Топот сломанных ног

      Альцест навсегда запомнит день, когда мир вдруг рухнет и никогда заново не зарастëт травой на выжженной земле. Пеплом пахло, бензином. Он курил, нервно кашлял в машине. Джаст на заднем сидении пытался сжаться в дыру, такую же, как на чехле сидения, прожжëнную неосторожной сигаретой.       Альцест плакал. Весьма скупо, но изнутри он выл и не мог собрать себя по частям.       Джасту было одиннадцать. Крохотный сопляк, сынок-хулиган. Он был ниже травы в их дворе, тише воды, льющейся из крана уже полчаса, в попытках смыть с себя всë, что было на лице. Соль слëз, боль вывернутых рук, вина.       Альцест ночевал у двери в ванную. Курил, дремал, до скрежета зубов пытался вжаться в стену, лишь бы достучаться, лишь бы удержать в трясущихся руках этого хрупкого ребëнка. Своего ребëнка.       Он менялся пару раз с Модди. Отходил хлебнуть воды, подышать воздухом, побиться головой о стены. Хотя пытался уйти, всë равно стоял у злополучной двери через пять минут, секунда в секунду. Модди сидел рядом. Молчал, но рядом был. Спина мокрая была, страшно было.       Джаст неумело онемевшими пальцами мял свою одежду. Цветная футболка, шорты, в которых он играл в футбол. Очки лежали у раковины, руки чесались. А слëзы лились, не прекращались. Откуда в нëм столько? Бог бы знал, а живот крутит. Царапины краснели, ногти ломались, отслаивались.       Руки болели, но выбраться из этой клетки собственного тела ему никогда больше не удастся. У него быстро закончились сухие салфетки, яркое полотенце промокло неумолимо рано. Он правда пытался. Вода холодная, плитка на полу холоднее. Что-то, что передать невозможно. Под дверью скользит бумажка с самым дрожащим почерком, который мир только видел. От Джаста словно кусочек его самого откололся, чтобы впиться глубоко в плоть собственных рëбер. Далëкая ноющая боль перекрытой глотки и неистощаемой истерики.       Что-то страшное, что он пока не до конца осознаëт. ***       Джасту двенадцать.       Его тело и разум онемели, чтобы пальцы ломались, чтобы волосы рвались. Что с ним?       Модди держит торт для него, Альцест беззаботно посмеивается, зажигает свечи. Они в бисквите не держатся, тянутся вниз под собственной тяжестью. Так и Джаст прирос к стулу на кухне. Не может проглотить ни крошки за праздничным столом.       Сантос треплет его волосы, что-то говорит, говорит. Джаст сжимается до мизерной точки от этого прикосновения. До жалкого состояния сжимается. Ему стыдно перед Сантосом. Он улыбается.       Он пытается.       Он задувает свечи, но загадать желания как-то нет времени, голова забита совсем другим.       Что со мной? Блядство.       Ругаться-то толком не научился. Сопляк.       — Джаст, всë хорошо? — Папа смотрит на него глазами, полными надежды. У Альцеста улыбка медленно сползает.       Мне плохо.       Джаст чувствует себя так уже месяц. Прошëл всего месяц, почему все забыли, а он не может?       Его торт шоколадный. Ягоды, воздушный крем. Газировка шипит. Стаканы были кислотных цветов.       Ему дают отрезать свой первый кусочек, и то ли он снова загнанный в угол в слезах держит этот же нож, то ли он опять заносит его над собой же. Он оглядывается, едва сглатывая от страха. Сам не знает чего боится.       Лезвие легко входит в торт, ягодная начинка липнет к острию, мажет красным по тарелке. Джаст держится весьма успешно для своего возраста.       Родители не вспоминают в какой-то своей странной солидарности. ***       Модди в привычной тишине ведëт машину.       Джасту тринадцать.       Они едут в школу и... Всë нормально. Джаст учится, он справляется.       Он забывает на фоне всего остального.       Ему тринадцать, и он ненавидит это. Ему не до этого, ему важно ненавидеть себя так, как никто его не ненавидел.       Он смотрит по сторонам и видит детей. И себя видит в зеркале заднего вида. Он растëт. Он уже перерос все папины кусты, он уже сам скоро зацветëт.       Почему я такой сломанный.       Модди ставит машину на парковку. Конечная. И Джасту конец. Его мутит.       — Позвони, когда освободишься, — Немногословен. Оттого Джасту и неловко думать, что вообще-то в предсмертной записке про Модди и написать-то нечего. Он хороший отец. Всë. Точка. Джаст выходит из машины.       К вечеру всë повторяется:       Модди молча ведëт машину.       Джасту тринадцать.       