...

Что это? Я всё ещё здесь. Я жив. Жив? Но разве это жизнь? Моё сердце качает густую кровь по венам, сокращается и разжимается, толкает тело к движению; мои нервные окончания, мозг ещё не мертвы, не до конца: я чувствую прохладу комнаты, чувствую тяжесть уже ненужной мне формы, чувствую холод металла на крепкой цепочке, обжигающий грудь. На этой небольшой, прижатой к коже пластине закрепили когда-то мою личность. Но достаточно ли этого, чтобы дать мне определение «живой»? И где это... Здесь? *** Комната набита шорохами, слившимися воедино звуками. Свои стучат пальцами по крепким прикладам, поправляют ремни ободранного снаряжения, шепчутся, бормочут, бредят. Громко вести себя нельзя: они услышат. Даже если их в округе нет, никто не захочет рисковать. Но тишину не соблюдают: тишина страшнее шума, в тишине слышны свои мысли, слышно, как бьётся сердце метрономом: каждый щелчок отмеряет прошедшее время, мгновения до смерти или... Свои косятся на меня, смотрят: всё никак не привыкнут. А я привык давно, не помню, каким был, не помню ощущалось ли по-другому тело, мысли. Для меня существуют лишь эта оболочка. Оболочка из рук и ног, тела, головы, пустого лица, бледной кожы с почти чёрным узором вен, пульсирующих с каждым толчком сердца. Оболочка, которая двигается порой слишком произвольно, отдельно от меня. Что я забыл в этом теле? Почему я остался...? А кто я? Этот цикл мыслей, вопросов часто повторяется во мне, если приходят моменты осознания, когда я не тону в состоянии ступора и прострации, в которой нет мыслей, нет реакции, нет ничего, только пустые непроизвольные движения, которые воспроизвожу уже не я, а тело. В основном я просто существую. Оболочка бродит по комнате, она тихо рычит, когда кто-то подходит близко, хрипит, захлёбывается, жаждет унять жуткое, терзающее всё существо, царапающее стенки черепа, бьющее по нервным окончаниям чувство. Голод. Голод поедает сам себя. Голод берётся из той заразы, что иссущила меня, исказила, стёрла лицо человеческое, надела дикую маску, отравила, сковала, пленила, извела, оставила лишь крохи прежнего. Но не убила. То ли не хватило сил, то ли со мной что-то было не так. Со мной... Я... В голове звенит, цикл повторяется, я вздрагиваю, на меня косятся. Кто я? Я жив, я свой. Свой? Как они? Свои смотрят, свои суетятся, укрепляют, возятся, хвастаются за ружья, стоит им увидеть бледные иссущённые силуэты вдали через узкую щель окна в стене, ревущие силуэты, движимые голодом, движимые заразой. Мы с этими силуэтами похожи, но отличные детали слишком разительны. Я рычу тихо, пускаю слюни, но не разжимаю челюсти, а они вопят, широко разевают пасть, готовясь вцепиться в тёплую плоть. В меня не стреляют, меня держат рядом, даже если и на расстоянии, чтобы успеть сделать выстрел, если я зарычу по-настоящему. Почему они не выстрелят? Потому что я не стану кусать. Не стану кусать, есть... Я голоден, почему мы не можем...? Они свои, своих нельзя трогать. Кто такие свои? Они. Мои глаза цепляются за форму, нашивки на рукавах и груди, которые должны что-то значить: такие же есть и у меня. Я не помню значения       не помню                   не помню                               не помню                                           не помню Не помню, кто они, почему они свои, не помню, не помню, не помню, почему я никогда не должен идти против них, кто они, кто я, кто они... Отряд. Одно слово, два слога, пять букв. Это важно, я помню – это важно, важнее голода, это цель, это смысл, важнее голода, важнее голода, голода, голод, голод, го... ... ... ... Кто я? Цикл повторяется снова. *** Свои избегают меня, словно одно моё присутствие может передать им заразу. Я для них постоянное напоминание о худщем, о том, во что превратились будни, люди, страны, жизнь, о том, во что может превратиться каждый из них стоит только потерять концентрацию, допустить осечку, получить один единственный укус, который расцветёт на коже печатью смертного приговора. У них уже давно руки чешутся, сами тянутся к пистолету или ножу. То ли жалость