Часть 19

      Неделю спустя       Никогда бы не подумала, что обычный переезд может превратиться в такую бюрократическую и эмоциональную тягомотину. Раньше всё было проще: решаешь, что город тебе наскучил, пакуешь один саквояж — и вот ты уже мчишься навстречу закату в какое-нибудь богом забытое место, где о Майклсонах слышали только в страшных сказках.       Но в этот раз всё пошло не по сценарию. Мы мучительно долго выбирали новый пункт назначения, споря над картой так, будто выбирали не город для жизни, а объект для колонизации.       Прощания с «друзьями» (если это слово вообще применимо к тем, кто еще месяц назад мечтал вогнать нам кол в сердце) тоже затянулись. Мистик-Фоллс не отпускал, липкая атмосфера маленького городка удерживала нас за лодыжки, словно болотная тина.       Кай сорвался с места два дня назад. Он укатил в Новый Орлеан, полный энтузиазма, оставив Елену здесь. Гилберт, конечно, изо всех сил строила из себя образец самообладания, но её выдавали глаза. Она скучала. Скучала по ядовитым шуточкам, по его невыносимому самомнению и по тому хаосу, который Паркер приносил с собой в любую комнату.       Помню, как мы провожали его у ворот особняка. Стоило его машине отъехать всего на пару метров, как телефон Елены пискнул от пришедшего сообщения. Я краем глаза уловила, как её лицо мгновенно вспыхнуло — от густого румянца до кончиков ушей. Это явно была какая-то фирменная провокация в стиле Кая, что-то балансирующее на грани приличия и абсурда.       Я невольно улыбнулась, глядя на неё. Знаете, в прошлой версии реальности я бы костьми легла, лишь бы оградить «святую» Елену от такого, как Кай. Я твердила себе, что ей нужен надежный человек, тихая гавань, нормальная жизнь без клыков и магии. Но глядя на этот её румянец, я поняла: нормальная жизнь — это скучно. Если они смогут найти свое извращенное счастье в этом безумии, я буду только за. В конце концов, еретик и двойник — это как минимум не банально.       Елена лишь фыркнула, поспешно пряча телефон в карман, но улыбку скрыть не смогла. Кажется, мир действительно сошел с ума, если Паркер стал для кого-то поводом для улыбки. Но, возможно, именно это безумие нам всем сейчас и было нужно.       Кол в своем репертуаре решил разыграть карту «занятого бизнесмена». Он объявил, что задержится в Мистик-Фоллс на неопределенный срок, туманно ссылаясь на некие «незавершенные дела». Мы лишь обменивались красноречивыми взглядами — все прекрасно понимали, что эти дела носят исключительно блондинистый характер, ходят в чирлидерской форме и обладают убийственным самообладанием. Кэролайн Форбс явно стала для нашего бунтаря более сильным якорем, чем мы думали.       Финн, внезапно примеривший на себя роль ответственного старшего брата, заверил меня, что присмотрит за Колом. Он пообещал, что не даст младшему натворить глупостей и, что важнее, не позволит ему обидеть Кэролайн. Видеть Финна таким... домашним и спокойным было непривычно, но чертовски приятно.       Сам Финн и Дженна превратились в неразлучный тандем. Они проводили вместе каждую свободную минуту, и в воздухе буквально искрило от их уютного, зрелого тепла. Финн уже решился: в ближайшие пару дней он собирался выложить карты на стол. Он хотел сам рассказать Дженне, кто он такой на самом деле, поведать историю Первородных и объяснить, почему мир вокруг неё внезапно стал напоминать готический роман.       Честно говоря, у меня чесался язык сделать это самой. Такие тайны в нашем кругу долго не живут, а Дженна — женщина далеко не глупая, она бы всё равно сложила два плюс два, заметив, что её кавалер не стареет и подозрительно быстро залечивает царапины. Но раз Финн, как её мужчина, хочет взять этот удар на себя, я не стану мешать. Это его битва за правду.       — Если она решит, что он монстр и в ужасе сбежит, — шепнула я Елене, когда мы паковали последние коробки, — обещай, что поможешь ей всё это переварить.       Меня в городе уже не будет, и Елена останется единственным мостиком между миром людей и миром клыков для своей тети. Я знала, что Гилберт справится. В конце концов, в этом городе принятие сверхъестественного безумия — это базовый навык выживания, который идет в комплекте с аттестатом о среднем образовании.       Семейная мозаика Майклсонов окончательно разделилась на фрагменты. Кто-то строил любовь в тихом провинциальном городке, кто-то ехал в кругосветку, а кто-то... кто-то просто ехал навстречу новой главе, где не будет запаха старых подвалов и привкуса вербены. По крайней мере, я на это очень надеялась.       — Ты хоть справишься там без меня? — Энзо подхватил очередную тяжелую коробку, играючи забрасывая её на плечо. В его глазах плясали знакомые чертята. — Я же твой бессменный товарищ по всем несчастьям. Кто будет прикрывать твой тыл, когда ты в очередной раз решишь ввязаться в авантюру?       — Вот именно поэтому ты остаешься здесь, Лоренцо, — я картинно вздохнула, приложив тыльную сторону ладони к щеке в театральном жесте. — Мой лимит несчастий на этот век уже исчерпан, а с тобой рядом он восполняется за считаные минуты.       — А если серьезно? — он хмыкнул, на мгновение перестав паясничать. — Скучать-то будешь?       Я замолчала, подходя к нему ближе. Положила руку на его плечо, чувствуя грубую ткань куртки.       — Конечно, Энзо. Я буду скучать по тебе. И по Бекке, по Финну... даже по Наде с Хенриком, хотя они наверняка сейчас на полпути к другому континенту. Но я физически не могу больше дышать этим воздухом. В Мистик-Фоллс слишком много призраков, и каждый второй пытается либо заколоть меня, либо прочитать лекцию о морали. Моя голова этого больше не выдержит.       — Понимаю, — горько хмыкнул он, но тут же привычно натянул маску обаятельного пройдохи. — Ладно, пойду загружу этот хлам, пока Клаус не начал командовать погрузкой лично.       Энзо скрылся за дверью, а я так и осталась стоять посреди пустеющего холла, пока не почувствовала легкое прикосновение к плечу. Елена подошла бесшумно, глядя на меня с той самой теплотой, которую умела излучать только она.       — Мы тоже все будем скучать по тебе, — тихо сказала она. — Но подчеркиваю: только по тебе. По Кэтрин я не стану скучать ни единой секунды в своей жизни.       Гилберт произнесла это с таким напускным достоинством и серьезностью, что я не выдержала и прыснула.       — Считай, что я делаю тебе величайшее одолжение, забирая это стихийное бедствие с собой, — повернулась я к ней, всё еще смеясь.       — Я еду только потому, что едет Элайджа! — донесся из глубины коридора возмущенный вопль Кэтрин. Острый слух — проклятие и дар нашего вида.       — Мы так и поняли, Катерина! — крикнула в ответ Елена, не меняя выражения лица.       Мы переглянулись и одновременно рассмеялись. В этой улыбке Елены было всё: и благодарность за всё, и грусть от расставания, и робкая надежда на то, что следующая наша встреча произойдет при менее... кровавых обстоятельствах. Глядя на неё, я впервые подумала, что, возможно, этот город оставил мне и пару хороших воспоминаний. Жаль только, что упаковывать их в чемодан было гораздо сложнее, чем одежду.       Но, признаться честно, одна мысль грызла меня изнутри, не давая покоя даже во время сборов. Хейли Маршалл.       В оригинальном сценарии эта волчица стала случайной искрой, из которой разгорелось пламя всего сериала «Древние». Одна ночь с Клаусом — и вот вам чудо-ребенок, Хоуп, и тонна проблем в придачу. Сейчас, когда я сама была частью этой истории, а Клаус ходил за мной по пятам, влюбленный и почти ручной, вероятность их случайной связи стремилась к нулю. Но «почти» — это не то слово, на котором я готова строить свое спокойствие. Я не знала, ревность это или просто инстинкт самосохранения, но делиться Никлаусом с проходящими мимо оборотнями в мои планы не входило.       