своей парте, стараясь не привлекать лишнего внимания. Рядом сидели одноклассники, кто-то перешёптывался, кто-то листал учебники в последней попытке подготовиться. Он аккуратно достал тетрадь, положил её перед собой и выпрямился, готовясь слушать.  ‎ ‎Учитель литературы, мужчина средних лет с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами, начал урок с привычной строгостью.  ‎ ‎— Сегодня мы продолжим изучать японскую поэзию, — его голос звучал чётко, без лишних эмоций. — В частности, разберём структуру танка и её отличие от хайку.  ‎ ‎Изуку внимательно слушал, изредка записывая ключевые моменты. Его рука двигалась плавно, буквы ложились ровными строчками, хотя иногда он задумывался и на секунду замирал, прежде чем продолжить.  ‎ ‎Урок проходил монотонно, но не скучно. Преподаватель цитировал классиков, объяснял тонкости слогов и ритма, а Изуку, хоть и не был большим поклонником литературы, находил в этом своё очарование. Время текло незаметно, и прежде чем он осознал, звонок уже возвестил об окончании занятия.  ‎ ‎— На этом всё. Не забудьте прочитать заданные стихотворения к следующему уроку, — сказал учитель, закрывая журнал.  ‎ ‎Изуку аккуратно сложил тетрадь в рюкзак, размышляя о том, что скоро начнётся обеденный перерыв. Впереди его ждала короткая передышка перед следующим уроком, и он уже представлял, как достанет свой скромный бэнто и наконец-то сможет перевести дух. ‎ ‎Следующим уроком были труды. Изуку не сильно любил этот предмет, однако посещал каждое занятие, делал все по велению учителя и действительно старался. На уроке они не занимались ничем особо интересным, лишь выполняли индивидуальные задания. ‎ ‎ Звонок на перемену прозвенел резко, почти грубо, прерывая монотонное бормотание учителя трудов. Изуку даже вздрогнул — он уже привык к тому, что последние минуты урока всегда тянутся мучительно долго, а потом внезапно обрываются.  ‎ ‎Преподаватель, мужчина с грубыми руками и вечно недовольным выражением лица, бросил последний взгляд на класс.  ‎ ‎— Так, старшеклассники, задержитесь на пару минут. Нужно перенести парты из кабинета 3-B в коридор, там ремонт начинается.  ‎ ‎В классе раздались недовольные вздохи, но возражать никто не стал. Изуку молча встал, поправил рюкзак на плече и направился к указанному кабинету вместе с другими. Работа была несложной, но утомительной — парты оказались тяжелее, чем казалось, а некоторые даже скрипели при малейшем движении. Он старался не отставать, держался в середине группы, не привлекая внимания.  ‎ ‎Когда всё было закончено, Изуку вытер лоб рукавом — несмотря на прохладу октября, от напряжения он слегка вспотел. В коридорах уже почти никого не было: все разошлись по столовой, в школьный двор или в клубные комнаты. Он же медленно направился к своей обычной точке — скамейке в дальнем углу школьного двора, где его почти никто не замечал.  ‎ ‎Скамейка стояла под высоким клёном, чьи листья уже начали желтеть. Иногда ветер срывал один-два и ронял прямо рядом с Изуку, но он редко обращал на это внимание. Сегодня было тихо, лишь изредка доносились голоса других учеников, смех, обрывки разговоров.  ‎ ‎Он расстегнул рюкзак и достал бэнто — простой, аккуратно упакованный ланч, который мама приготовила ему утром. Рис, тушёные овощи, пара фрикаделек и тонко нарезанный омлет. Ничего особенного, но сытно.  ‎ ‎Изуку разложил еду перед собой, достал палочки и на секунду замер, глядя на свою трапезу. В детстве он всегда представлял, что школьные обеды — это что-то весёлое, шумное, полное разговоров с друзьями. Но сейчас, в свои шестнадцать, он уже привык к тому, что ест в одиночестве.  ‎ ‎Он медленно пережёвывал рис, наблюдая за тем, как вдалеке группа второкурсников что-то оживлённо обсуждает. Один из них громко засмеялся, другой что-то крикнул в ответ. Изуку невольно улыбнулся — не потому, что понял шутку, а просто из-за того, что их веселье казалось таким естественным.  ‎ ‎Он взял фрикадельку, аккуратно откусил кусочек. Вкусно. Мама всегда старалась, даже если у неё не было времени на что-то сложное.  ‎ ‎— Может, стоило бы попробовать снова заговорить с кем-нибудь? — мелькнула мысль.  ‎ ‎Но он тут же отогнал её. В прошлый раз, когда он попытался вклиниться в разговор, его просто проигнорировали. А однажды даже засмеялись — не зло, просто потому, что он сказал что-то слишком наивное.  ‎ ‎Изуку вздохнул и продолжил есть, слушая, как ветер шевелит листья над головой.  ‎ ‎Когда еда закончилась, он аккуратно сложил контейнер обратно в рюкзак, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку скамейки. До следующего урока оставалось ещё минут двадцать.  ‎ ‎Он достал телефон, проверил новости о героях — ничего важного, лишь очередные репортажи о патрулях и мелких стычках. Потом открыл заметки и бегло просмотрел конспекты.  ‎ ‎— На следующем уроке история… Тест был объявлен заранее, но я всё равно волнуюсь. ‎ ‎Он прикрыл глаза, чувствуя лёгкую усталость. Если бы у него была причуда, возможно, всё было бы иначе. Может, тогда у него были бы друзья. Или хотя бы один человек, с которым можно было бы пообедать.  ‎ ‎Но причуды у него не было.  ‎ ‎Изуку открыл глаза, посмотрел на небо — облачное, но без намёка на дождь.  ‎ ‎— Ладно… Ещё один день. ‎ ‎Он встал, отряхнул форму и направился обратно в школу. Обед закончился.  ‎ ‎Изуку идет на урок истории  ‎ ‎Изуку Мидория торопливо шагал по коридору школы, сверяясь с расписанием. Сегодня у его класса был урок истории  — один из тех предметов, которые он любил, несмотря на скучные комментарии одноклассников.  ‎ ‎Учитель — пожилой мужчина с седыми усами и вечно поднятыми бровями — уже раскладывал на столе старые газеты и голограммы прошлых эпох. На экране за его спиной мерцало изображение первых профессиональных героев.  ‎ ‎— Сегодня мы разберём ключевой момент в становлении современного общества, — начал он, поправляя очки. — Эпоху Безвременья, период, когда квази-правопорядок только зарождался, а герои ещё не были систематизированы.  ‎ ‎Изуку тут же открыл тетрадь и начал записывать, едва сдерживая восторг. Рядом кто-то зевнул, а кто-то, напротив, внимательно слушал, подперев щёку рукой.  ‎ ‎— В те времена, — продолжал учитель, включая запись, — люди с причудами часто становились либо преступниками, либо самопровозглашёнными защитниками. Вот, например, "Теневик" — один из первых, кто попытался создать подобие геройской организации.  ‎ ‎На экране появился силуэт человека в потрёпанном плаще, окружённого тенями.  ‎ ‎— Круто! — прошептал Изуку, представляя, как сам сражается в ту эпоху.  ‎ ‎— Но он потерпел неудачу, — резко оборвал мечтания учитель. — Потому что не было ни лицензий, ни поддержки государства.  ‎ ‎— Значит, без системы даже с сильной причудой- бессилен? — задумчиво пробормотал Мидория.  ‎ ‎— Именно! — кивнул учитель. — И только с появлением первого символа мира —  ‎ ‎Дверь с треском распахнулась.  ‎ ‎— Извините за опоздание! — влетел взъерошенный одноклассник, весь в пыли. — Я... э-э... застрял в лифте!  ‎ ‎Класс фыркнул. Учитель лишь вздохнул и протер переносицу, устало вздыхая. ‎ ‎—Молодой человек, у нас нет в школе лифта. ‎ ‎Класс засмеялся. ‎ ‎— Ладно, садись, — вздохнул учитель. — Как я говорил, лишь когда общество осознало необходимость контроля, появились настоящие герои.  ‎ ‎Изуку улыбнулся. "Именно поэтому Всемогущий так важен... Он не просто сильный — он символ!" ‎ ‎— Мидория! — внезапно окликнул его учитель. — Перескажи, что мы только что обсудили.  ‎ ‎— А-а! — Изуку вскочил, но тут же собрался. — Э-это был переход от хаоса к системе, где герои стали опорой общества, а не одиночками!  ‎ ‎— Хорошо, — кивнул учитель. ‎ ‎Урок продолжался, но в голове Изуку уже крутились мысли о том, как он сможет вписать своё имя в эту историю. ‎ ‎Кгда прозвенел звонок на перемену, он вышел с урока пораньше — нужно было сдать работу, которую забыл в библиотеке. Школьные коридоры, обычно шумные, сейчас были пустынны, лишь слабый свет из высоких окон падал на вытертый линолеум. Возвращаясь, он услышал приглушённые всхлипы и грубый смех.  ‎ ‎За углом, в глухом коридоре, где даже уборщики бывали редко, трое старшеклассников прижали к стене девочку из его класса. Её форма была помята, одна пуговица оторвана, а рукав порван. Лицо, обычно спокойное и улыбчивое, теперь искажалось от страха.  ‎ ‎— Ну чего ты дергаешься? — хрипло прошептал самый крупный, прижимая её ладонью к стене. — неужели сказать нечего? ‎ ‎Двое других хихикали, один уже запустил руку под воротник её блузки.  ‎ ‎Изуку застыл на секунду. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже через стену. "Беги, позови учителя…"— но ноги уже несли его вперёд.  ‎ ‎— Эй, оставьте её! — крикнул он, пытаясь звучать твёрже, чем чувствовал.  ‎ ‎Хулиганы обернулись, ухмыльнувшись.  ‎ ‎— О, смотрите, герой пришёл! — засмеялся самый крупный, разжимая пальцы. Одноклассница тут же прижалась к стене, дрожа. — Без Причуды, но с большими амбициями.  ‎ ‎Изуку попытался оттащить одного из них, но его тут же отшвырнули. Удар в живот согнал его на колени. Воздух вырвался из лёгких, и он судорожно закашлялся.  ‎ ‎— Идиот, — фыркнул один из нападавших, плюнув ему под ноги.  ‎ ‎Девочка вскрикнула, но её снова прижали к стене.  ‎ ‎Тогда Изуку побежал за помощью.  ‎ ‎Учителя быстро пресекли ситуацию. Хулиганы, не желая проблем, разошлись с недовольными гримасами, бросив Одноклассницу и Изуку одних.  ‎ ‎Девочка дрожала, пряча лицо в ладонях. Её тёмные волосы растрёпались, а на запястьях остались красные следы от пальцев.  ‎ ‎— Ты… ты в порядке? — тихо спросил Изуку, с трудом поднимаясь.  ‎ ‎Она лишь кивнула, но слёзы текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.  ‎ ‎Он отвел её в туалет, где она могла привести себя в порядок. Вода из крана текла с лёгким ржавым оттенком, а зеркало было покрыто трещинами. Минако молча смотрела на своё отражение, пока Изуку стоял у двери, сжимая ранец так, что костяшки пальцев побелели.  ‎ ‎Потом, когда она немного успокоилась, он предложил проводить её домой.  ‎ ‎По дороге она молчала. Изуку пытался говорить — о погоде, о школе, о чём угодно, лишь бы отвлечь.  ‎ ‎— Сегодня, кажется, дождь будет… — пробормотал он, глядя на серое небо.  ‎ ‎Она лишь изредка кивала.  ‎ ‎Её дом был в старом районе, где фасады зданий покрылись трещинами, а фонари мигали, будто вот-вот погаснут.  ‎ ‎— Спасибо… — наконец прошептала она у своего подъезда, даже не поднимая глаз.  ‎ ‎— Не за что, — улыбнулся он, хотя улыбка получилась кривой. — Если что, обращайся.  ‎ ‎Она быстро скрылась за дверью.  ‎ ‎Изуку вздохнул и повернул к своему дому. Но не дошёл.  ‎ ‎Из-за угла вышли те самые трое.  ‎ ‎— Ну что, защитник? — проворчал главарь, хватая его за шиворот.  ‎ ‎Его потащили в переулок, где пахло мусором и сыростью.  ‎ ‎Удары сыпались со всех сторон. Изуку свернулся калачиком, пытаясь защитить голову, но пинок в бок заставил его скрипнуть зубами.  ‎ ‎— Знаешь, за что? — прошипел главарь, приседая рядом. Его дыхание пахло сигаретами. — Это моя девчонка. И если она ещё раз пожалуется кому-то, кроме меня… — Он вдавил каблук в ребро Изуку, и тот застонал. — Ты сдохнешь. ‎ ‎Они ушли, оставив его лежать на земле. ‎ ‎Изуку медленно поднялся, сплёвывая кровь. Его форма была испачкана, а тело горело.  ‎ ‎Он снова был никем.  ‎ ‎Но даже так… он не мог просто смотреть, как страдают другие.  ‎ ‎Даже если это стоило ему боли.  ‎ ‎Он посмотрел в небо, где уже собирались тучи. "Когда-нибудь…это закончится." ‎ ‎Изуку было больно, он чувствовал эту пульсирующую и колкую боль не в первый раз. Для него было достаточно проблематично идти домой, зная то, что там мама. О любил её. Она была единственным человеком, который не отвергал его, но все-таки, несмотря на любовь он очень часто врал ей. Мидория, каждый раз приходя домой с синяками, ужасным внешним видом или чем-нибудь иным, что ярко демонстрировало буллинг в его сторону, никогда не рассказывал о том, что произошло на самом деле. Он рассказывал о приключениях с друзьями, как те заигрались в футбол на школьном стадионе после уроков, на самом же деле его просто хорошенько отпинали за то, что тот подставил нечаянно одноклассника, сам того не желая, из-за чего у этого ученика были проблемы, в которых, как потом оказывалось, был виноват он сам, а Изуку, так, повод откреститься от собственной неправоты. Тк же он рассказывал о том, как им предложили поучавствовать в мастер классов художественном классе, где тот измазал форму, балуясь с друзьями. Н самом же деле его специально испачкали краской, которая трудно отзывалась с одежды.  и так каждый раз. ‎ ‎Дверь скрипнула, когда Изуку осторожно толкнул её плечом. В прихожей пахло жареными котлетами и сладким чаем — мама, как всегда, приготовила ужин пораньше, ожидая его возвращения из школы.  ‎ ‎— Изуку? — её голос донёсся с кухни, тёплый и радостный.  ‎ ‎Он замер, сжимая ремень рюкзака. "Надо успокоиться. Дышать ровно. Не хромать." ‎ ‎— Я дома! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал бодро.  ‎ ‎Но стоило ему снять кроссовки, как из-за угла показалась мать. В руках у неё была деревянная лопатка, а на лице — привычная улыбка. Однако в тот же миг её брови дрогнули.  ‎ ‎— Ой, Изуку… опять драка? — она вздохнула, но в её голосе не было ни гнева, ни тревоги — лишь лёгкое раздражение.  ‎ ‎Он потупил взгляд, нервно потирая рукав.  ‎ ‎— Да… Мы с ребятами… ну, ты знаешь. Иногда так бывает.  ‎ ‎Мама покачала головой, но улыбнулась.  ‎ ‎— Ну и сорванцы! Опять защищали кого-то?  ‎ ‎— Ага, — он кивнул, избегая её взгляда. — Возле киоска с карточками. Какие-то хулиганы приставали к девочкам, вот мы и… вмешались.  ‎ ‎— Молодец, — она потрепала его по волосам, не обращая внимания на грязь. — Но в следующий раз будь осторожнее, ладно? И скажи своим друзьям, чтобы тоже не лезли на рожон.  ‎ ‎— Конечно, мам, — он заставил себя улыбнуться.  ‎ ‎Она повернулась к кухне, но вдруг остановилась.  ‎ ‎— Подожди… а где твой пиджак?  ‎ ‎Изуку напрягся.  ‎ ‎— А… мы его… порвали немного. В драке.  ‎ ‎— Опять?! — она закатила глаза. — Ну что за мальчишки! Ладно, давай сюда, я зашью.  ‎ ‎Он медленно снял пиджак, стараясь не задеть бок, где уже расцветал синяк. Мама взяла одежду, мельком глянула на него и фыркнула:  ‎ ‎— Вечно ты приходишь как после битвы. Ну хоть лицо не разбил в этот раз?  ‎ ‎— Почти, — он рассмеялся, хотя смех отдавался болью в рёбрах.  ‎ ‎— Иди умойся и переоденься, — она махнула рукой. — Ужин почти готов.  ‎ ‎— Хорошо!  ‎ ‎Он быстро прошёл в свою комнату, закрыл дверь и наконец позволил себе скривиться от боли. В зеркале отражался еле видный синяк под глазом, царапины на руках, грязная, измятая форма.  ‎ ‎Но мама не заметила.  ‎ ‎Она никогда не замечала.  ‎ ‎Потому что он всегда говорил, что у него есть друзья. Что они вместе попадают в глупые переделки. Что всё это — просто мальчишеские шалости.  ‎ ‎И она верила.  ‎ ‎Потому что хотела верить. Верить собственному сыну. ‎ ‎Изуку глубоко вдохнул, сжал кулаки и начал переодеваться.  ‎ ‎"Ничего страшного… Всё в порядке…" ‎ ‎Но в тишине комнаты даже его собственное дыхание звучало как ложь. ‎ ‎Изуку вытер слёты влажной тряпкой, сжав зубы, чтобы не вскрикнуть, когда спирт коснулся ссадин. Капли пота смешивались с солёными слезами, но он быстро вытер и их — нельзя, чтобы мама увидела.  ‎ ‎Аптечка была маленькой, почти пустой. Пластыри закончились ещё на прошлой неделе, мазь осталась только на донышке. Он выдавил последнее, размазал по синяку на боку и замер, ожидая, когда жгучая боль утихнет.  ‎ ‎Но боль не уходила.  ‎ ‎Она никогда не уходила.  ‎ ‎Слёзы капали на пол, бесшумно, как дождь за окном. Он сжал кулаки, прижал их ко лбу и прошептал:  ‎ ‎— Пожалуйста... ‎ ‎Голос дрожал, слова застревали в горле.  ‎ ‎— Если ты действительно герой... если ты слышишь... помоги. Я не могу больше.. . ‎ ‎Он не знал, к кому обращался — к Всемогущему, к звёздам, к пустоте в потолке. Может быть, просто к миру, который был слишком большим и жестоким для одного беззащитного мальчика.  ‎ ‎— Я не прошу силы... я не прошу причуды... просто... чтобы это прекратилось ‎ ‎Тишина ответила ему.  ‎ ‎За дверью звенела посуда, мама напевала что-то под нос. Она не слышала. Никто не слышал.  ‎ ‎Изуку глубоко вдохнул, вытер лицо и поднялся. В зеркале перед ним стоял не герой — только избитый, уставший ребенок.  ‎ ‎Но завтра он снова пойдёт в школу.  ‎ ‎Снова улыбнётся.  ‎ ‎Снова скажет: «Всё в порядке» ‎ ‎Потому что другого выбора у него не было.  ‎ ‎А в глубине души всё ещё теплилась надежда —  «Может быть, однажды...» ‎ ‎Кухня пахла тушёными овощами и сладковатым ароматом риса. Мама, Инко Мидория, ходила и трудилась у плиты, перекладывая еду в тарелки. Её руки двигались быстро, привычно — даже когда она на секунду отвлекалась, чтобы поправить выбившуюся прядь волос.  ‎ ‎— Изуку, садись, уже готово!— её голос звучал тёпло, но в нём дрожала какая-то неуловимая тревога.  ‎ ‎Изуку кивнул, стараясь не хромать синяк на бедре ныл, как и на ребрах, но он притворился, что не замечает, и опустился за стол.  ‎ ‎— Как школа? — спросила мама, ставя перед ним тарелку.  ‎ ‎Рис был слегка пересолен, а овощи — чуть мягче, чем нужно. Она всегда так готовила, когда нервничала.  ‎ ‎— Нормально, — он поднял ложку, избегая её взгляда.  ‎ ‎— Скоро у тебя будет экзамен, в пятницу, подготовься как следует.. Я волнуюсь за тебя.. Надеюсь ты сдашь на отлично. ‎ ‎Она не спускала с него глаз. Он чувствовал, как её взгляд скользит по его рукам, шее, пытаясь найти то, что он так тщательно скрывал.  ‎ ‎— Спасибо,мам,все правда хорошо будет,я сдам все на отлично,обещаю тебе—Изуку улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую он тренировал перед зеркалом: широкая, без тени напряжения. «Не дрожи. Не моргай слишком часто. Расслабь плечи» ‎ ‎Молчание повисло между ними.  ‎ ‎Мама вздохнула и потянулась к его тарелке.  ‎ ‎— Дай я тебе ещё добавлю. ‎ ‎— Не надо, мне хватит! ‎ ‎— Но ты почти ничего не ешь... ‎ ‎Её пальцы слегка дрожали. Он заметил.  ‎ ‎— Я просто не голоден.  ‎ ‎Изуку ковырял рис, размазывая его по тарелке. Горошек скатился на край, и он машинально вернул его обратно.  ‎ ‎— Завтра... — мама начала, потом замолчала, будто передумала.  ‎ ‎— Что завтра? ‎ ‎— Ничего. Просто... будь осторожен, ладно? ‎ ‎Он хотел рассмеяться. «Осторожен».Как будто это что-то меняло.  ‎ ‎— Конечно, мам. ‎ ‎Она улыбнулась, но глаза её оставались грустными.  ‎ ‎Они доели в тишине. Только ложки звенели о фарфор, а за окном шумел дождь.  ‎ ‎Когда Изуку встал, чтобы унести тарелку, мама вдруг обняла его. Крепко. Слишком крепко.  ‎ ‎— Я люблю тебя, — прошептала она.  ‎ ‎Он замер, чувствуя, как её сердце бьётся часто-часто.  ‎ ‎— я знаю ‎ ‎Он не сказал «Я тоже». Потому что если бы сказал, голос бы дрогнул.  ‎ ‎А он не мог себе этого позволить.  ‎ ‎Мама отпустила его, быстро вытерла глаза и засуетилась с раковиной.  ‎ ‎— Иди отдыхай, я сама всё уберу.Лучше подготовься к экзамену. ‎ ‎Изуку кивнул и вышел.  ‎ ‎Дверь в его комнату закрылась с тихим щелчком. Изуку задержал дыхание, прислушиваясь — мама больше не плакала. Только вода бежала из крана, да где-то за стеной капало с балкона.  ‎ ‎Он опустился на кровать, и пружины жалобно скрипнули.  ‎ ‎«Не сейчас», — приказал он себе, сжимая кулаки. Но тело не слушалось.  ‎ ‎Пальцы сами потянулись к рубашке, расстегнули верхние пуговицы. Под тканью — синяк, тёмно-лиловый, в форме отпечатка пальцев. Они сегодня особенно постарались.  ‎ ‎Изуку провёл по коже — горячо, будто обожжённое.  ‎ ‎В зеркале над комодом отразилось его лицо: бледное, с тенью под глазами. Улыбка, которую он показывал маме, давно растаяла.  ‎ ‎«Почему ты ничего не говоришь?» — спрашивал его собственный взгляд.  ‎ ‎Потому что бесполезно. Потому что она и так знает. Потому что…  ‎ ‎Он потянулся вновь за аптечкой, которую он взял с другой комнаты,пока шел сюда. Пластыри, мазь от ушибов, бинты — всё аккуратно разложено.  Продезинфецировав больное место, взял специальные мазь и крем, намазал их вместе в надежде, что эффект пройдет быстрее и утром болеть ничего не будет. Взяв бинты, отмотал грудь и специальный большой пластырь, державший рану с намазкой, чтоб подействовало быстрее, а позже повторил то же самое и с другими частями тела. Когда закончил, у зеркала проверил, чтоб ничего не было видно под одеждой, когда убедился в этом, ударил себя по лицу несколько раз, шепча о том, какой он слабый, а слабаки не становятся героями. ‎ ‎ «мне нужно больше работать. Начну с пятницы, когда сдам экзамен. Буду тренироваться до тех пор, пока стоять не смогу. Я клянусь, я стану сильнее. Я стану героем. » ‎ ‎Попытавшись успокоиться, он сел на стул и начал доставать из портфеля тетради и учебники. Когда он взял дневник, начал листать и смотреть, что вообще задали. На удивление только один предмет, литература, а ее он знал, он читал произведение полностью и поэтому знаком с заданными главами. Подумав о том, что перед уроками нужно будет перечитать, отложил всё в сторону, но вместо этого достал телефон и другую тетрадь, и начал готовиться к математике. Он решал примеры, сверяясь с ответами в конце, всего две ошибки из двадцати примеров. Задачи все решены правильно. ‎ ‎Изуку закрыл учебник, аккуратно сложил тетради в портфель и потянулся, чувствуя, как ноют уставшие мышцы. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь редкими шорохами за окном — дождь уже стих, но капли ещё падали с крыши, словно отсчитывая время.  ‎ ‎Он погасил свет и лёг, уткнувшись лицом в подушку. Тело горело от усталости и заживающих ран, но боль физическая меркла перед той, что грызла изнутри. Одиночество. Разочарование. Мысли кружились, как осенние листья: «Почему я всё ещё так слаб? Почему ничего не меняется?» ‎ ‎Он сжал кулаки, чувствуя, как под веками нарастает жар. Но слёз не было — он уже давно выплакал их все. Вместо этого осталась лишь пустота, которую не заполняли ни формулы, ни тренировки, ни даже мамина забота.  ‎ ‎«Но я не сдамся…» — прошептал он в темноту, перевернувшись на бок. ‎ ‎Утром он проснулся от того, что мама положила ему на тумбочку новую записную книжку. На обложке — герой, которого он любил в детстве.  ‎ ‎— Для твоих заметок, — сказала она просто.  ‎ ‎Изуку потрогал переплёт.  ‎ ‎«Она купила это вчера вечером», — понял он. «После того, как я закрыл дверь». ‎ ‎Он кивнул.  ‎ ‎— Спасибо. ‎ ‎Мама улыбнулась. На этот раз почти искренне.  ‎ ‎А за окном, за стёклами, залитыми дождём, ждал новый день. ‎ ‎‎После того, как Изуку взял записную книжку, он начал распаковывать и рассматривать её. Она была безумно красивой. Мягкая обложка, вырезанный фигурный силуэт Всемогущего в полный рост на задней стороне и спереди его изображение по грудь, голографические вставки и цветной край обложки. На страницах стоял интересный запах, не парфюм, а что-то иное, что пахло иначе, совсем не приторно, а наоборот, маняще и легко, словно дополняя образ, возможно, дорогого блокнота. То, сколько он стоит, он не знал, но спросить решил позже, как будет собираться выходить. ‎ ‎Мидория лениво встал, потянувшись, с книжкой в руках, поставил её на стол, на самое видное место, чтоб взять её с собою в школу. Развернувшись и направившись к выходу из комнаты, закрыл дверь, медленно пошел в сторону ванной комнаты, где умылся, причесался и почистил зубы. В школу совершенно не хотелось, но ему безумно сильно хотелось того, чтоб быстрее всё закончилось и он, сдав экзамены, отправился на каникулы.  ‎ ‎Когда Мидория вышел из ванной комнаты, направился сразу в сторону кухни, где его уже ждала мама. Она взяла тарелку с едой и поставила рядом с сыном, который только сел за стол. На завтрак был омлет с салатом и сладким чаем. ‎ ‎Изуку с благодарностью улыбнулся маме и принялся за завтрак. Омлет был пышным и нежным, а свежий салат хрустел, добавляя приятный контраст. Сладкий чай согревал, помогая окончательно проснуться.  ‎ ‎— Вкусно, как всегда, — пробормотал он, доедая последний кусочек.  ‎ ‎— Рада, что тебе нравится, — улыбнулась Инуко, забирая пустую тарелку. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Настроение лучше?  ‎ ‎— Да, — кивнул Изуку, хотя в глубине души всё ещё переживал из-за предстоящих экзаменов и того, что будет ждать его сегодня,еще не зная, что ждет его сегодня. Но мысль о новом блокноте и скорых каникулах немного сглаживала тревогу.  ‎ ‎Поднявшись из-за стола, он поблагодарил маму и направился в свою комнату. Дверь открылась с лёгким скрипом, и взгляд сразу упал на записную книжку, лежащую на столе. Она словно манила его, переливаясь голографическими вставками при свете утреннего солнца.  ‎ ‎Изуку быстро собрал рюкзак, аккуратно положив блокнот в самый безопасный карман рюкзака, чтобы не помять обложку. Затем проверил конспекты, учебники и письменные принадлежности — всё на месте. Последним делом он накинул школьную форму, поправил галстук и бросил взгляд в зеркало.  ‎ ‎«Ладно, ещё немного, и всё закончится», — подумал он, глубоко вздохнув.  ‎ ‎Рюкзак закинул на плечо, ещё раз убедился, что ничего не забыл, и вышел из комнаты, направляясь к входной двери.  ‎ ‎— Удачи сегодня! — крикнула ему вдогонку мама.  ‎ ‎— Спасибо! — Изуку махнул рукой и шагнул на улицу, где его уже ждал обычный, но такой долгий школьный день. ‎ ‎Как только тот шагнул за дверь в подъезд, ему на телефон пришло сообщение. Писала ему та самая одноклассница, которую тот вчера проводил домой и спас от хулиганов с его и параллельного класса. ‎ ‎«Доброе утро, Мидория-кун. Тут такое дело..  не мог бы ты проводить меня к школе.? Я просто переживаю, что что-то пойдет не так.. Я с утра чувствую себя неважно и очень хочу, чтоб ты пошел со мной.. Я просила *******, чтоб она пошла со мной, но она тоже чувствует себя не самым лучшим образом и осталась дома, приедет на машине с родителями к началу уроков, и то может опоздать. Сможешь встретить меня, если я выйду навстречу? » ‎ ‎Изуку задумался. Он думал достаточно долго, минуты три-четыре, думал о том, что с ним было, когда он провёл её до дома, о том, что было, когда спас от хулиганов, думал о том, что будет, но в итоге он согласился.  ‎ ‎Написав то, что он согласен и выходит сейчас, направился неохотно в сторону ее дома. ‎ ‎Изуку шёл по знакомому маршруту, но сегодня всё казалось иным. Вчерашний вечер, когда он вступился за одноклассницу, до сих пор отдавался в его памяти неприятным послевкусием. Он не жалел о своём поступке — но понимал, что последствия неизбежны.  ‎ ‎«Если ***** или кто-то из его компании увидит…» ‎ ‎Мысль заставила его сжаться внутри. Он уже представлял, как его снова прижмут к стене, обзовут «никчёмным и безполезным биомусором», а то и хуже — начнут вымещать злость на ней.  ‎ ‎Но он не мог отказать.  ‎ ‎Телефон снова завибрировал.  ‎ ‎«Спасибо, Мидория-кун! Я уже выхожу, встретимся у перекрёстка?»  ‎ ‎Он медленно набрал:  ‎ ‎«Хорошо, я почти там.»  ‎ ‎Она ждала его у фонарного столба, слегка ёжась от утреннего ветерка. Как только заметила Изуку, её лицо озарилось улыбкой.  ‎ ‎— Доброе утро! — её голос звучал теплее, чем обычно.  ‎ ‎— Д-доброе… — Изуку потупил взгляд, нервно поправляя ремень рюкзака.  ‎ ‎Она тут же сократила дистанцию, шагнув ближе.  ‎ ‎—Спасибо, что согласился! Я правда волновалась… — её пальцы слегка коснулись его руки, будто проверяя, можно ли взять его за руку.  ‎ ‎Изуку напрягся.  ‎ ‎— Э-это ничего… — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.  ‎ ‎Она, однако, не отступала.  ‎ ‎— Пойдём? — её ладонь скользнула в его, пальцы сцепились с его пальцами.  ‎ ‎Изуку аж подпрыгнул.  ‎ ‎— Т-ты… может, не надо так? — он попытался аккуратно высвободиться, но она лишь крепче сжала его руку.  ‎ ‎— А что такого? — она наклонила голову, улыбаясь. — Ты же вчера меня защитил. Теперь ты мой герой!  ‎ ‎Изуку почувствовал, как его лицо заливает жар.  ‎ ‎— Н-но если кто-то увидит…  ‎ ‎— Увидит и что? — она фыркнула. — Пусть завидуют.  ‎ ‎Он хотел возразить, но слова застряли в горле.  Он безумно сильно боялся последствий. ‎ ‎Она не отпускала его руку ни на секунду. Более того — то и дело прижималась к нему, будто ища защиты.  ‎ ‎— Ты знаешь, я вчера долго не могла уснуть… — её голос стал тише. — Всё думала о том, что было бы, если бы ты не пришёл…  ‎ ‎Изуку молчал.  ‎ ‎— Ты такой… — она застенчиво улыбнулась, — …сильный.  ‎ ‎Он чуть не поперхнулся.  ‎ ‎— Я?!  ‎ ‎— Да! — она засмеялась. — Ты же не испугался их, хотя их было больше!  ‎ ‎Изуку хотелось сказать, что он испугался. Что он дрожал. Что если бы не случайный учитель, который спугнул хулиганов, всё могло бы закончиться куда хуже.  ‎ ‎Но он промолчал.  ‎ ‎— Может… может, ты будешь меня провожать чаще? — она заглянула ему в глаза.  ‎ ‎Изуку почувствовал, как сердце колотится где-то в горле.  ‎ ‎— Я… не думаю, что это хорошая идея…  ‎ ‎— Почему? — она надула губы.  ‎ ‎— П-потому что… — он оглянулся, будто ожидая, что из-за угла уже выглядывает кто-то из одноклассников или парней из параллели.  ‎ ‎Но улица была пуста.  ‎ ‎— Ты боишься их? — она вдруг спросила прямо.  ‎ ‎Изуку резко замолчал.  ‎ ‎— Я знаю, что они тебя обижают, — её голос стал серьёзным. — Но ты же не думаешь, что я позволю им что-то сделать?  ‎ ‎Он посмотрел на неё с недоумением.  ‎ ‎— …А?  ‎ ‎— Я же не просто так с ними встречаюсь, — она усмехнулась. — Они меня слушаются.  ‎ ‎Изуку почувствовал, как по спине пробежал холодок.  ‎ ‎«Она… что, использует их?» ‎ ‎Но прежде чем он успел что-то сказать, она вдруг обняла его за руку, прижавшись.  ‎ ‎— Так что не бойся, ладно? Я тебя в обиду не дам.  ‎ ‎Изуку не знал, радоваться этому или пугаться ещё сильнее.  ‎ ‎Когда школа уже виднелась впереди, она наконец отпустила его руку — но лишь затем, чтобы поправить ему галстук.  ‎ ‎— Всё-таки ты такой неряха, — она рассмеялась.  ‎ ‎Изуку покраснел ещё сильнее.  ‎ ‎— С-спасибо…  ‎ ‎— Встретимся после уроков? — она подмигнула.  ‎ ‎— Я… — он хотел отказаться, но она уже повернулась и побежала к подругам, махнув ему на прощание.  ‎ ‎Изуку остался стоять, чувствуя, как его сердце бешено колотится.  ‎ ‎«Что я наделал…» ‎ ‎Он медленно направился к входу, уже предчувствуя, что этот день станет для него ещё сложнее, чем он предполагал.  ‎ ‎А где-то в толпе учеников он уловил знакомый взгляд — острый, как лезвие.  ‎ ‎Один из парней смотрел на него. ‎ ‎Изуку сглотнул.  ‎ ‎«Всё… конец.» ‎ ‎Изуку медленно переступил порог школы, и холодный воздух коридора обжег его кожу, словно ледяной ветер. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, а в груди сжималось так, будто кто-то сдавливал его легкие. Он чувствовал, как дрожь поднимается от кончиков пальцев, перекатывается по спине и сковывает шею. Ладони стали липкими от пота, и он бессознательно сжал их в кулаки, пытаясь хоть как-то унять тряску.  ‎ ‎В ушах стоял гул, а перед глазами плыло — свет ламп казался слишком резким, размывая контуры стен и лиц. Он едва успел свернуть в туалет, прежде чем колени подкосились. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ним, и Изуку прислонился к кафельной стене, пытаясь отдышаться.  ‎ ‎Зеркало напротив отражало его бледное, изможденное лицо с мешками под глазами. Синяки на ребрах ныли с каждым вдохом, напоминая о вчерашнем избиении. Он приподнял рубашку — кожа была покрыта темными пятнами, а одно неловкое движение отзывалось резкой болью.  ‎ ‎"Почему так всегда? На каникулах нужно будет сходить к врачу.. слишком сильно болит, для обычного синяка.. как же я устал..." — пронеслось в голове. Он просто помог однокласснице. Просто не мог пройти мимо, когда увидел, как хулиганы прижали ее к стене. Но вместо благодарности получил лишь новые травмы и страх, который сейчас сжимал горло.  ‎ ‎Изуку наклонился к раковине, плеснул себе в лицо ледяной воды, но это не помогло. В животе скрутило от тошноты, а в голове пульсировала одна мысль: "Они ждут меня. Они знают, что я приду." ‎ ‎За дверью раздались шаги и смех. Голоса. Знакомые. Его сердце бешено заколотилось, а пальцы вцепились в край раковины, пока не побелели костяшки.  ‎ ‎"Может, просто не выходить? Пропустить уроки? Но тогда..." ‎ ‎Но тогда они придут за ним после школы. Или найдут его дома. Или сделают что-то еще хуже.  ‎ ‎Изуку глубоко вдохнул, чувствуя, как ребра пронзает боль, и медленно выпрямился. В зеркале на него смотрел мальчик, который больше не верил, что завтра будет лучше. Но он все равно сделает шаг вперед.  ‎ ‎Потому что другого выхода у него не было. ‎ ‎Изуку привел себя в порядок и направился к лестнице.  ‎ ‎Он быстро поднялся на третий этаж, стараясь не задерживаться. В голове крутились мысли о предстоящем уроке японского, но больше всего он хотел просто дойти до класса без лишних проблем. Однако судьба, казалось, решила иначе подшутить над ним.  ‎ ‎Когда он подошел к двери класса, его окликнула та самая одноклассница.  ‎ ‎— Мидория-кун! — ее голос прозвучал звонко, заставив его вздрогнуть.  ‎ ‎Она подбежала, слегка запыхавшись, и улыбнулась.  ‎ ‎— Я думала, что опоздала, но раз ты здесь, значит, всё в порядке! — сказала она, и в ее глазах читалось что-то, от чего у Изуку ёкнуло сердце.  ‎ ‎Он кивнул, не зная, что ответить, и потянулся к ручке двери, надеясь просто войти и раствориться среди одноклассников.  ‎ ‎Но она опередила его.  ‎ ‎В одно мгновение она оказалась ближе, ее пальцы легли на ручку, и дверь распахнулась. А затем…  ‎ ‎Она поцеловала его в щеку.  ‎ ‎Легкое, почти невесомое прикосновение губ, но оно обожгло, словно раскаленное железо.  ‎ ‎Изуку застыл.  ‎ ‎Это видели все.  ‎ ‎В классе воцарилась мертвая тишина. Десятки глаз уставились на него. Кто-то замер с открытым ртом, кто-то начал перешептываться, а кто-то — ухмыляться.  ‎ ‎Ему конец.  ‎ ‎Кровь ударила в виски, сердце бешено заколотилось. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.  ‎ ‎Одноклассница, казалось, даже не заметила реакции окружающих и спокойно прошла внутрь, будто ничего не произошло.  ‎ ‎А Изуку…  ‎ ‎Он сделал шаг, потом еще один. Ноги были ватными, в ушах звенело. Казалось, все взгляды прожигают его насквозь.  ‎ ‎— Ну ты даешь, Мидория… — кто-то фыркнул.  ‎ ‎— Какой же ты бабник, — добавил другой, и в голосе явно звучала насмешка.  ‎ ‎Изуку молча прошел к своей парте, сжимая рюкзак так, что пальцы побелели. Он не осмеливался поднять голову, но краем глаза видел, как тот самый парень этой одноклассницы, главарь хулиганов, медленно повернулся в его сторону.  ‎ ‎Его взгляд был ледяным.  ‎ ‎— Ты… — начал он, но учитель вошел в класс, и он лишь скрипнул зубами, развернувшись обратно.  ‎ ‎Но это не значило, что всё закончилось.  ‎ ‎Изуку сидел, будто на иголках. Каждый шорох, каждый смешок за спиной заставлял его вздрагивать.  Он боялся. Безумно сильно боялся последствий. Он знал, что сегодня придется несладко после уроков. Прекрасно знал, что придется платить за то, что он допустил подобное. Осознавал, что внимание со стороны женского пола ему казалось куда страшнее, чем огонь или казнь, ведь там человек умирает гораздо быстрее, чем здесь, подвергаясь пыткам каждый день. Зачем она это сделала? Именно она была его пыткой. Из-за нее он умирал. Из-за неё умрет. Нет. Он сам виноват в том, что просчиталсяпросчитался и доверился.  ‎ ‎"Они все смотрят… Они все знают… нет..Зачем..." ‎ ‎Мысли путались. Он представлял, что будет после урока.  ‎ ‎Избиения.  ‎ ‎Тот одноклассник не простит такого. Он уже ненавидел Изуку, а теперь… Теперь у него будет еще больше причин уничтожить его.  ‎ ‎Оскорбления.  ‎ ‎— Ты что, думаешь, она тебя всерьез? — шепот за спиной. — Смотри, как надулся, будто ему правда кто-то может понравиться…  ‎ ‎Насмешки.  ‎ ‎— Эй, Мидория, а ты не забыл, что ты никто? — кто-то хихикнул.  ‎ ‎Унижение.  ‎ ‎Он сжал кулаки под партой, но не ответил. Не мог.  ‎ ‎Он боялся.  ‎ ‎Боялся, что сейчас кто-то встанет и ударит его. Боялся, что над ним будут смеяться. Боялся, что даже учитель заметит его состояние и при всех спросит, в чем дело.  ‎ ‎Но хуже всего было ожидание.  ‎ ‎Потому что он знал — это не конец.  ‎ ‎Это только начало. ‎ ‎«Они все видели…» — эта мысль пульсировала в его висках, словно громкий, неумолкающий звон.  ‎ ‎Изуку сжал кулаки, стараясь не обращать внимания на голоса, но они проникали в его сознание, как иглы. Он уткнулся взглядом в парту, чувствуя, как жар разливается по его щеке — той самой, где ещё несколько минут назад ощущалось мягкое прикосновение губ.  ‎ ‎Учитель замечает неладное  ‎ ‎Урок начался, но Изуку не мог сосредоточиться. Буквы в учебнике расплывались перед глазами, а мысли путались. Он машинально открыл тетрадь, но рука дрожала так сильно, что первая же написанная им буква получилась кривой и неразборчивой.  ‎ ‎— Мидория, — раздался спокойный, но настороженный голос учителя.  ‎ ‎Изуку вздрогнул и поднял голову.  ‎ ‎— Ты выглядишь… не очень хорошо. У тебя всё в порядке?  ‎ ‎Глаза преподавателя выражали искреннее беспокойство. Изуку попытался улыбнуться, но его губы лишь неестественно дёрнулись.  ‎ ‎— Д-да, просто… волнение перед экзаменом… — он сглотнул, чувствуя, как голос предательски дрожит.  ‎ ‎Учитель нахмурился, оценивая его бледное лицо и трясущиеся руки.  ‎ ‎— Тест мы сейчас пишем, но, учитывая твои успехи в японском, ты можешь написать его позже. Иди к медсестре.  Я вижу, что ты выглядишь сомнительно и болезненно. ‎ ‎— Н-Нет.. Все действительно в порядке..  Извините.. ‎ ‎— Как скажешь..  Если почувствуешь себя хуже, скажи, я приведу помощь. Так, теперь начнем урок. ‎ ‎Звонкий голос учителя, монотонный и размеренный, разносился по классу, но до Изуку он доходил словно сквозь толщу воды — глухо, бессвязно, обрывочно. Звуки искажались, сливались в невнятный гул, а в ушах стоял назойливый звон, будто после взрыва.  ‎ ‎— ...а теперь откройте учебники на странице сорок пять... ‎ ‎Его руки механически повиновались, пальцы перелистывали страницы, но глаза лишь скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. ‎ ‎Изуку чувствовал, как в животе сжимается холодный узел. ‎ ‎Каждый раз, когда учитель поворачивался к доске, в классе оживали шёпот и хихиканье.  ‎ ‎— Эй, Мидория, — кто-то шикнул сзади, нарочито громко, чтобы другие услышали.  ‎ ‎Изуку не шелохнулся.  ‎ ‎— Игноришь? Серьёзно? — голос стал резче, злее.  ‎ ‎Пальцы сжали карандаш так, что деревянная оболочка треснула, оставив на ладони тонкую занозу. Боль была ничтожной, но он сосредоточился на ней, лишь бы не думать о том, что происходит вокруг.  ‎ ‎Учитель обернулся, и шёпот стих.  ‎ ‎Но напряжение не исчезло. Оно висело в воздухе, густое, как смог перед грозой.  ‎ ‎Время словно замедлилось.  ‎ ‎Стрелка часов на стене ползла невыносимо медленно, а Изуку ловил себя на мысли, что его спина непроизвольно напрягается, готовясь к удару.  ‎ ‎Но никто не бросал в него ластиком. Никто не пинал его стул.  ‎ ‎И от этого становилось только страшнее.  ‎ ‎Взгляд, который обжигал  ‎ ‎Он не хотел поднимать глаза.  ‎ ‎Но что-то заставило его дрогнуть — будто тонкая нить потянула его взгляд в сторону.  ‎ ‎И он встретился с ней.  ‎ ‎Та самая одноклассница — та, что поцеловала его на перемене — сидела через ряд и смотрела на него. Не украдкой, не смущённо, а прямо, с лёгкой, почти беззаботной улыбкой.  ‎ ‎Как будто ничего не случилось.  ‎ ‎Как будто она не понимала, что только что подписала ему смертный приговор.  ‎ ‎Изуку резко опустил голову, чувствуя, как кровь приливает к щекам, обжигая их.  ‎ ‎Почему она так сделала? Зачем?  ‎ ‎Но ответа не было.  ‎ ‎Только тишина.  ‎ ‎Только ожидание.  ‎ ‎Когда прозвенел звонок, Изуку вздрогнул так сильно, что чуть не уронил учебник.  ‎ ‎Обычно он первым выскакивал из класса, стараясь избежать лишних взглядов и насмешек. Но сейчас его тело будто окаменело.  ‎ ‎Вокруг задвигали стульями, засмеялись, заговорили громче.  ‎ ‎Но никто не подошёл к нему.  ‎ ‎Никто не толкнул его плечом.  ‎ ‎Никто не бросил в него даже бумажкой.  ‎ ‎Это было неестественно.  ‎ ‎Они что, замышляют что-то?  ‎ ‎Бакуго медленно поднялся, потянулся, разминая шею, и, даже не взглянув в его сторону, вышел.  ‎ ‎За ним потянулись остальные.  ‎ ‎Но Изуку знал — это не конец.  ‎ ‎Это затишье.  ‎ ‎И когда он наконец осмелился встать и направиться к двери, за его спиной раздался тихий, едва уловимый смешок.  ‎ ‎Тонкий, как лезвие.  ‎ ‎И от него по спине пробежал холодок.  ‎ ‎Они ждут.  ‎ ‎И он понимал — ждут не просто так. ‎ ‎Учитель на уроке математики писал на доске уравнение, но цифры расплывались перед глазами Изуку. Вместо них он видел другое:  ‎ ‎Ее лицо. Слишком близко. Губы, прижатые к его щеке. Шепот: "Спасибо, что проводил... Я думала,что опоздала, если ты ты здесь,значит все хорошо..." ‎ ‎Он моргнул, пытаясь стереть воспоминание.  ‎ ‎"Она знала. Должна была знать, что это опасно. Что он увидит. Что он уже видел." ‎ ‎Ручка в его пальцах треснула, оставив на ладони липкий след чернил ‎ ‎—...права человека включают в себя не только свободу слова, но и личные границы," — говорила учительница по обществознанию, но Изуку слышал только свой собственный голос в голове:  "Границы? Какие границы? Она вчера переступила все. Она сегодня сделала то же самое... сегодня она снова будет улыбаться. Снова подойдет. Снова прикоснется.." ‎ ‎Его ладонь непроизвольно потянулась к щеке, где осталось жгучее воспоминание ее губ.  ‎ ‎"Почему она это сделала? Зачем? Она что, хочет, чтобы меня убили из ревности?" ‎ ‎За спиной кто-то хихикнул. Изуку резко обернулся — но это были просто двое одноклассников, перешептывающихся о чём-то своем.  ‎ ‎Один из них заметил его взгляд и нахмурился.  ‎ ‎— Чего уставился?  ‎ ‎Изуку быстро отвернулся, но было поздно.  ‎ ‎"Вот и всё. Сейчас пойдут слухи. 'Смотрите, этот псих опять пялится'. А потом еще какая-нибудь небылица пойдёт.. Я хочу уйти.. Я не выдержу до конца этого дня.. но надо постараться" ‎ ‎На уроке черчения линии на бумаге дрожали, как будто чертил их не он, а кто-то другой — кто-то с трясущимися руками.  ‎ ‎"Надо успокоиться. Надо..." ‎ ‎Но вместо этого он видел перед собой его лицо.  ‎ ‎Того парня. ‎ ‎Глаза, полные звериной злобы. Кулаки, сжатые так, что костяшки белели.  ‎ ‎"Я тебя предупреждал, мразь. Ты дотронулся до неё. Я говорил, что тебе не стоит этого делать? " ‎ ‎Вчерашние удары всё еще горели на его рёбрах.  ‎ ‎Изуку глубоко вдохнул, пытаясь выдавить из головы этот голос.  ‎ ‎Перемена. Обед.  ‎ ‎Он не пошел в столовую.  ‎ ‎"Там он. И его друзья. Они будут ждать. Смеяться. Может, даже..." ‎ ‎Вместо этого он выбрал скамейку в дальнем углу двора, где его никто не видел.  ‎ ‎Но покоя не было.  ‎ ‎— Изуку!  ‎ ‎Он вздрогнул, чуть не уронив бенто с обедом.  ‎ ‎Перед ним стояла она. ‎ ‎— Опять один? — её голос звучал слишком громко, слишком жизнерадостно для этого серого дня, — Мидория-кун, давай поговорим? Мне кажется, ты слишком одинок, я хочу составить тебе компанию! ‎ ‎Изуку напрягся.  ‎ ‎— Я... просто хочу побыть один.  ‎ ‎Она села рядом, так близко, что её колено коснулось его.  ‎ ‎— Не надо так закрываться! — она наклонилась, и её волосы пахли чем-то сладким. — Ты же не злой. Просто... грустный? И одинокий.. ‎ ‎Он отодвинулся.  ‎ ‎— Пожалуйста, уйди.  ‎ ‎Но она только фыркнула.  ‎ ‎— Ну вот, опять! Почему ты всегда так? — её рука легла на его плечо.  ‎ ‎Изуку застыл.  ‎ ‎"Нет. Нет-нет-нет. Кто-то видит это. Кто-то уже видел." ‎ ‎Он резко вскочил.  ‎ ‎— Хватит!  ‎ ‎Девушка моргнула, ошеломлённая.  ‎ ‎— Что? Я просто...  ‎ ‎— Ты.. Ты не понимаешь..  оставь меня.. Прости.. Мне действительно хочется побыть одному.. Давай в следующий раз.. ‎ ‎Её глаза расширились.  ‎ ‎— Ой, да ладно! Ничего страшного не случиться! ‎ ‎Изуку почувствовал, как его сердце колотится так сильно, что, казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью, будто кто-то забивал гвозди прямо в череп. В ушах стоял гул — не просто океанский рёв, а вой сирены, сливающийся с его собственным прерывистым дыханием, хриплым и неровным, как будто лёгкие наполнялись не воздухом, а жидким огнём.  ‎ ‎— Нет, ты не понимаешь! — его голос сорвался, превратившись сначала в хриплый шёпот, а затем в крик, резкий и надтреснутый, словно рвущаяся ткань.  ‎ ‎Она отпрянула, но не ушла. Её глаза — широкие, растерянные, с тенью чего-то чужого, незнакомого — смотрели на него, как на сумасшедшего. Зрачки сузились, брови дрогнули, губы слегка приоткрылись, но ни звука.  ‎ ‎Она не уйдёт. Она останется. И тогда…  ‎ ‎В голове вспыхнули образы, яркие, как вспышки молнии.  ‎ ‎Тот парень.  ‎ ‎Его ухмылка, перекошенная яростью, губы растянуты в оскале, зубы обнажены, будто у зверя.  ‎ ‎«— Тыыы… опять к ней подкатываешь, мразь?  » ‎ ‎Голос, полный обещаний боли, низкий, хриплый, как скрип ржавого ножа по кости.  ‎ ‎«— Я же говорил. Говорил, что если ещё раз увижу, как ты к ней лезешь… » ‎ ‎И тогда — удар.  ‎ ‎Прямо в живот.  ‎ ‎Резкий. Глухой. Выбивающий весь воздух.  ‎ ‎Изуку сглотнул. В горле стоял ком, горячий и колючий, будто он проглотил раскалённые угли. Желудок сжался, подкатила тошнота — кислая, жгучая, подступающая к самому горлу. Он зажмурился, веки дрожали, ресницы слиплись от выступившего пота, пытаясь не срыгнуть прямо здесь, на скамейку.  ‎ ‎Не сейчас. Только не сейчас.  ‎ ‎Но тело не слушалось.  ‎ ‎Пальцы дрожали, судорожно сжимаясь и разжимаясь, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.  ‎ ‎Колени подкашивались, мышцы ног стали ватными, будто кто-то вытянул из них все костикости, сейчас он сидел, но чувствовал, что если он не успокоится, до класса не дойдет. ‎ ‎Где-то за спиной — шаги.  ‎ ‎Тяжёлые. Медленные. Нарочито громкие.  ‎ ‎Он резко дёрнул головой.  ‎ ‎Никого.  ‎ ‎Но он знал.  ‎ ‎Он здесь. Он всегда где-то здесь.  ‎ ‎Ветер шелестел листьями, но звук казался неестественным — будто кто-то шепчет прямо в ухо, голос скользит по коже, как холодное лезвие.  ‎ ‎ Смотрит. Смеётся. Ждёт.  ‎ ‎— Мидория-кун? — её голос прозвучал неуверенно, почти испуганно, словно она боялась, что он взорвётся, рассыплется на куски прямо перед ней.  ‎ ‎Он не ответил.  ‎ ‎Пальцы впились в колени, ногти врезались в кожу сквозь ткань брюк, оставляя багровые следы.  ‎ ‎Она не понимает. Никто не понимает.  ‎ ‎Он не боялся её.  ‎ ‎Он боялся того, что будет после.  ‎ ‎Вчерашние синяки на рёбрах горели, будто под кожей тлели угли, каждый вдох отзывался тупой, ноющей болью.  ‎ ‎«— Я тебя предупреждал. Ты дотронулся до неё. » ‎ ‎Он не дотрагивался.  ‎ ‎Но это не имело значения.  ‎ ‎Достаточно было взгляда.  ‎ ‎Достаточно было того, что она сейчас здесь.  ‎ ‎ Они увидят. Они уже видят.  ‎ ‎Где-то за спиной — смех.  ‎ ‎Приглушённый. Знакомый. Как скрежет металла.  ‎ ‎— УЙДИ! — он крикнул так громко, что горло тут же сжалось спазмом, а в глазах потемнело, мир на мгновение поплыл, затянутый чёрной пеленой.  ‎ ‎Девушка отпрянула, глаза округлились от шока, брови взлетели вверх, губы задрожали.  ‎ ‎— Что с тобой?!  ‎ ‎— Просто уйди! — его голос дрожал, в глазах стояли слёзы, горячие и солёные, но он не мог позволить себе заплакать. — Пожалуйста…  ‎ ‎Она наконец встала. Лицо её стало холодным, обиженным, словно маска изо льда.  ‎ ‎— Ну и ладно.  ‎ ‎Она ушла.  ‎ ‎Но облегчения не наступило.  ‎ ‎Теперь она расскажет. Кому-нибудь. А кто-нибудь расскажет ему.  ‎ ‎Изуку схватился за голову, пальцы вцепились в волосы, будто он пытался вырвать оттуда навязчивые мысли, выдрать их вместе с клочьями своей боли.  ‎ ‎Я всё испортил. Всё испортил. Надо было просто молчать. Надо было терпеть.  ‎ ‎Но терпеть было невыносимо.  ‎ ‎Он сжался на скамейке, стараясь сделать себя как можно меньше, незаметнее, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе, стать тенью.  ‎ ‎Дыши. Просто дыши. ‎ ‎Он попытался вдохнуть глубоко, но лёгкие отказались слушаться — воздух застревал где-то в горле, выходил прерывистыми рывками, как будто кто-то душил его изнутри.  ‎ ‎Не получается. Не получается.  ‎ ‎Где-то снова шаги.  ‎ ‎Ближе.  ‎ ‎Он зажмурился, сжав веки так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна, искры, вспышки.  ‎ ‎Нет. Нет. Нет.  ‎ ‎В голове — картинки.  ‎Темнота.  ‎Кулаки.  ‎ ‎Смех.  ‎ ‎«— Слабак. Тряпка. Ничтожество.  » ‎ ‎Он должен был дожить до конца этого дня.  ‎ ‎А потом — до следующего.  ‎ ‎И до следующего.  ‎ ‎Бесконечно.  ‎ ‎Потому что бежать некуда.  ‎ ‎Потому что никто не придёт.  ‎ ‎Потому что он уже сломан.  ‎ ‎И это никогда не кончится. ‎Изуку так и не притронулся к бенто. Коробка с едой лежала рядом на скамейке, холодная и забытая, словно символ его подавленного состояния. Даже запах, обычно такой аппетитный, теперь казался ему тошнотворным — ещё одно напоминание о том, как всё пошло не так. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но даже эта боль не могла отвлечь от тяжёлого комка в горле. Он резко поднялся, будто пытаясь сбросить с себя невидимые оковы. Ноги всё ещё подкашивались, мышцы дрожали от напряжения, но он заставил себя идти, шаг за шагом, медленно, словно пробираясь сквозь густой туман. Шаги по коридору звучали гулко, будто кто-то стучал по его черепу изнутри. Каждый взгляд одноклассников, каждый шёпот за спиной казались ему обвинением. Он ловил обрывки фраз, и в его голове тут же складывались ужасные догадки: они обсуждают его, смеются, знают, какой он никчёмный. Но никто не смотрел на него. Никто не обращал внимания. И от этого было ещё хуже. Кабинет информатики встретил его мерцанием экранов и тихим жужжанием вентиляторов. Монотонный голос учителя сливался с этим фоновым шумом, превращаясь в неразборчивое бормотание. Изуку уставился в монитор, но буквы расплывались перед глазами, сливаясь в бессмысленные строки. Он попытался сосредоточиться, ввести код, но пальцы предательски дрожали. Опечатка. Ещё одна. Красные строки ошибок заполонили экран, будто насмехаясь над его беспомощностью. Где-то за спиной раздался сдавленный смешок. Изуку напрягся. Его спина выпрямилась, плечи сжались, будто он готовился к удару. Это он? Нет… просто кто-то другой… Но тело уже реагировало — сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в висках. Ладони вспотели, оставляя влажные следы на клавиатуре. Не оборачивайся. Не показывай, что заметил. Он нажал Ctrl+S, будто сохранение файла могло как-то защитить его от происходящего. Учитель что-то говорил о домашнем задании, но слова доносились, как сквозь вату, теряясь в шуме собственных мыслей. Надо записать. Надо записать. Рука потянулась к тетради, но тут же дрогнула. В дверях класса мелькнула тень. Высокая, знакомо-угрожающая. Изуку резко опустил взгляд, но было уже поздно. Он видел. Он заметил. Где-то вдали раздался звонок на перемену. Изуку весь день сидел в ужасном ожидании чего-то, ужасных последствий, и сам не замечал того, что уроки пролетали достаточно быстро. Для него урока уже не было. Был только страх. И понимание, что сегодня его снова ждёт боль. Изуку застыл у двери кабинета биологии, его пальцы судорожно сжимали ремень рюкзака, оставляя на коже красные вмятины. Глаза, широкие и тревожные, скользнули по листку бумаги, приколотому к доске ржавой скрепкой: «Урок отменён. Учитель заболел. Занятие Дистанционное. Задание пришлют на почту». Чей-то возглас — радостный, звонкий — прокатился по коридору. Кто-то уже хлопал учебником по парте, кто-то торопливо застёгивал сумку, бросая взгляды на часы. Освободившийся час — подарок, возможность сбежать в кафе или затеряться в толпе у входа, где курят старшеклассники. Но для Изуку это не было спасением. Теперь некуда идти. «Можно домой», — мелькнуло в голове. Но домой — значит, пересечь школьный двор, где тени деревьев ложатся неровными пятнами на асфальт, где за углом спортзала его уже ждали в прошлый раз. Где его рюкзак разлетелся по луже, а тетради раскидали, как опавшие листья. Где смех — резкий, как стекло — впивался в спину ещё долго после того, как он убежал, спотыкаясь о собственные ноги. А если остаться? Дежурный учитель обязательно заметит его, одинокую фигуру у окна, и спросит: «Почему ты ещё здесь?» — громко, на весь коридор, так, что все обернутся. Все увидят. Все запомнят. Туалет. Там никто не будет искать. Он резко развернулся, почти наступив на собственную тень, и зашагал по коридору, стараясь слиться с потоком учеников. Его шаги — слишком громкие, слишком неровные — казались ему ударами молотка по тишине. Каждый звук выдавал: «Вот он. Вот боится. Вот дрожит». Но никто не смотрел. Дверь туалета захлопнулась с глухим стуком, отдающимся в пустоте. Изуку рванул защёлку самой дальней кабинки, прижался спиной к кафелю — холодному, шершавому, как кожа чужого существа. Только теперь он позволил себе выдохнуть — долго, дрожаще, выпуская воздух, который, казалось, застрял в груди с самого утра. Тишина. Только кап-кап-кап из недозакрученного крана, эхо шагов где-то за стеной, обрывки голосов, смех, который мог быть о чём угодно — но Изуку сжимался внутри, представляя, что это о нём. Он медленно сполз на пол, обхватив колени руками. Пальцы впились в ткань брюк, оставляя мокрые пятна от пота. Глаза жгло, но слёзы текли тихо, беззвучно, как дождь по стеклу. «Почему так?» «Что я сделал не так?» Вопросы крутились в голове, как пойманные в ловушку птицы, но ответов не было. Только ком в горле, который не проглотить, только солёный вкус на губах, только дрожь — мелкая, неостанавливающаяся. Он достал телефон, экран осветил его лицо — бледное, с красными прожилками у глаз, с тёмными кругами под ними. Никто не писал. Никто не спрашивал. Экран погас, оставив его в полумраке. Изуку прижал лоб к коленям, веки стали тяжёлыми, как свинец. Осталось всего два урока. Два урока — и можно будет уйти. Главное — не выходить. Главное — чтобы никто не зашёл. Но дверь туалета скрипнула. Шаги. Не один. Смех. Громкий, раскатистый, как удар грома. Изуку замер. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра не выдержат. Кровь гудела в ушах, ладони стали ледяными. Он затаил дыхание, будто от этого зависела жизнь. «Пожалуйста… не сюда…» Шаги приблизились. Кто-то пнул дверь соседней кабинки, она захлопнулась с грохотом. Хохот. Голоса: — Эй, тут никого нет? — Да кому тут сидеть, все на физру свалили! Изуку сжался в комок, будто пытаясь провалиться сквозь пол. Но через несколько секунд шаги затихли. Смех растворился вдали. Тишина снова накрыла его, но страх не ушёл — он остался, как тень, как холодок на спине. Изуку не заметил, как глаза закрылись. Сон накрыл его — тяжёлый, беспокойный, как морская волна, утягивающая на дно. Осталось всего два урока. Изуку вздрогнул, когда резкий звонок прорезал тишину. Он дернулся всем телом, ударившись плечом о стенку кабинки, и на секунду забыл, где находится. Глаза слипались, во рту стоял горький привкус страха и невыплаканных слез. — Последний урок закончился, — донеслось из коридора. Голоса. Шаги. Смех. Он резко поднял голову, прислушиваясь. Шум был далеким — значит, большинство уже ушло. Шесть минут. Всего шесть минут — и школа опустеет. Изуку медленно поднялся, ноги затекли, пальцы дрожали. Он приоткрыл дверь кабинки, осматривая туалет. Пусто. Только капающая вода и отражение в треснувшем зеркале — бледное, с красными глазами. "Надо уходить. Сейчас." Он набрал полную грудь воздуха, расправил смятый пиджак и толкнул дверь. Коридор был почти пуст — лишь пара учеников у выхода, слишком занятых своими разговорами, чтобы заметить его. Изуку шагнул вперед, стараясь идти быстро, но не бежать. Бег — это признак слабости. Бег — это повод догнать. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Где-то за спиной раздался громкий голос, и он инстинктивно ускорился, сердце заколотилось снова. Изуку только что вышел на крыльцо школы и начал собираться идти домой, как внезапно почувствовал резкое захватывание за шиворот. Он обернулся и увидел нескольких одноклассников, чьи лица выражали злорадство и угрозу. — Куда это ты собрался, герой? — злобно спросил один из них, сжимая его куртку в руках. — Думаешь, ты особенный? Мы тебе это ещё покажем! Изуку попытался вырваться, но ребята были крепче, чем он ожидал. Они потащили его за угол здания, где не было прохожих. Сердце билось быстро, но в глубине души он понимал: паника не поможет. Он должен был сохранять спокойствие и искать выход из этой ситуации. — С-слушайте, — начал он тихо, пытаясь найти слова, которые могли бы их остановить, но голос его дрожал от страха,— я... Мы.. Эм... М-может.. Но одноклассники лишь рассмеялись с того, как Изуку дрожал от страха и продолжили угрожать, словно желая показать свою власть. Изуку понял: сейчас важно не только физически защитить себя, но и проявить внутреннюю силу — ту самую, которая отличает настоящего героя. Изуку изо всех сил старался отбиться, но одноклассники были слишком сильны и опытны. Его попытки защититься оказались тщетными — удары сыпались один за другим. Внезапно один из ребят нанес сильный удар в грудь. Изуку сжался от боли, дыхание перехватило, и он почувствовал, как весь мир вокруг словно сжался вместе с ним. ‎ ‎  Пока он пытался прийти в себя, второй одноклассник резко ударил его в лицо. Удар был настолько сильным, что Изуку отлетел назад и рухнул на землю. Голова закружилась, глаза затуманились, а боль пронзила каждую клеточку тела. Он лежал на холодном асфальте, чувствуя, как силы покидают его, но в глубине души зажигалось маленькое пламя решимости — он не мог сдаться сейчас. ‎ ‎Изуку изо всех сил пытался защититься, поднимая руки и пытаясь уклониться от ударов, но все было безуспешно. Каждый раз, когда он думал, что сможет отбиться или убежать, новые удары попадали в него с неумолимой силой. Его тело начало подкашиваться, дыхание становилось прерывистым, а боль распространялась по всему телу. ‎ ‎Один из нападавших схватил Изуку за плечо и резко дернул назад, не давая ему возможности встать или отступить. Другие продолжали наносить удары — по ребрам, по лицу, по ногам. Казалось, что время замедлилось, а вокруг стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь звуками столкновений и тяжелого дыхания Изуку. ‎ ‎Несмотря на всю боль и усталость, внутри него росло чувство отчаяния и одновременно решимости — он понимал, что должен выстоять и найти в себе силы бороться дальше, даже если сейчас это казалось невозможным. ‎ ‎Изуку повалили на спину, и он почувствовал, как тяжесть нападающих давит на его грудь. Их удары были сильными и беспощадными — каждый удар заставлял его грудную клетку сжиматься от боли, дыхание становилось все более прерывистым и затруднённым. Сердце колотилось в висках, а мир вокруг словно вращался, теряя чёткость. ‎ ‎Он пытался поднять руки, чтобы защититься, но силы быстро уходили, и пальцы едва шевелились. Каждый новый удар казался сильнее предыдущего, будто нападающие не собирались останавливаться. Боль распространялась по всему телу, выматывая не только физически, но и морально. ‎ ‎В самый тёмный момент Изуку собрал последние капли воли и попытался сосредоточиться — он знал, что если сдастся сейчас, всё будет кончено. В глубине души зажглась искра надежды и решимости: он должен найти способ выбраться из этой ситуации, несмотря ни на что. ‎ ‎Изуку лежал без сил, его тело было изранено и измотано — каждый удар оставлял новые синяки и раны, а сознание всё больше покидало его. Он не мог пошевелиться, словно парализованный от боли и усталости. Внезапно несколько сильных пинков перевернули его на живот. Холодный пол давил на грудь, затрудняя дыхание. ‎ ‎В этот момент кто-то схватил его за волосы, резко оттягивая голову назад. Боль пронзила шею и череп, заставляя глаза слезиться. Изуку попытался сопротивляться, но руки и ноги не слушались, мышцы были слишком ослаблены. Сердце бешено колотилось, в голове стоял шум — смесь боли, страха и отчаяния. ‎ ‎Но даже в таком состоянии внутри него горела искра надежды — он знал, что это испытание не должно стать концом. Где-то глубоко внутри он собирал остатки сил, чтобы не сдаться и найти возможность вырваться. ‎ ‎Один из одноклассников, насмешливо ухмыляясь, схватил Изуку за щеки. Его пальцы сжимали кожу, теребя и растягивая её, а в глазах читалось злорадство. Он кривлялся, издеваясь над Изуку, произнося едкие оскорбления прямо в лицо, словно наслаждаясь каждым моментом унижения. ‎ ‎— Ну что, слабак? — насмешливо проговорил он, — Ты даже стоять не можешь! ‎ ‎Внезапно он резко схватил Изуку за нижнюю челюсть и сильно оттянул её назад. В тот же миг Изуку вырвался адский крик боли — резкая, пронизывающая боль пронзила всю голову, заставляя мышцы лица сводиться судорогой. Казалось, что челюсть вот-вот сломается. ‎ ‎Несмотря на боль и страх, он понимал, что должен выдержать это испытание и найти в себе силы встать и бороться дальше. Он надеялся, что сможет найти помощь, что его услышат. ‎ ‎Одноклассник дернул за челюсть ещё сильнее, не давая Изуку ни малейшего шанса на сопротивление. Сильная боль мгновенно охватила лицо — хруст раздавался отчётливо, словно что-то внутри ломалось. Кожа щёк натягивалась до предела и вдруг рвалась, вызывая жгучую резь и кровь, струящуюся по лицу Изуку. ‎ ‎Он издал пронзительный крик, пытаясь вырваться из захвата, но громкий голос другого одноклассника прервал его: ‎ ‎— Хватит визжать! Успокойся! ‎ ‎В следующую секунду Изуку с силой бросили лицом вниз на твёрдый асфальт. Удар был такой силы, что он почувствовал, как что-то внутри носа ломается и разлетается осколками боли. Кровь хлынула из разбитого носа, смешиваясь с пылью и потом на его лице. ‎ ‎Несмотря на боль и унижение, внутри него всё ещё горела искра непокорности — он знал, что это не конец.  ‎ ‎Изуку лежал на холодном асфальте, слёзы текли по разбитому лицу, смешиваясь с кровью и грязью. Он тихо плакал, закрывал голову руками, не в силах остановить рыдания, тело тряслось от боли и страха. Внезапно один из одноклассников повернулся к другому и сказал: ‎ ‎— Сними всё на камеру, пусть все увидят, какой он слабак. ‎ ‎Камера телефона включилась, и свет экрана осветил израненное лицо Изуку. Он пытался что-то сказать, умолял прекратить, просил о помощи, но слова застревали в горле — сломанная челюсть не давала даже сомкнуть рот. ‎ ‎Одноклассники, заметив его беспомощность, начали ещё жестче обращаться с ним. Они стали втаптывать Изуку в землю, каждый шаг отзывался в его теле невыносимой болью. Он пытался защититься, поднимая руки, пытаясь закрыться, но силы были на исходе — сломанная челюсть и измождённое тело не позволяли ему ничего сделать. ‎ ‎Изуку лежал на асфальте с разорванной челюстью и сломанным носом, его тело дрожало от боли. Одноклассники продолжали избивать его, не останавливаясь, снимая происходящее на телефоны. Его крики и стоны эхом разносились по двору, но никто не пришёл на помощь — лишь холодные взгляды и безразличие окружали его. ‎ ‎Он остался один, не в силах даже защититься от ужасной боли, погружаясь в темноту, которая медленно накрывала сознание. В этот момент никто не протянул руку помощи — только пустота и отчаяние. ‎ ‎Изуку лежал на асфальте лицом вниз, с трудом поднимая грудь, чтобы сделать очередной вздох. Его тело было покрыто синяками и царапинами, а боль пульсировала в каждом мышце, не давая покоя. Каждое дыхание давалось с усилием, словно воздух стал слишком тяжёлым и редким. Он едва мог пошевелиться — удары, которые он получил от одноклассников, оставили его истощённым и беззащитным. ‎ ‎Рядом слышался приглушённый смех и шёпоты — те же ребята, что только что издевались над ним, снимали происходящее на телефон. Один из них ухмыльнулся: ‎ ‎— По голове бить — это слишком банально. Давайте сделаем это уроду больнее и интереснее. ‎ ‎Но теперь Изуку уже не мог ответить или защититься. Его сознание постепенно затуманивалось, а тело требовало передышки. ‎ ‎Никто не пришёл на помощь Изуку. Он лежал на холодном асфальте, чувствуя, как боль постепенно нарастает. Внезапно в груди и спине возникла резкая, пронизывающая боль — такая, что он не мог понять, что с ним происходит. Сердце начало бешено колотиться, дыхание сбилось, и казалось, что воздух будто сжимается внутри него. ‎ ‎Изуку попытался пошевелиться, но боль усилилась, пронзая каждую клетку его тела. Он понял, что это не просто синяки и ушибы — что-то гораздо серьёзнее. Мгновение спустя сознание затуманилось, в горле была непонятная боль, а в глазах расплывалась картинка, слово лужа под ногами. ‎ ‎Изуку лежал на холодном асфальте, каждая клеточка его тела пульсировала от боли. Вокруг воцарила гробовая тишина, лишь изредка прорывались отдалённые крики одноклассников — далекие и бессмысленные, словно из другого мира. Он пытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно парализованное. ‎ ‎Он чувствовал резкое давление на спине — тяжесть, которая сдавливала его грудную клетку и позвоночник. Это был один из одноклассников, который с силой прыгнул сверху. Холодный асфальт под ним казался жестче, а боль — острее. В позвоночнике словно что-то треснуло и сломалось, отдавая жгучей болью по всему телу. ‎ ‎Изуку попытался закричать, но голос застрял в горле. Его дыхание стало прерывистым и тяжелым. Он чувствовал, как мир вокруг медленно погружается во тьму, а безмолвие становится всё гуще. Он от боли стер пальцы в кровь за меньше минуты, словно надеялся на то, что так он сможет уползти отсюда или найти помощь. Никто не подошёл, никто не заметил его страдания — он остался один на один с мучительной болью и отчаянием. ‎ ‎Изуку что-то шипел и мычал, не в силах издать громкий крик — голос застрял в горле, а боль сковывала каждое движение. Его глаза были широко открыты, но взгляд был застывшим, словно он смотрел в одну точку, не замечая окружающего мира. По щекам медленно текли слёзы, смешиваясь с пылью и кровью. ‎ ‎Одноклассники стояли вокруг, переглядываясь и комментируя произошедшее с нотками нервного смеха. «Ну, я думал, мы справимся быстрее», — сказал один, похлопывая другого по плечу. «Да уж, он действительно вытерпел больше, чем я ожидал», — добавил другой, пытаясь подавить улыбку. Они обсуждали, как слаженно работали вместе, чтобы одолеть Мидорию, но в голосе слышалась лёгкая растерянность от того, насколько сильно они его изранили. ‎ ‎Один из ребят приблизился и показал на израненное тело Мидории: синяки покрывали лоб и виски, нос был явно сломан — искривлённый и опухший, а челюсть выглядела почти оторванной, с глубокими порезами и кровотечением. Кровь медленно стекала по подбородку, окрашивая одежду в багровый цвет. ‎ ‎Несмотря на серьёзность ранений, ребята продолжали смеяться, словно не совсем осознавая масштаб причинённого вреда. Их смех звучал неловко и слегка нервно — смесь удивления и лёгкого замешательства от того, как сильно они смогли изранить Мидорию, одновременно гордясь своей «победой». ‎ ‎Изуку медленно поднял глаза, его взгляд был усталым и наполненным безысходной болью. В глубине зелёных глаз читалась мольба — не словами, а выражением лица, которое просило о пощаде и прекращении этого мучительного момента. Его губы дрожали, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в тихий стон. Голова кружилась, сознание словно расплывалось, и всё вокруг казалось далеким и неясным. ‎ ‎Он опустил взгляд вниз, и перед ним раскинулась лужа густой, тёмно-красной крови. Её холодная поверхность отражала ту боль и бессилие, которые переполняли его сердце. Капли медленно стёкали с его пальцев, оставляя на земле следы страдания. Пустой взгляд Изуку был прикован к этой лужице — словно в ней он пытался найти хоть какую-то опору, понять смысл происходящего или просто отвлечься от невыносимой реальности. ‎ ‎Вокруг царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и слабым стуком сердца, который казался слишком громким в этом безмолвии. Его тело дрожало от усталости и боли, каждая мышца была напряжена, но он не мог пошевелиться — словно весь мир замер вместе с ним, оставив его одного наедине с этим тяжёлым моментом. ‎ ‎Тяжелое дыхание. Боль. Пустота. ‎ ‎Изуку Мидория лежал на холодной земле за школой. Его тело ныло от свежих синяков, а в висках пульсировала тупая боль. Он моргнул, пытаясь прояснить затуманенное сознание, но мысли путались, как будто кто-то встряхнул его мозг и оставил обрывки понимания плавать в темноте. ‎ ‎Кровь сочилась из разбитой в мясо верхней губы и дëсен, капая на пыльную землю. Он попытался приподняться на локтях, но резкая боль заставила его снова опуститься. В ушах звенело, и голоса одноклассников доносились будто сквозь толстый слой ваты — отдаленно, неразборчиво. ‎ ‎— Так… что будем делать? — спросил высокий парень с коротко стриженными темными волосами, скрестив руки и нервно глядя на остальных. ‎ ‎— Если учителя узнают, нам всем крышка, хотя знаешь,Как-то похуй. Что я хотел сделать с этой тварью-я сделал, — пробормотал другой, потирая ладонь о ладонь. ‎ ‎Изуку медленно повернул голову в их сторону. Его зеленые глаза, обычно такие ясные, сейчас были мутными от боли и непонимания. Он слышал их слова, но они не складывались в осмысленную картину. Что… они говорят? О чем? ‎ ‎— Надо что-то придумать. Быстро желательно,— добавил третий парень, самый крепкий из них, сжимая кулаки и резко пнув камень, который отлетел в сторону с глухим стуком. ‎ ‎— Может, скажем, что он сам упал? — предложил один из них. ‎ ‎— И кто в это поверит? У него же синяки по всему лицу! Ты где блять такие раны от падения видел, долбаëб? — возразил другой. ‎ ‎— Тогда… может, скажем, что он сам начал?— тихо произнес парень с хищной ухмылкой. ‎ ‎Изуку моргнул. Они… что-то решают? Но… почему? ‎ ‎В этот момент один из них, тот, что поменьше ростом, присел рядом с Изуку, так близко, что тот почувствовал запах его дешевого одеколона. ‎ ‎— Эй, Деку, — хлопнул он его по плечу, заставив Изуку вздрогнуть от боли. — Ты же не хочешь, чтобы нас наказали, да? ‎ ‎Изуку поднял на него глаза. Его взгляд был пустым, лишенным понимания. Он пытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. ‎ ‎— Он вообще в сознании? — послышался нервный смех. ‎ ‎— Неважно. Главное, чтобы он не болтал лишнего,— сказал тот, что сидел рядом, наклонившись ближе. ‎ ‎— Слушай сюда, Деку. Если кто-то спросит, ты упал. Сам. Понял? Иначе… в следующий раз будет хуже, — произнес он тихо, но угрожающе. ‎ ‎Изуку почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его пальцы дрожали, цепляясь за землю. ‎ ‎— Да ладно, он все равно ничего не соображает, — махнул рукой другой. ‎ ‎— Тогда давайте закончим уже и с вашим, пока нас не заметили, — сказал третий. ‎ ‎Даже если они ушли бы сейчас, Мидория остался бы всё так же лежать один, с разбитым телом и еще более разбитым сердцем. ‎ ‎Почему…? ‎ ‎Он не понимал. ‎ ‎И, возможно, никогда не поймет. ‎ ‎— Ну и что теперь? — спросил один, закуривая.  ‎ ‎— Бля, ну ты его конкретно отделал, — фыркнул другой, подойдя к парням, отдавая зажигалку и благодарив за сигареты,после подошел,пнув Изуку ногой. Тот даже не застонал.  ‎ ‎— А что, он сам виноват, — пожал плечами третий. — Кто его просил вообще дышать в нашу сторону?  Его предупредили. Он сам её тронул. ‎ ‎— Ладно, хватит трепаться, — вмешался высокий. — Надо решить, что с ним делать.  ‎ ‎Один из парней, низкорослый и щуплый, присел рядом с первым, задумчиво разглядывая его.  ‎ ‎— Эй, вообще ты ещё живой? — Он ткнул пальцем в разбитое лицо. Изуку слабо моргнул, но в глазах не было осознания.  ‎ ‎— Бля, он даже не понимает, о чём мы говорим, — засмеялся кто-то.  ‎ ‎— Тогда слушай сюда, — низкорослый наклонился ближе. — Нам нужно решить, что с тобой делать. Понял?  ‎ ‎Изуку слабо пошевелил губами, но звуков не было.  ‎ ‎— Я предлагаю закинуть его за старую котельную, — сказал один. — Там никто не ходит.  А завтра последний день, экзамен все-таки. Потом праздничные выходные. Придём и забирëм завтра вечером. ‎ ‎— И что? Он же не труп, — возразил другой. — Очнётся, поползёт куда-нибудь.  ‎ ‎— Тогда в реку, — предложил третий. — Там глубоко.  ‎ ‎Изуку медленно поднял взгляд. Его зрачки были расширены, лицо — пустая маска боли. Он не понимал, что они говорят. Не понимал, что речь идёт о нём.  ‎ ‎— Давайте просто оставим его тут, — махнул рукой высокий. — Всё равно уже темно, никто не увидит.  ‎ ‎— А если кто-то найдёт? Всё-таки лучше будет оттащить за котельную, а потом, завтра, после занятий, в другое место уберем тело, все равно он сдохнет.  да и к тому же последний день перед выходными. ‎ ‎Четвертый из парней подошел поближе и опустил взгляд на мальчика, Изуку, который уже не был похож на человека. Его лицо превратилось в кровавое месиво: глаза не выражали ничего,даже боли, просто пустота, губы разорваны, челюсть неестественно перекошена и держалась на остатках кожи и мышц. Одежда висела клочьями, была изорвана и сквозь дыры виднелись сине-багровые пятна гематом.  ‎ ‎Изуку лежал, хрипло дыша, с каждым вдохом чувствуя, как осколки рёбер впиваются в лёгкие. В ушах звенело, сознание плыло. ‎ ‎Они тащили Изуку за старое здание, где не было ни камер, ни свидетелей. Один из одноклассников вцепился Мидории в руку, волоча по земле, как мешок с мусором. Каждый рывок, каждый удар о камни и щебень отзывался в теле невыносимой болью.  Он пытался кричать, вырываться, сопротивляться, дозваться до помощи.. Но не мог. Он бился словно в агонии или от судорог, закатывая глаза от боли. Телу было невыносимо больно. Настолько больно, что тот не мог терпеть. Он чуть ли не выгинался во всем позвоночнике, даже не смотря на его травму. Откинув голову назад, смотрел на землю, по которой его волокли. Они прошли совсем немного, но для Мидории это ощущалось как вечность. На деле прошло секунд двадцать. След крови под ним шел послушной дорожкой. ‎ ‎Челюсть почти оторвана. Нос сломан. Череп треснул. Ключица, рёбра, рука, ступня, позвоночник — всё словно раздроблено.  ‎ ‎И всё же, когда его бросили у стены, Изука дёрнулся еще сильнее от боли. Его тело, вопреки всему, как буд-то извивалось, он был в агонии, но звуков не было — только хриплый кашель, кровавые пузыри на губах, прерывистые всхлипы. Голос сорван, лёгкие пробиты. Даже мычать он не мог.  ‎ ‎Одноклассники переглянулись. Кто-то засмеялся.  ‎ ‎— Смотри, ещё дрыгается! ‎ ‎Изуку издал тяжелый вздох, но вместо слов из его горла вырвался хриплый кашель, переходящий в кровавую рвоту. Его тело свело в судорогах, мышцы дергались в неестественных спазмах, несмотря на разорванные ткани, многочисленные переломы. ‎ ‎Один из одноклассников с раздражением подошел ближе, скривив губы в брезгливой гримасе.  ‎ ‎— Заткнись уже, тварь! — прошипел он, но Изуку больше не слышал. Его глаза закатились, а изо рта хлестала густая кровь, заливая шею и грудь. Потоки крови нельзя было охарактеризовать как кровавый подтек или небольшая дорожка. Все было гораздо серьезнее... Кровь пропитывала одежду и шла дальше, растекаясь под мальчиком. Белая, чистая рубашка уже не была ни белой, ни рубашкой. Это были просто лохмотья, испачканые во всем, чем можно было испортить внешний вид одежды. Изуку Мидория лежал, уже совершенно не думая о том, что с ним и как ему было больно. Он потерялся в ощущениях.. ‎ ‎Одноклассник впился пальцами в кровавые клочья плоти, удерживающие челюсть Изуку, и с резким движением вырвал язык почти полностью, доломав почти до самого конца челюсть. Кости хрустнули, связки порвались, и нижняя часть лица отвалилась, болтаясь на полоске кожи. Кровь хлынула из разорванных артерий, заливая ещё сильнее грязь под ними густой, тёмной жижей. Кровь хлестала из разорванного рта Изуку густыми, тёплыми волнами, заливая горло, нос, забивая дыхательные пути вязкой, удушающей массой. Каждый судорожный вдох лишь проталкивал её глубже, наполняя лёгкие не воздухом, а жидким огнём. Его язык, почти оторванный, болтался на клочке плоти, дергаясь в такт конвульсиям, а пальцы, скрюченные в неестественных спазмах, царапали шею, оставляя кровавые полосы, но не могли найти точку боли — только размазывали липкую алость по собственной коже. Одноклассник, с перекошенным от садистского восторга лицом, впился пальцами в кровавую мякоть, сжимая, выкручивая, пока хрящи гортани не затрещали под давлением. Трахея прогнулась, судорожно сжалась, но пальцы пробивались дальше, разрывая слизистую, дробя подъязычную кость. Изуку не кричал — не мог. Лишь булькающий хрип вырывался из его груди, смешиваясь с кровавой пеной на губах. — Давись, тварь. Последний толчок — и пальцы провалились внутрь, раздавливая ткани, разрывая связки под плотью языка, который был уже достаточно далеко внутри него. Горло расползлось, как перезрелый плод, выпуская новые потоки тёмной, почти чёрной крови. Лёгкие, наполненные до предела, судорожно сжались, выплёвывая содержимое через нос, уши — давление рвало капилляры в глазных яблоках, заливая сетчатку багровым туманом, смешиваясь со слезами. Он бился. Бесполезно. Сухожилия на руках натянулись до предела, рвались, но тело уже не слушалось. Ноги дёргались в хаотичных спазмах, бьющиеся о бетон. Внутри всё горело. Каждый нерв, каждая клетка кричала от боли, но сознание, к счастью, уже расплывалось. Он выгнулся в спине, несмотря на то, что лежал на ней и она была сломана. Его глаза были очень широко открыты и полностью залиты слезами,из-за которых он ничего не видел. Ноги и руки пытались найти менее болезненное положение, но не получалось. Мидория повернул голову влево, потом вправо, хватаясь руками за то место, где болталась его челлюсть, он пытался найти то самое место, глотку, вытащить собственный язык, но не мог. Руки безумно сильно тряслись, он терялся от ощущений и не мог себя контролировать. Перед глазами — мать. Её лицо, её руки, тёплые, мягкие, обнимающие. Голос, шепчущий: «Всё хорошо, мой мальчик».Но это был обман. Последний подарок умирающего мозга. Тело дёрнулось в последний раз — и затихло. ‎ ‎ Он лежал на спине и умоляющим взглядом смотрел на небо. Изуку медленно закрыл глаза, еле заметно дернулся в последней судороге и в глубине души почувствовал тусклый отблеск надежды, он хотел, чтоб его спасли, но это был мираж, образ жизни, полный надежд на лучшее будущее, к сожалению, даже его кумир Всемогущий не смог бы исправить ситуацию. ‎В этот момент небо разверзлось, и начался дождь. Потоки холодной воды хлынули сверху, смывая с тела пыль и кровь, обдавая лицо ледяными каплями. ‎ ‎— Отстойный ублюдок, — бросил кто-то и затем пнул уже труп ногой, и тело с глухим шлепком упало в яму, где обычно собиралась дождевая вода, уже смешиваясь с кровью в розоватую жижу.  Подойдя ближе, пачкая обувь в земле, больше напоминающей Болотную жижу, тот ногами, пинками, уже не жалея сил, бил тело мальчика, который уже не был в живых, а просто лежал в канаве. Капельки грязи, отлетающие от подошвы, пачкали тело, а удары ногами лишь ускорило этот процесс. Парень бил что было силы, каблуком подошвы пробивая голову, тело, конечности... Изуку совершенно не сопротивлялся и оттого было даже лучше. Парень бил по паху Мидории, крича о том, что тот не имел права подходить к девушке, яростно ревнуя. Устав, тот отошёл на два шага назад, пытаясь отдышаться. В конце концов он, перед тем, как уйти, пинками перевернул изуку на живот, руками схватил за мокрые и грязные волосы, оттягивая голову назад, и после с силой словно запульнув о землю, бросил, вслед каблуком вдавливая ее в землю, совершенно не оставляя шанса на какое-либо спасение. ‎ ‎— Гнись в аду, отброс.  ‎ ‎Дождь усиливался, капли стучали по мертвенной коже, смывая кровь с разорванного тела. И всё же, никто не пришел на помощь— все уже отвернулись, оставив его гнить в грязи, как и подобает ничтожеству. ‎ ‎ ‎————— ‎ ‎ ‎Мама Изуку начала волноваться, когда ее сын так и не вернулся домой. Она думала, что он задержался из-за дополнительных заданий, но время шло, а его все не было. Уже стемнело, и сердце сжималось от дурного предчувствия. Даже после игр с друзьями он возвращался спустя час-полтора, сейчас же уже была глубокая ночь. Он всегда предупреждал, если задерживался. ‎ ‎В конце концов, она решила позвонить в школу. Там ей ответили, что Изуку ушел вместе с друзьями. *"С друзьями?"* — мелькнула слабая надежда. Но она не знала, что эти «друзья» на самом деле были теми, кто лишил его жизни.  ‎ ‎Весь вечер она ждала, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Но никто не приходил. Ночь прошла в мучительном ожидании — ни звонка, ни сообщения. Утро наступило, а Изуку, который обычно уже собирался в это время в школу, так и не появился.  ‎ ‎Через пару часов мать снова позвонила в школу — его не было на экзамене. Тогда, с дрожащими руками, она набрала номер полиции, еще не зная, что ее сын уже никогда не откликнется.  ‎ ‎А в это время тело Изуку лежало лицом в грязи, почти полностью скрытое дождевой водой, стекающей в канаву. Туда его сбросили пинком те, кого он считал одноклассниками. И теперь его глаза, больше не видящие этого мира, были навсегда закрыты. ‎ ‎В школе близилась зима. Стоял холодный ноябрь, отопление нужно было выключить, а мастер взял отгул по причине родов своей жены, оставив всё на одного пожилого мужчину. Когда экзамен закончился,ученики пришли в класс и там ждали результатов, когда к ним вошел мужчина и попросил кого-нибудь из парней помочь. Учитель, следящий за дисциплиной, недолго думая, предложил Бакуго — самого сильного и авторитетного ученика в классе. Тот, не возражая, согласился.  ‎ ‎Вместе с мужчиной они направились к котельной, но по пути заметили множество следов вокруг здания — странно, ведь здесь обычно никто не ходил. Мужчина нахмурился:  ‎ ‎— Надо осмотреть, что тут происходило. Здесь никого не должно быть.  ‎ ‎Бакуго кивнул, и они продолжили путь. В котельной они выключили отопление, и, выйдя наружу, осмотрели территорию, но ничего подозрительного не нашли. Возвращаясь назад, Бакуго сначала не разглядел в канаве тело, почти полностью погруженное в ледяную воду.  ‎ ‎Но когда он все же заметил его, сердце его сжалось от ужаса.  ‎ ‎— Что здесь произошло?.. Кто там?.. — прошептал он, не узнавая в изуродованном, грязном лице своего бывшего лучшего друга детства - Изуку.  ‎ ‎Кацуки и мужчина замерли на месте, их лица побледнели от ужаса. В канаве за котельной лежало маленькое, безжизненное тело. Одежда была изорвана, а лицо… лицо они даже не смогли разглядеть — слишком сильно повреждено и находилось под водой, уткнутое в грязь. ‎ ‎— Ч-черт… — прошептал мужчина, дрожащим голосом. — Это же… ребенок…  ‎ ‎Бакуго сглотнул ком в горле. Его руки слегка дрожали, но он резко развернулся и шагнул прочь.  ‎ ‎— Идем. Надо сообщить.  ‎ ‎Они быстро направились к школе, и, едва охранник увидел их бледные лица, он сразу насторожился.  ‎ ‎— Что случилось? — спросил он, но Кацуки уже выпалил:  ‎ ‎— Вызывайте полицию. За котельной… в канаве… труп. Ребенка.  ‎ ‎Охранник резко побледнел, схватился за рацию, и вскоре по территории разнеслись тревожные голоса.  ‎ ‎Кацуки вернулся в класс, но мысли его были далеко. Он машинально сел за парту, не замечая никого вокруг. В голове стоял тот образ — маленькое, искалеченное тело. Чей-то ребенок.  ‎ ‎Он даже не подозревал, что это был Изуку.  ‎ ‎Труп лежал в канаве, уже холодный, окоченевший. Тело остыло быстро — всю ночь его поливал дождь, а теперь оно почти полностью погрузилось в мутную воду, стекавшую в канаву. Лица не было видно — оно уткнулось в грязь, скрытое под слоем ила и крови.  ‎ ‎Когда приехала полиция, опознать тело так быстро не удалось — повреждения были слишком сильными. В школе детей отпустили сразу после экзамена, сказав,что результаты вышлют электронно, сославшись на «серьёзные обстоятельства». Бакуго же задержали — вместе с мужчиной, который нашёл труп, он должен был рассказать, как всё произошло.  ‎ ‎В это время двое мужчин допрашивали Кацуки о том, как они вместе с мужчиной нашли тело и что они там забыли. Те же вопросы задавались и другой стороне, но в другом, чуть отдалëнном месте. Бакуго краем глаза мог наблюдать за процессом, но предпочитал воздержаться от просмотра за чужой работой и старался сосредоточиться на допросе. Он рассказывал все, как было, но внезапно его диалог прервал звонок полицейского и его попросили подождать на местеместе, пока парень, лет тридцати на вид, извинился и отошёл в сторону, говоря по телефону, подзывая вслед второго. В это время Бакуго наблюдал за тем, как полицейские, вместе с другими службами, после фиксации улик и осмотра местности, принялись за труп. ‎ ‎Когда тело извлекли из воды, было непонятно, кто это. Грязь и запёкшаяся кровь скрывали даже цвет волос — зелёные пряди слились с болотной жижей. Лишь спустя двадцать пять минут нашли вещи ребёнка, спрятанные в кустах около места, где начали избивать Изуку. ‎ ‎Жёлтый портфель.  ‎ ‎Бакуго застыл. Внутри всё оборвалось, разум отказывался принимать очевидное. Но по мере того, как полицейские осторожно очищали лицо от грязи после того, как с помощью причуды зафиксировали улики на месте, черты проступали всё явственнее.    ‎ ‎Канава, в которой нашли тело, была неглубокая, но заполненная мутной, почти чёрной водой. Она больше напоминала болотную жижу — густую, вязкую, с плавающими в ней кусками ила, гниющих листьев и каких-то непонятных тёмных хлопьев. Местами были скопления Болотной земли. Вода медленно стекала в неё с обочины дороги и слива дождеотводных канализаций, смешиваясь с грязью, превращая дно в липкую, зловонную трясину. Именно в эту жижу и погрузилось тело.  ‎ ‎Когда полицейские подтянули тело ближе к краю канавы, вода заволновалась, выпуская пузыри гнилостного воздуха. Тело не просто лежало — оно *утопало* в этой жиже, словно сама земля пыталась втянуть его обратно, спрятать от посторонних глаз.  ‎ ‎Первое, что бросилось в глаза, — это *неестественность позы*.  ‎ ‎Тело не было просто мёртвым — оно было *сломано*.  ‎ ‎Позвоночник изогнут дугой, будто кто-то переломил его пополам, а потом попытался сложить обратно, но не смог. Левая рука вывернута в локте так, что кость торчала наружу, прорвав кожу в нескольких местах. Правая нога лежала под странным углом, словно её выкрутили, а потом бросили.  ‎ ‎Но самое страшное было *лицо*.  ‎ ‎Грязь и запёкшаяся кровь покрывали его плотным слоем, склеивая волосы в жёсткие, грязные пряди. Когда полицейские начали осторожно смывать грязь мокрой тряпкой и водой со специальным раствором, параллельно с помощью причуды фиксируя улики, под грязью проступило нечто, что уже не было человеческим лицом.  ‎ ‎Нижняя челюсть отсутствовала. Вернее, она *висела* на клочьях кожи и мышц, оторванная с такой силой, что кость треснула посередине. Зубы, некоторые выбитые, торчали в разные стороны,некоторых не было вовсе. ‎ ‎Нос был не просто сломан — он был *раздавлен*, вдавлен внутрь, оставив лишь кровавое месиво хрящей.    ‎ ‎ Рот был *распорот*. Не просто разбит — а словно *разрезан* по уголкам, растянут в жуткой, неестественной гримасе. Внутри... внутри не было языка.  ‎ ‎Один из полицейских, переворачивая тело, заметил, что изо рта что-то торчит.  ‎ ‎Тёмный, скользкий кусок плоти.  ‎ ‎Когда он потянул за него, с усилием вытаскивая, из горла хлынула тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с грязью.  ‎ ‎Язык.  ‎ ‎Свой собственный язык Изуку был затолкан себе в глотку. ‎ ‎Кто-то вырвал его с корнем, а потом впихнул обратно, глубоко, так глубоко, что мальчик захлебнулся собственной кровью. ‎ ‎Бакуго был в ужасе. ‎ ‎Он стоял, не двигаясь.  ‎ ‎В голове — пустота.  ‎ ‎Это не может быть Изуку. ‎ ‎Но это был он.  ‎ ‎Жёлтый портфель. Зелёные волосы (теперь бурые от грязи и крови).  ‎ ‎Его Когда-то лучший друг. ‎ ‎Но теперь — просто кусок изуродованного мяса. ‎ ‎Бакуго не плакал.  ‎ ‎Он не мог плакать.  ‎ ‎Он просто смотрел, пока мир вокруг не превратился в кровавое месиво.  ‎ ‎Тело пролежало в воде всю ночь.  ‎ ‎Но когда он умер?  ‎ ‎как он умер?  ‎ ‎Кто-то словно играл с ним перед смертью.  ‎ Вчера он был жив. ‎Ломая кости.  ‎ ‎Рвя кожу.  ‎ ‎Вырывая язык.  ‎ ‎Изуку не просто убили.  ‎ ‎его растерзали. ‎ ‎И теперь Бакуго стоял перед этим, понимая лишь одно:  ‎ ‎Он опоздал. ‎______________________________ Допрос Кацуки Бакуго Комната для допросов была тесной и душной, словно запертая коробка, из которой невозможно выбраться. Серые стены, лишённые каких-либо украшений, давили на психику, а резкий свет лампы, свисающей с потолка, резал глаза, оставляя после себя слепые пятна. Кацуки сидел за столом, скрестив руки так крепко, что его пальцы впивались в предплечья, оставляя на коже красные полумесяцы. Его обычная ярость, всегда кипящая под поверхностью, словно испарилась, оставив после себя лишь глухое раздражение и что-то ещё — что-то, что заставляло его избегать взгляда детектива, будто он боялся, что тот увидит в его глазах правду, даже если тот не врал. Цукаучи, усталый мужчина с тёмными кругами под глазами, положил перед ним папку с потрёпанными краями. Внутри лежали фотографии, от которых у Бакуго сводило желудок. — Кацуки, ещё раз расскажи, что ты видел вчера. Не упускай детали. Бакуго резко дёрнул плечом, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я уже сто раз повторил! — голос его был хриплым, но не кричал, как обычно. Вместо привычного огня в нём была лишь усталость. — В тот день утром всё было как всегда. Уроки, тренировка в спортзале... Он замолчал, губы подрагивали, будто он пытался удержать внутри что-то, что рвалось наружу. — Дек... Изуку сидел за своей партой, строчил что-то в тетрадь. Был сам по себе. Всё как всегда. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть воспоминание, но оно въелось в его кожу, как чернильное пятно. — Только... выглядел шуганным. Бледным. Но я не обратил внимания. Пальцы снова сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — После третьего урока я ушёл — у меня были индивидуальные занятия по подготовке к поступлению. Дома учил материал, который будет на экзамене, отрабатывал приёмы на заднем дворе... Я предупреждал директора об уходе, и взял дополнительный материал заранее у учителей. Он говорил монотонно, словно зачитывал заученный текст, но в его голосе проскальзывало что-то неуловимое — напряжение, которое вот-вот лопнет. — Вечером отец позвал маму в кафе за городом. Я поехал с ними, потому что мать заставила. Вернулись поздно. Голос его оборвался, будто он наткнулся на невидимую стену. — О... Изуку я вообще не думал. Мало ли, где он торчал... Я просто не обращал на него внимания... Он мне был неинтересен... Пауза. — А в тот день... Он резко сглотнул, словно в горле застрял ком. — Когда в школе объявили, что он не пришёл на экзамен, я... удивился. Глаза сузились, он резко отвернулся, будто стыдясь собственной реакции. — Потом мы с тем пожилым мужчиной... — он не назвал имени, будто не мог выговорить, — пошли проверять котельную, когда написали экзамен и ждали результатов. Дыхание участилось. — Там... следы грязи. Будто кто-то волок что-то тяжёлое... Он резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха. — Выключили отопление, обошли здание... И тут голос дрогнул впервые. — И там... Он замер. — Он лежал в канаве. В воде. Лицом вниз... поэтому я не узнал его сразу... Глаза Бакуго заблестели, но он яростно моргнул, пытаясь сдержать то, что уже нельзя было остановить. — Мне очень... простите... И тут слёзы, которых он, казалось, так яростно стыдился, хлынули наружу. Он резко наклонил голову, чтобы скрыть лицо, но плечи дёргались от рыданий, которые он не мог сдержать. Его пальцы вцепились в волосы, будто он пытался вырвать из себя эту боль. Цукаучи молча наблюдал, понимая, что больше вопросов задавать не нужно. Он лишь сказал, что нужно будет пойти на опознание тела, поскольку его матери стало плохо на допросе, и она потеряла сознание. Сейчас её привели в чувства, но процедура всё равно должна быть завершена. Цукаучи встал. — Тебе нужно пойти на опознание. Бакуго не ответил. Он сидел, сжавшись в комок, его плечи тряслись. — Его мать не смогла. Я уже объяснил.. Я знаю, что это тяжело... Но и ей тоже придется через это пройти, но чуть позже... Кацуки резко поднял голову. Его лицо было мокрым. — Я… я не… Но слова застряли в горле. Цукаучи положил руку на его плечо. — Пошли. Бакуго медленно встал. Его ноги дрожали. Он шёл, как осуждённый на казнь. А за окном полицейского участка начинался дождь. Свет в морге был резким, безжалостным, выхватывая каждую деталь, каждую уродливую метку на теле под белой тканью. Флуоресцентные лампы жужжали, отбрасывая синеватые тени на стены, выкрашенные в стерильный, больничный цвет. Холодный воздух пробирался под одежду, цеплялся за кожу, словно пытаясь напомнить: здесь нет места жизни. Бакуго стоял, сжав кулаки до хруста в костяшках. Его дыхание было ровным, но слишком медленным, контролируемым — будто он боялся, что если вдохнет глубже, запах смерти навсегда въестся в его лёгкие. Формальдегид, антисептики, что-то ещё, что-то гнилостное, сладковатое, от чего сводило желудок. Главный врач, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами, молча взял край покрывала. Его пальцы были в тонких латексных перчатках, белых, почти сливающихся с тканью. — Готовы? Голос врача был нейтральным, профессиональным. Он задавал этот вопрос сотни раз, и сотни раз слышал один и тот же ответ — тишину. Бакуго не ответил. Он не был готов. Никогда бы не был. Ткань спала. И мир рухнул. Первое, что ударило в сознание — запах. Сладковатый, тяжёлый, с примесью лекарств и разложения. Не просто смерть — насильственная смерть. Тело ещё не успело разложиться, но процесс только начинается, и в воздухе витал тот самый удушливый, липкий аромат, который невозможно спутать ни с чем. Потом — цвет. Бледная, почти серая кожа, испещрённая синяками, гематомами, рваными ранами. Казалось, тело бросили под пресс и медленно давили, пока кости не начали ломаться одна за другой. Кровоподтёки сливались в фиолетовые, жёлтые, зеленоватые пятна, как гниющие плоды под тонкой оболочкой. Лицо. — Чёрт… — сорвалось с губ Бакуго, но голос был чужим, сдавленным, будто его вырвали из глубины грудной клетки. Нос — сломан. Не просто перебит, а раздавлен, с неестественным западением переносицы, будто кто-то бил снова и снова, пока хрящ не превратился в кровавое месиво. Нижняя челюсть — пришита криво, словно врач торопился или просто не видел смысла аккуратничать. Швы грубые, нитки торчат, кожа вокруг — сине-багровая, распухшая. Глаза… Они были закрыты. Но были опухшие, как будто бы только от слез. А на маске лица был ужас. Настоящий, дикий, застывший в последний момент. Рот приоткрыт, губы разбиты, дёсны в кровоподтёках — будто он кричал. Кричал до последнего. Тело. Худое. Слишком. Ребра выпирают, кожа обтягивает кости, как пергамент, а на животе — впадины, будто его морили голодом. Позвоночник в районе поясницы — неестественно изогнут, с наклоном вправо, словно кто-то пытался сломать его пополам. Руки в открытых ранах, локтевая кость торчит под кожей, виден перелом, пальцы — искривлены, несколько ногтей сорваны и подушечки пальцев изодраны в мясо. Ключицы и рёбра — вмятины. Переломы. Паховая зона — синие, чёрные, багровые пятна. Избиения. Насилие. Пытка. Бакуго смотрел на голенькое тельце мальчика, который буквально совсем недавно был жив. Сперва была тишина. Абсолютная. Будто кто-то вырвал звук из мира. Потом — звон в ушах. Высокий, пронзительный, как сигнал тревоги, который не заглушить. Где-то глубоко внутри что-то надломилось. — Это… не он. Голос дрогнул, стал тоньше, слабее. — Не может быть. Но это был он. Изуку. Деку. Его бывший друг. Его враг. Его… Бакуго задрожал. Не от холода — от ярости. От бессилия. От страха, который впервые за долгие годы съедал его изнутри. — Кто… Он сжал зубы, но это не помогло. Глаза жгло. — Изуку… Прости… Его рвануло вперёд, к телу, но врач резко перегородил путь. — Вам нельзя трогать! Бакуго не слышал. Он видел тело. Его бывшего друга. Того, кто смеялся. Кто дралсйййя. Кто жил. А теперь — это. Изуродованное. Изувеченное. Мёртвое. И тогда Бакуго заплакал. Слёзы жгли, катились по щекам, падали на пол, смешиваясь с холодом морга. — Это он… — прошептал он, голос срываясь. — Это… Изуку… Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. Только пустоту.