доводит их до нервного тика при взгляде на меня, то ли отвращение, то ли страх. Зараза – вещь неизведанная, неизученная, если бы она была понятна нам, проста, разобрана на составляющие в стерильных лабораториях и больницах, то мир не канул бы в её пучину. Зараза – это неизвестность, неизвестность пугает, а я пугаю их вдвойне: я – везунчик или банальное исключение, тот кому не повезло не утратить рассудок полностью, постоянно борясь за контроль над телом с невидимой силой, патогеном, вирусом. Сам факт возможности моего существования не обнадёживает, а приводит их в ужас: лучше уж полностью исчезнуть, утратить себя, уйти в небытие, чем остаться запертым в оболочке заражённого тела, соседствуя в одном сознании с вечным голодом, личным демоном, который шепчет тебе на ухо отравленный заразой бред, рвёт тебя изнутри, выкручивает нервы, бьётся о стенки черепной коробки, взывая. Разорвать, растерзать, сожрать! Я бы, наверное, давно сорвался, поддался бы голоду, вопреки упрямым догмам разума вцепился бы в кого-то из своих, если бы им не удавалось хотя бы раз в пару недель добывать мясо. Да, это были в основном либо консервы, либо крысы и дикие собаки иль другая живность, которая нашла процветание в дивном новом мире апокалипсиса, но всё лучше, чем ничего, хоть это мясо лишь притупляло голод, а не убирало его, не давало того нужного насыщения. Возразить я бы всё равно не особо смог: голосовые связки сопротивлялись заразе меньше, чем нервная система. Пожалуй, если б мысли не уходили со столь стабильной частотой в цикл вопросов, если б зараза не вводила в ступор, заставляя нервную систему неметь, превращаться в отвратительную кашу из нейронов, аксонов и прочей гадости, если б язык и голос ещё был подвластен мне, я бы, наверное, возможно, однозначно, попросил бы пули. Пули, выпущенной прямо мне в лоб, потому что иначе поражённых заразой убить нельзя: дрянь цеплялась за своего носителя до безумия крепко, заставляя оболочку функционировать до последнего. Пуля – это быстро настолько, что осознать не успеешь и вот. Пуля была бы милосердием, а свои уж и сами на ружья косятся при виде меня, но никогда не берутся. Почему? – Наши на вылазку снова пошли. Если повезёт, то подстрелят какую-нибудь бродягу, и ты сегодня тоже поешь. А вот и ответ. У Ответа кривая улыбка, от которой мелкие шрамы на лице искажаются, а морщинки становятся глубже, глаза его постоянно широко распахнуты, кажется будто он и не моргает вовсе, у Ответа тяжёлая рука, которой он обычно хлопал меня по плечу при встрече, словно хотел синяк оставить, а не подбодрить. Раньше хлопал. Сейчас нет, но всё равно ошивается рядом. Всегда рядом, это я помню. Его я помню лучше других, помню, что он тоже важен, но как-то по-другому. Помню его голос, звучащий почти у меня в голове, тёплое плечо, прямой взгляд, длинные разговоры, содержание которых не вспомнить, но они были, я был уверен, я знал. Я, должно быть, тоже важен, раз он таскается со мной, раз так и не даёт мне пулю. Ответ единственный, кто подходит ко мне так близко, кто носит мне мясо, не боясь, что мои зубы вместо принесённых консервов вцепятся в его плоть, с хрустом отгрызут пальцы, окрашивая бледную морду кровью. Ответ держится ко мне ближе, а остальных оставляет на расстоянии, то ли их бережёт, то ли меня не даёт окончательно умертвить. Я не мог знать точно, но понимал, что остался здесь из-за него. Остальные бы не допустили. Они стреляли в друг друга, стоило только чёрному узору вен расползтись по коже вокруг укуса. Никому не нужен ещё один я или новый заражённый, коих было вполне предостаточно на нашем свете с определённого момента. Им и я то не слишком нужен, но Ответ всё решил и за меня, и за них, когда пожалел на меня пулю, когда возвратил меня к своим в этом облике. Я и не благодарен, и не зол на его эгоистичное милосердие. Во мне по сути нет ничего: провал, кишащий спутанным бредом, в который превратились мои мысли, дно, заполненное разрозненным беспорядком из обрывков ассоциаций и памяти. Даже этот провал то сужается, то