Я решила перестраховаться так, чтобы комар носа не подточил.       Двое самых преданных гибридов Клауса получили от меня четкий, не подлежащий обсуждению приказ: они остаются в Мистик-Фоллс в качестве «арьергарда». Если на горизонте появится симпатичная брюнетка с родимым пятном в виде полумесяца по имени Хейли — её нужно немедленно, под белы рученьки, отправить в Новый Орлеан к сородичам. Никаких остановок в барах, никаких знакомств с «папой-гибридом». Билет в один конец до луизианских болот.       Для надежности я подключила Энзо и Бекку.       — Если увидите её — ведите к гибридам. Считайте это моим капризом, — бросила я им, не вдаваясь в подробности о пророчествах и беременностях.       Ничего не имею против Хоуп, которой в этой реальности, скорее всего, не суждено появиться, но если Клаус хочет быть со мной, то никаких «случайных связей» на стороне быть не должно. Паранойя? Возможно. Но в семье Майклсонов паранойя — это не диагноз, а средство выживания.       Пока я не была уверена, когда именно (и приедет ли вообще) Хейли в этот проклятый город, я старалась держать Клауса либо в поле зрения, либо в пределах слышимости. Мой внутренний радар был настроен на него 24/7.       — Ты сегодня подозрительно внимательна к моим перемещениям, любовь моя, — заметил Клаус, занося последний чемодан в машину и одарив меня своей фирменной полуухмылкой.       — Просто проверяю, не забыл ли ты что-то важное, Ник, — отозвалась я, поправляя воротник его пальто. — Например, то, что твоё внимание принадлежит исключительно мне.       Он рассмеялся, притягивая меня к себе, а я в очередной раз подумала: в этом мире сценарий пишу я. И лишних персонажей в моей истории не будет. По крайней мере, до тех пор, пока я сама не решу их туда вписать.       К слову о «благородном» брате: оставлять Хейли в радиусе километра от Элайджи тоже не входило в мои планы. В каноне их отношения были полны трагизма и затяжных взглядов, но в моей реальности на пути этой «судьбы» стояла скала по имени Катерина Петрова.       Кэтрин, конечно, не из тех, кто плачет в подушку. Попробуй Хейли хотя бы «случайно» уронить платок перед Элайджей, и Катерина оторвала бы бедняжке голову быстрее, чем та успела бы обернуться волком. Но зачем доводить до кровопролития и семейных сцен, если можно просто устранить корень проблемы?       Как говорится, береженого бог бережет, а небереженого Кэтрин придушит.       — Пусть едет на свои болота, — пробормотала я, наблюдая, как Элайджа галантно открывает дверь машины перед Кэтрин. — Там её заждался суженый-ряженый. Пусть с этим блохастым женихом и делает детей, строит хижины и воет на луну. Подальше от моих братьев и моего душевного спокойствия.       Я была полна решимости: в этом мире треугольников не будет. Разве что Бермудский, куда я с удовольствием отправлю любого, кто попытается переписать мой сценарий.       — О чем задумалась? — Элайджа обернулся ко мне, поправляя манжеты.       — О демографии оборотней в Луизиане, брат, — мило улыбнулась я. — Исключительно о научном прогрессе.       Элайджа озадаченно приподнял бровь, но спрашивать не стал. И правильно сделал. Меньше знаешь — крепче спишь, особенно когда твоя сестра подрабатывает вершителем судеб на полставки. Мы окончательно загрузились, и я, бросив последний взгляд на особняк, почувствовала странное облегчение.       Мистик-Фоллс оставался позади, а вместе с ним — и все «случайности», которые я так тщательно отменила. Пора было начинать новую главу, где главные роли распределены мною лично. И, видит Бог, я постараюсь, чтобы это был не хоррор.