Они едут домой, и Джаст не справляется. И ему плохо. Прямо плохо-плохо. Гадко. Мерзко. Отвратительно.       Почему меня беспокоит то, что других не беспокоит?       Он помнит.       И он наказывает себя за это. Перекрывает боль. Неприятно. И когда думает об этом, то мгновенно становится ещë более жалким в собственных глазах. Через чужие взгляды думать в разы страшнее. Для родителей он разочарование, не так ли?       Он чувствует грязь мëртвой кожи и думает, что вообще-то заслужил.       Джаст ненавидит себя с такой силой, что мысленно готов сказать, что заслужил, чтобы это случилось.       Но ему было одиннадцать.       Но ему сейчас тринадцать, что уж поделаешь. ***       Джасту четырнадцать.       Не самые лучшие годы, но он медленно и верно перешагивает через себя. Его руки несколько месяцев чисты.       Он счастлив забыть. Словно мозг сам кладëт эти воспоминания под замок в самый дальний пыльный угол. Джаст становится новым человеком и даже дышит по-другому.       Он в порядке?       Ментальная рана, что кровоточила годами покрывается нежной коркой. Он растëт.       И он выжил. Господи, как так вышло. Шрамы затянулись, Джаст живой, он дышит, он хорошо ест, он спит, как все остальные.       Джаст существует. Он снова чувствует себя в потоке. Жизнь налаживается.       А мне всë хуже и хуже.       Ему впервые за долгое время что-то снится. Это кошмар.       Он забыл, только чтобы голова сыграла с ним плохую шутку и подкинула воспоминание о том, как он бежал.       Он не был загнан в угол, он не пытался защитить себя дрожащими руками. Он бежал. Очертания его дома, мыльный свет утреннего солнца, он выбегает на улицу и видит среди бесконечного тумана змейку тысячи дверей. Одна и та же дверь его дома и почему-то он не может двинуться ни влево, ни вправо. Только вперëд.       И он бежит вперëд, открывая каждую дверь в туманном поле. Скрежет металла, заедает ручка. Он оборачивается и видит.       Он плачет.       Только не так.       Он истерично бьëтся в дверь.       Пожалуйста.       Он чувствует себя бесконечно маленьким.       Прошу.       Ему снова одиннадцать, он снова пытается свернуться и исчезнуть, как жалкое подобие человека, которым является.       Он себя ненавидит. Такого крохотного, такого слабого. Вот это грустное тело, вот эти дрожащие ручки, вот эти хрупкие пальчики.       Джаст просыпается с пустотой, мимо которой льются слëзы, она не заполняется.       Он снова помнит, он снова тревожно сминает мокрую от пота простыню.       И снова умереть хотелось больше всего на свете. ***       Джасту пятнадцать.       Он длинный, нескладный подросток, незнающий что с собой таким поделать.       Он растëт, он взрослеет. Смотрит в зеркало и сразу хочется сказать:       Ого какой. Ты как так вымахал.       И в правду. Он ужинает с родителями слишком поздним вечером. Альцест смеëтся заразительно в свой чай, Модди мягко поскрипывает над тарелкой. Придурки.       И его удивлению неожиданно нет предела. Джаст не чувствует себя ошибкой и не считает себя абортом судьбы. Он в порядке. Он даже как-то счастлив.       Джаст молчит. Хотелось просто напросто поговорить. Он уже много лет молчалив, потому что рот открыть навсегда стыдно. Виновато отводит взгляд с тарелки на нервно подрагивающие пальцы. Его чай стынет, кровь в жилах тоже.       Это твоя вина.       Это моя вина.       Тревога ковыряет в нëм туннели ложкой, выедает заживо.       — Не засиживайся, мы пойдëм спать, — Альцест мягко улыбается, клюëт Джаста в макушку, двигает тарелку с печеньем к нему ближе.       Джаст дëргается, словно тонет в луже, когда остальные в океане. Грустно даже как-то.       Жалко.       — Завтра обязательно приготовим что-то вкусное, — А Джаст на это молчит. Губы прямой напряжëнной линией. Ответить страшно.       Альцест знает и поделать с этим ничего не может. Он опускает руки вместе с тем, как у Джаста опускаются глаза.       Он уходит.       Просто уходит.       Джасту хотелось сказать, но, видимо, не сегодня. Никогда не хватает смелости. ***       Джасту шестнадцать.       И он впервые в осознанной жизни может смело сказать, что счастлив. Просто счастлив без особого повода.       Это сложно объяснить словами. Он и не пытается — слова застревают в горле раньше, чем попытаются выйти. Он всë ещë молчит, но он в порядке. Он справляется.       Он лечится.       Медленно, верно.       