расширяется, царапая стенки черепной коробки, пока зараза пытается завалить его, вытравить остатки меня, взять под контроль оболочку. Но я цепляюсь, всё цепляюсь за упрямый взгляд Ответа, за оддалённые шепотки своих. Я ведь должен помнить... Должен помнить их... Хоть что-то: имена, лица, что-нибудь. Они ведь прямо передо мной, почему же так пусто, почему? Кто они? Свои. Цикл повторяется, а я почти вою. Зря он не выстрелил тогда. Я даже не помню когда, но знаю, что рядом был Ответ. Знаю, что тогда свои начали меня бояться, что тогда я потерял себя, что тогда был укус, что я долго кричал, а потом стал частью той дикой, подчинённой заразе толпы, что вечно голодна, но вечно не способна эту жажду утолить. Стал частью, но не обратился в неё полностью, так и оставшись на мучительном перепутье. *** Мяса нет. Его нет уже слишком долго, не могу знать сколько прошло с последней кормёжки: в постоянном состоянии полукематоза и калейдоскопе периодов сознания и ступора, приступов выламывающего голода и затишья теряется любое понимание мер времени. Голод крепнет. Он ревёт, яростно мечется внутри меня, вгрызается в нейроны, просит, приказывает поглотить, утолить эту нечеловечески сильную, безграничную жажду. Я с трудом удерживаю себя от порыва наброситься на своих, почти всё время я провожу в полусознании: зараза то берёт своё, то контроль вновь переходит ко мне. Переходы слишком частые, резкие, но это необходимо, без этого никак: если я на долго отключусь, то не смогу быть уверен в том, что тело не подведёт меня, что я не очнусь в момент, когда мои челюсти сомкнуться на чужой шее, предплечье или любой другой части тела, неважно. Этого всё равно будет достаточно для передачи заразы. Ответ снова рядом, он что-то бормочет скорее себе, чем мне: я то всё равно не отвечу, может захриплю, подам признаки того, что ещё не погрузился в бессознательное марево, но не более. Свои дерутся. Не по-настоящему, скорее барахтаются, повторяют одни и те же приёмы, чтобы пар выпустить и чтобы не забыть. Сходятся и расходятся в центре комнаты, сталкиваются на пару минут, а может секунд – кто сколько выдерживает – а потом братаются, жмут ладони и расходятся. И снова по кругу, но с другими. Я стою в стороне, не понимаю даже, когда успел сюда доковылять, почему меня решили игнорировать, не обращать внимания, если обычно не выносили присутствия моего и пытались уйти в другое помещение, а если это было невозможно, то постоянно оставались настороже, не выпуская из виду. Должно быть привыкли, смирились с моим присутвием и видом, с мертвецом в их бравых рядах, борющихся в остатках цивилизации. Ответ что-то трещит, заполняя тишину так хорошо, словно это действительно диалог, а не его натянутый монолог. Он постоянно для меня это делал: оставался, болтал, приближался, пока пятились остальные. Но для меня разницы особой нет: я плохо различаю его речи, особенно сейчас. Все слова, выливающиеся из него, плывут мимо меня, оставаясь фоновым плеском. Взгляд и весь я замираю на новой паре бьющихся. Тепло их тел, запах пота и чего-то ещё человеческого, живого, зовущего я вдруг стал ощущаться особенно чутко и остро. Голод ревёт во мне, и этот рёв отражается в моём собственном диком, клокочущем рыке. Мои глаза широко распахнуты, в них сейчас есть только они. Живые, движущиеся, шумные, будто сами призывающие вцепиться... Ответ вроде замолкает, а потом пытается что-то спросить, ощутив во мне перемену. Твёрдая рука ложится мне на плечо, но я уже рвусь с места, в прыжке, в неистовом беге почти мгновенно сокращая расстояние до цели. Есть, есть, есть, как же хочется есть... Это чувство поглотило меня, и я сам теперь желаю поглащать, желаю вновь почувствовать кровь на языке, мягкость плоти, тёплое, сладкое, хотя бы фантомное чувство сытости. Свои замечают меня, дёргаются, пытаются метнуться в сторону, но это лишь раззадоривает заразу, я уже не вижу ничего перед собой, любой протест разума затих в этом исступлённом вое голода. Все внутренности словно сжали в кулак, выкрутили, подстёгивая к движению. В