***

      Какое-то время спустя       Флоренция встретила нас запахом старой бумаги, дорогой кожи и жареных каштанов. После серого и вечно настороженного Мистик-Фоллс этот город казался ожившим сном в золотистых тонах сепии.       Первые несколько дней я чувствовала себя так, словно с меня сняли железный корсет. Никаких охотников на каждом углу, никаких писем с угрозами в почтовом ящике. Только мы. Наша странная, невозможная четверка.       — Калли, если ты еще раз остановишься перед этой лавкой с блокнотами, я выкуплю всё здание вместе с владельцем, лишь бы мы наконец дошли до ресторана, — Никлаус лениво приобнял меня за талию, обдавая жаром своего тела.       Я лишь отмахнулась, проводя пальцами по тисненой коже обложек.       — Тебе не понять, Ник. Это Флоренция. Здесь даже воздух пропитан творчеством, а ты думаешь только о желудке.       — О желудке и о том, как красиво ты смотришься в лучах закатного солнца на Понте-Веккьо, — он прижался губами к моему виску, и я почувствовала, как его напряжение, которое он тащил через океан, наконец-то начинает таять.       Вечера мы проводили на террасе нашей виллы, которую Элайджа снял с таким видом, будто он лично спонсировал эпоху Возрождения. Брат выглядел здесь до неприличия органично. В белой льняной рубашке, с бокалом кьянти в руке, он часами обсуждал с Кэтрин архитектуру собора Санта-Мария-дель-Фьоре.       Кэтрин, к моему удивлению, вела себя почти... мирно. Она сменила свои вечные кожаные куртки на летящие шелковые платья и, кажется, искренне наслаждалась тем, что ей больше не нужно бежать.       — Знаешь, Калли, — протянула она однажды вечером, лениво наблюдая за тем, как Элайджа наполняет её бокал. — Я начинаю понимать, почему люди так цепляются за жизнь. Если бы я знала, что смогу вот так сидеть в Тоскане, не оглядываясь через плечо каждые пять минут, я бы, возможно, была чуточку менее стервозной последние пятьсот лет.       — Только чуточку, Катерина, не льсти себе, — усмехнулась я, но в глубине души была рада.       По утрам, пока мужчины были заняты своими «важными первородными делами» (которые, я подозреваю, заключались в покупке редких картин и винных погребов), мы с Кэтрин гуляли по узким улочкам. Мы заходили в маленькие кофейни, где бариста улыбался нам так, будто мы были заправскими итальянками, и ели джелато прямо на ступенях старых церквей.       Я чувствовала, как внутри меня наконец-то затихает тот вечный звон тревоги. Здесь, среди куполов и фресок, я могла быть просто Калли. Не еретиком, не ключом к спасению семьи, не ходячей энциклопедией будущего.       — Ты выглядишь счастливой, — заметил Элайджа, когда мы остались одни в библиотеке виллы.       — Я просто... дышу, Элайджа, — ответила я, глядя в окно на огни ночного города. — Впервые за долгое время я не жду удара в спину.       Он понимающе кивнул. Мы оба знали, что этот покой может быть хрупким, но в эти первые флорентийские дни мы позволили себе роскошь верить, что история действительно изменилась. И что в этой новой главе нам позволено просто жить.

***

      От лица Клауса       Солнце во Флоренции — это не просто свет, это расплавленное золото, которое ложится на старые камни так, будто хочет их благословить. Я наблюдал за тем, как этот свет касается Калли, пока она стояла на балконе нашей виллы.       Я не мог оторваться. В моей руке был уголь, перед глазами — чистый лист плотной бумаги, но я медлил. Портрет — это попытка украсть мгновение, а Калли в эти дни была слишком живой, слишком настоящей, чтобы я мог просто запереть её в линиях и тенях.       — Не шевелись, любовь моя, — негромко произнес я, наконец коснувшись бумаги.       Она слегка повернула голову. Легкий ветерок с Арно растрепал её волосы, и одна прядь легла на лицо. Калли не стала её убирать. Она выглядела такой умиротворенной, какой я не видел её с тех пор, как мы покинули Чикаго. В Мистик-Фоллс она всегда была натянута, как струна, вечно ожидая подвоха, вечно просчитывая ходы. Здесь же, среди куполов и оливковых рощ, она наконец-то... выдохнула.       Я быстро набросал контур её профиля. Мои пальцы, привыкшие к крови и стали, сейчас двигались с осторожностью хирурга. Я хотел запечатлеть не просто черты лица — я хотел нарисовать тишину, которая окутывала её.       — Знаешь, Ник, — она не оборачивалась, глядя на оранжевые крыши города, — здесь время течет иначе. Словно оно нас простило.       Я хмыкнул, растушевывая тень под её скулой.       — Время никого не прощает, Калли. Оно просто иногда отвлекается на что-то более красивое, чем наши грехи. Например, на тебя.       Я видел, как уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Это была та самая улыбка, которую я когда-то пытался найти в тысячах других женщин, но безуспешно.       В комнату вошел Элайджа, тихий и безупречный, как всегда. Он остановился у двери, бросив взгляд на мой рисунок, а затем на Калли. В его глазах отразилось то же самое чувство, которое испытывал и я: облегчение. Мы слишком долго были на грани распада, слишком долго грызлись за право на существование. А теперь, благодаря этой женщине, стоявшей на балконе в простом шелковом платье, мы просто... были.       Кэтрин прошла мимо него, шурша юбкой, и присела на край стола, заглядывая в мой набросок.       — Ты слишком смягчил ей линию челюсти, Клаус. Она куда упрямее, чем ты рисуешь.       — Я рисую её душу, Катерина, а не твой сложный характер, — огрызнулся я, но без злобы.       Я снова перевел взгляд на Калли. В этот момент она обернулась, и её глаза встретились с моими. В них не было страха, не было планов спасения мира. Только свет.       Я отложил уголь. Мои руки были черными от пыли, сердце — полным странного, почти забытого тепла. Я понял, что ни один портрет в мире не передаст того, как она смотрит на меня сейчас.       — Бросай это, Ник, — рассмеялась она, подходя ко мне и касаясь моих испачканных пальцев. — Пойдем на площадь. Я хочу джелато и чтобы ты перестал смотреть на меня как на музейный экспонат.       — Ты не экспонат, Калли, — я притянул её к себе, игнорируя смешок Кэтрин на заднем плане. — Ты единственный шедевр в этом городе, который стоит того, чтобы за него сражаться.       Мы вышли на залитую солнцем улицу. Впервые за тысячу лет мне не хотелось никого убивать. Мне просто хотелось, чтобы этот флорентийский полдень никогда не заканчивался.