Джаст ходит к психиатру. Ходит в школу. Домой ходит даже как-то. Учится неплохо, дома всë отлично — родители-придурки всегда там, мило воркуют над своими эмалированными кружками. Удивительное умиротворение постепенно топит его несчастную душу.       Конечно, им до конца дней будет управлять страшнейшая тревога, но он сможет.       Он сможет.       И Джаст вспоминает периодически, но что-то в нëм не складывается, словно шестерни его мыслей оказались сломаны задолго до планового включения. Он сомневается в собственной памяти.       Это вообще произошло?       Может, это всë-таки была его ошибка?       Может, он подумал лишнего тогда и ничего с ним бы не случилось, не стал бы он защищаться.       Может... Может ему это всë просто приснилось? Страшный сон, кошмар, любая жуткая херь.       Модди сонно плавился в кресле, Альцест читал устаревший выпуск газеты, а потом Джаст вдруг решает, что готов выйти в свет. Замок его вечно закрытой двери щëлкает, кипит чайник, шуршит упаковка зефира.       Джасту нужно около двух минут, чтобы собраться с силами и сесть рядом с родителями. Чай, сладости, вся херня. Сначала мялся, потом осмелел, всë же осилил.       И Альцест это видит. И волнительный ком поперëк горла встаëт от одной только мысли, что Джаст, что его ребëнок выбрал быть рядом. Просто быть тут, просто существовать и вписываться в этот скромный дом. Альцест тяжело сглатывает, но взгляд переводить не спешит. Перспектива спугнуть кажется самой страшной, Джаст всю жизнь боялся, а тут... Рука дрогнула на мгновение, стоило Джасту потянуться за конфетой на кофейном столике, зашуршала газета.       Модди окидывает их незаинтересованным взглядом, обратно заваливается в дремоту, сдавленно сопит. Это и есть семейное счастье?       Джасту в целом нравится. Не то что бы он ощущал это самое счастье, но в целом плохо не было. Плохо не было вообще. Светло, тепло, вкусно.       Безопасно.       Самое приятное — это ощущение безопасности. Его родители расслаблены, он сам пьëт вкусный чай, день сменяется сумерками.       Джаст уходит, как лëгкий ветер. В один момент был, а в другой его внезапно не стало. Не стало и ни единой детали, указывающей на его появление тут. Ни крошек, ни круглого следа от кружки, ни продавленного дивана.       Альцест улыбается. Даже если это была разовая акция, он неимоверно рад.       Наконец-то. ***       Джасту семнадцать.       Золотые семнадцать.       И Джаст глотает горькую правду о том, что у него не выйдет исправить ничего о себе. Он словно остался в крохотном теле, словно сжался до песчинки, до крупинки.       Как бы он не надеялся на исцеление, он навсегда останется жить в страхе. Постоянная паранойя требует безопасности, но уже не запираться в спальне, как маленький ребёнок, нет. Джасту хочется открытых комнат, ему хочется окна без сеток, ему нужны вечно-открытые двери, ему нужен доступ к чему-то тяжëлому или режущему. Всë, лишь бы успеть убежать от чего-то, задеть что-то, защитить себя от чего-то.       Конечно, очень смело полагать, что он бы справился, — ноги подкашиваются до сих пор. Он бы не справился. Он тонкий, физически слабый подросток с инвалидностью.       Джаст не убежит. Отпор не даст. Нож из руки быстро выбьют.       В общем, страшное слово — труп.       Но приятно придумывать для себя сценарии, где он смог. Где он сможет.       Тем не менее, от мира спрятаться хочет. Что же ему с этим поделать?.. ***       Джасту восемнадцать.       И он сдался.       У него больше нет ни сил, ни желания бороться с этим дальше.       Он хочет умереть.       Он хочет чтобы его добили.       Он хочет разрушить себя, потому что это невыносимо.       Пить — пьëт. Курить — курит. Резать — режет.       Тяжело, в общем. Сложно. В пустой квартире-студии его ждут только голые стены и высокий этаж. С окна не сбежит, путь к двери легко заблокировать, до выхода из подъезда бежать ещë очень много пролëтов.       Если б мог, то было бы лучше выпрыгнуть, да вот кишка тонка. Жить хочется, но просто... Не так.       Джаст устаëт. Ему постоянно больно. Ему тяжело ходить. Стоило бы остаться с родителями, но они не заслуживают видеть всë это.       Альцест и Модди видят успешного юношу. Хорошо отучился, поступил, работает, имеет хоть какую-то социальную жизнь. Ну сказка.       Они не видят кровь под ногтями, не видят исцарапанное тело, не видят горячих слëз. Это к лучшему, Джаст думает.       Это к лучшему.