голове пусто и одновременно слишком тесно, зараза мечется и бьется так, что кажется, будто череп не выдержит и расколется. Поглотить, вгрызться, сожрать... Лишь бы голод молчал, лишь бы вновь ощутить этот вкус. Моя иссушенная туша врезается с безумной силой в одного из них, опрокидывая вместе с собой на пол. Вот оно, только руку протяни да вцепись скорее в живую плоть... Мои челюсти уже почти сомкнулись на широкой шее, я мог видеть, как пульсировала жилка под блестящей от пота коже. Несколько пар рук хватают меня, отдёргивают, стаскивают с вопящей фигуры. Я брыкаюсь, почти вырываюсь, рыча на грани воя, в уголках рта уже выступает пена. В себя меня приводит сильная, смутно знакомая, знакомая! хватка, сомкнувшаяся на моём затылке, басистый голос, который раздаётся совсем рядом. Я ещё брыкаюсь, верчусь, пытаясь дотянуться хоть до чего-то, но руки держат крепко, а та, что на затылке, в особенности. Разум выходит на первый план, с трудом сумев задушить голод, запереть его на время. Я вдруг замираю, пока голос продолжает что-то бормотать, вдруг приходит понимание того, что это он. Ответ. Взгляд моих помутневших зрачков в окружении пожелтевших белков, расписанных сеткой лопнувших капилляров останавливается на силуэте, всё ещё лежащем на полу. Ты пытался укусить своего. Мысль до боли чёткая в помутнённом разуме заставляет всё моё существо содрогнуться. Я теряю остатки своего контроля без мяса, я только что был близок к непоправимому. Я не могу никак понять в своей новой сущности до конца, что пугает меня, почему я не могу поглотить их в угоду голода, но знаю, что это было бы чем-то... Неверным, неправильным, преступным, означало бы утратить себя, поступиться последним... Умереть по-настоящему, став в ряды верных вестников заражения. *** Металлические пруты неприятно давят на кожу, и это ощущение необъяснимым образом усиливает тупую пульсацую в затылке, постоянный гул собственных мыслей, утерянных образов и позывов жажды плоти, не принадлежавших до конца мне. Свои долго орали друг на друга, рьяно спорили, бросая поленья в разгорающийся костёр общих страхов, сомнений, гнева и паники. Я тогда много не услышал, да и если б была возможность, то не смог бы вовремя поймать среди этой какофонии суть: сознание ощущалось вязким и хаотичным, а тело напряжённым, задеревеневшим грузом. В конце концов дверь в помещение, в которое меня тогда удалось затолкать, чтобы отгородить, распахнулась с натужным скрежетом, и я едва заметно дёрнулся в ответ на этот звук. В дверях стоял Ответ — я помню, как узнал его по фигуре — а в руках он держал какой-то новый предмет. Я понял что это спустя минуту, когда меня вновь схватили со всех сторон, а он склонился надо мной, воздел руки к моей голове, коронуя, не иначе. Только вместо тяжести золота на плешивой своей голове, я ощутил холод металла на лице, тугие ремни, стянувшие затылок. Теперь эта конструкция сидит на мне всегда, плотной решёткой закрывая мой рот, она давит на подбородок, не давая челюстям полноценно разжаться, а края сжимают переносицу и скулы, натирая кожу при движении головой. Не имею понятия, из чего они собрали это, конструкцию явили мне постфактум. Ответ тогда остался со мной. Снова. Долго что-то говорил, тон его был до того виноватым, что уж можно было начать думать, что это он сам тогда чуть не вцепился зубами в одного из своих. Твердил ещё про необходимость, про то, что скоро мясо будет и эта необходимость исчезнет. При упоминании о мясе я даже вынырнул из своего марева. Зараза во мне всколыхнулась, навострилась, я снова зарычал, но сделать ничего не смог. Ответ ушёл, а я остался наедине с вирусом во мне и нестихающим чувством голода. Он приходил ещё в другие дни, когда я уже не реагировал почти никак кроме рыка и пены у рта. Голодно, голодно, голодно... И так постоянно, всегда, я вою, задыхаюсь. Мчса нет, и эта мысль заставляет панику накрыть меня волной, а заразу метаться в жажде поглощать. В один из дней я начал биться о дверь, пытаясь пробить её собственным телом, я чувствовал: они там, живые