***

      От лица Элайджи Элижаха       Я сидел за массивным дубовым столом в кабинете нашей виллы. Перед моими глазами лежали отчеты о наших активах в Европе и несколько зашифрованных писем. Мои «деловые связи» требовали внимания: нужно было окончательно легализовать наше присутствие здесь, перевести счета и убедиться, что ни одна тень из прошлого не посмеет пересечь границу Тосканы. Я привык держать руку на пульсе, даже когда сердце, казалось бы, должно отдыхать.       Дверь тихо скрипнула. Я не оборачивался — я узнал этот аромат вишни и дорогого парфюма еще до того, как каблуки коснулись паркета.       — Элайджа, ты выглядишь так, будто решаешь судьбу Римской империи, — промурлыкала Катерина, подходя со спины.       Её руки, прохладные и нежные, легли мне на плечи. Я почувствовал, как напряжение в шее, копившееся всё утро, начинает отступать. Она была одета в платье цвета спелого граната, которое невероятно шло её смуглой коже. Здесь, во Флоренции, она расцвела, сбросив с себя маску затравленного зверя.       — Я лишь пытаюсь обеспечить нам тот покой, которого мы все так долго были лишены, — я накрыл её ладонь своей. — Как Калли?       — Смеется на кухне с Никлаусом. Кажется, они спорят о том, какое вино лучше подходит к обеду, — Кэтрин наклонилась, коснувшись губами моей щеки. — Она счастлива, Элайджа. По-настоящему. И я... я тоже.       Я повернулся к ней, всматриваясь в эти глаза, которые не видел на протяжении пяти веков. В них больше не было той лихорадочной жажды выживания любой ценой. Было что-то другое. Доверие? Возможно.       — Это её заслуга, — тихо произнес я. — Калли сделала то, что казалось невозможным. Она дала этой семье шанс не просто сосуществовать, а жить.       Я встал, аккуратно сложив бумаги в стопку. Дела могли подождать. Впервые за столетия я осознал, что мир не рухнет, если я отлучусь на пару часов, чтобы прогуляться по садам Боболи с женщиной, которую когда-то обрек на бегство, а теперь обрел вновь.       — Пойдем, — я предложил ей локоть. — Никлаус наверняка уже откупорил лучшую бутылку из моего погреба, а Калли ждет нас к обеду.       Мы вышли в коридор, залитый ярким итальянским солнцем. Внизу слышался звонкий смех Калли и приглушенный, довольный рокот голоса брата. В этот момент я понял: мои самые важные дела сейчас заключались не в цифрах и договорах, а в том, чтобы сохранить этот хрупкий момент единения.       Флоренция была прекрасна, но настоящим возрождением для нас была не архитектура Брунеллески, а тишина, в которой больше не было слышно криков прошлого. И я намерен был защищать эту тишину всеми доступными мне способами.