и тёплые. Нужно было только добраться, сорвать этот отвратный металл с лица и проломить преграду. Когда я ослаб от собственных попыток достаточно сильно, меня приковали к трубам, чтобы не допустить повтора. Ответ и тогда появился, снова твердил, что мясо скоро будет, но я уже не мог сдержать оболочку, метался, тянулся к нему, стуча зубами, пытаясь преодолеть сопротивление металлических прутьев и разомкнуть в истошном рыке пасть. Когда Ответ вышел из помещения, то я всё же заметил на двери тёмные следы крови и вмятины, а затем отстранённо понял, как горит ободранная щека и побитый бок. *** Грызть, терзать, пожирать... Одержимая жажда рвёт меня вклочья изнутри, выкручивает само существо до спазма, до беззвучного крика и волны ослепляющей боли, которая льётся по нервам, вытесняя всё человеческое, оставляя лишь агонию и жажду. Лицо горит: прутья содрали кожу на лице, пока я срывал этот капкан, зажавший мне челюсти, раздирая ремни и стягивая их с затылка вместе с клочьями волос. Запястье пульсирует острой болью и кровит, оставляя лужицы на бетоном поле, но зато наручники висят на батарее, уже не сдерживая своего заключённого. Я хрипю, рычу, взгляд мой заволакивает кровавым маревом, выступившие жилы переплетаются с тёмным узором вен, выступающих на бледно-серой коже. Черты лица вытягиваются, когда я скалюсь, рыча, разверзая пасть, и вот ночь прорезает рёв. Почти в тот же момент дверь тихо щёлкает, скрипят, царапая кривым краем замызганный пол, и являет высокую фигуру. Я, подобравшись, стремглав кидаюсь к ней, сквозь шум в ушах слышу вскрик, мне не принадлежащий. Мои челюсти смыкаются на чужой плоти, выдирают кусок, который с влажным, чавкающим звуком исчезает в моей пасти. Я вгрызаюсь, пожираю, и уже не кричит туша подо мной. Мои конечности стальной хваткой полумертвеца цепляются в тело, горячая, вязкая кровь растекается вокруг, я весь в ней, но это неважно, нет, главное – мясо. Плотное, вязкое, тёплое, отдававшееся чем-то металлическим на языке, что тут же сменялось мутной сладостью. Ещё, ещё, ЕЩЁ! Мои пальцы терзают плоть, трескают кости и рвутся жилы, а я вгрызаюсь в самое нутро, без разбора заталкивая в себя его куски, давясь, но глотая, продолжая пожирать, чувствуя, как наполняется ясностью сознание, как уходит наконец пустота и жуткая жажда, заменяясь чем-то столь близким к сытой неге. Это не сравниться с плотью той падали, которую мне носили... Это... Голод во мне поёт, а зараза хотя бы на секунду отступает, лишь благослонно наблюдая за действиями тела. Я поднимаюсь над истерзанной, разорванной и разобшённой грудой, которая осталась от силуэта. Сознание снова возвращается ко мне, на место движению, бегу за утолением приходит ступор. Это я сделал? Это сделал я. Я сделал это. Как не переставляй слова, а итог один, и он лежит у моих ног. В голове до боли ясно, ни одна кормёжка не помогала настолько до этого. Захотелось вдруг вернуться к прежнему неосознанному мареву, лишь бы не понимать того, что сотворил ты, твоё тело и твой голод, зараза в тебе. Пустота. Пустота в голове, теле, душе. Я наклоняюсь к остаткам, шарю рукой в вязком мессиве плоти и костей, пытаясь нащупать металлическую цепочку, наконец цепляю её, поднимаю, щурюсь в темноте, пытаясь разглядеть буквы на жетоне, силясь сложить воедино в сознании эти символы. В тот же миг мои пальцы безвольно разжимаются, а удушающая, давящая смесь ужаса, отвращения и стыда утягивает в пучину. В голове звенит, кажется, что зараза сейчас снова выйдет на свет, чтобы подчинить оболочку, но она молчит, просто смотрит, оставаясь где-то глубоко внутри. Ответ... Я всё же вспомнил его имя. Вспомнил, стоило разобрать в полутьме, что же выбито на металле. Я слышу шаги, но не двигаюсь и не реагирую, остаюсь посреди мессива, которое сотворил. Слышу крик и ужаса, и гнева, который смешался в один звук. Поднимаю глаза, дуло смотрит на меня в ответ. Звучит выстрел без шанса на промах и осечку. Не промахнулся. Прямо в цель. В бледный лоб. С глухим стуком тело падает на пол. Я всё же получил свою пулю.