***

      От лица Кэтрин       Флоренция всегда была мне к лицу. В этом городе чувствуешь себя не просто женщиной, а произведением искусства, которое стоит дороже, чем все полотна в Уффици вместе взятые.       Я стояла перед огромным зеркалом в позолоченной раме, критически осматривая свой новый наряд. Шелк цвета «oxblood» — глубокий, почти кровавый — ложился на кожу идеально.       — Элайджа, — позвала я, не оборачиваясь. Я видела его отражение в зеркале: он стоял у окна, изучая какие-то бумаги, но я знала, что он следит за каждым моим движением. — Нам нужно зайти в ту лавку на виа де'Торнабуони. Я присмотрела там перчатки из кожи такой выделки, что они ощущаются как вторая кожа. И, видит Бог, я заслужила лучшую кожу в Европе.       Он поднял глаза, и в них промелькнула та самая искра, которую я так люблю разжигать.       — Разумеется, Катерина. Если это сделает тебя счастливой.       Счастливой? О, я была больше чем счастлива. Я была в своей стихии. Здесь же воздух был пропитан интригами, которые я впитывала каждой порой.       Вчера на приеме у одного местного маркиза (который, к слову, понятия не имел, что пригласил в дом четырех древних хищников) я узнала парочку интересных вещей. Местные ведьмы шептались в углу о каком-то старом тайнике в подвалах Палаццо Питти. Глупышки, они думали, что я их не слышу. Я уже нашептала об этом Никлаусу — просто чтобы посмотреть, как у него загорятся глаза от возможности найти какой-нибудь древний артефакт.       Мне нравится эта игра. Маленькие секреты, тонкие улыбки за бокалом вина, взгляды, от которых у смертных холодеет кровь.       Я вышла в гостиную, где Калли увлеченно рассматривала какую-то карту.       — Дорогая, бросай этот пергамент, — я подошла к ней, поправляя выбившуюся прядь её волос. — У тебя прекрасный вкус, но этот твой «стиль писательницы в поиске вдохновения» пора менять. Мы во Флоренции! Сегодня мы идем по магазинам. Я уже договорилась, что для нас закроют один закрытый бутик. Никаких очередей и лишних глаз.       Калли рассмеялась, и этот звук заставил даже Ника, сидевшего в углу с альбомом, оторваться от своего рисования.       — Кэтрин, ты неисправима. Мы здесь всего три недели, а ты уже подчинила себе местную индустрию моды.       — Это называется оптимизация ресурсов, — подмигнула я ей.       Да, Калли спасла эту семью, и я была ей за это благодарна. Но спасти семью — это одно, а научить их жить со вкусом — совсем другое. Пока Элайджа занимается финансами, а Ник — своим искусством, я возьму на себя самое важное: стиль и сбор всех сплетен этого города.       Потому что Кэтрин Пирс может перестать бежать, но она никогда не перестанет играть. А Флоренция — это самая красивая игровая площадка, которую я только могла себе пожелать. Мы — Майклсоны (и я где-то рядом, в самом сердце этого союза), и этот город скоро узнает, что такое настоящая власть, одетая в лучший итальянский шелк.

***

      От лица Финна       Вечер в Мистик-Фоллс выдался на редкость тихим. Мы сидели на веранде дома Гилбертов, и свет старой лампы мягко падал на лицо Дженны. Она смеялась над какой-то моей шуткой, а я чувствовал, как внутри меня все туже затягивается узел.       Я смотрел на неё и видел то, чего лишил себя на долгие столетия: искренность, тепло и жизнь, не отравленную жаждой власти. Калли была права — тайны имеют свойство гнить изнутри, если их не выпустить на свет. Я не хотел, чтобы наши отношения строились на лжи, которую она рано или поздно раскроет.       — Дженна, — я мягко прервал её, накрыв её ладонь своей. Моя кожа, как всегда, была чуть холоднее её. — Мне нужно рассказать тебе кое-что. Кое-что очень важное и... пугающее.       Она замерла, и улыбка медленно сошла с её губ. В её глазах промелькнуло беспокойство.       — Финн? Ты выглядишь так, будто собираешься признаться в убийстве.       Я горько усмехнулся. Если бы она только знала, как близка к истине.       — В каком-то смысле, я собираюсь признаться в том, что я — это не совсем то, что ты видишь. Моя семья... мы не просто богатые эксцентрики, приехавшие в город. Мы живем здесь очень давно. Намного дольше, чем стоят эти дома.       Я сделал глубокий вдох, хотя моему телу это было не нужно.       — Мы — вампиры, Дженна. Те самые, из легенд, которыми пугают детей. Первые в своем роде.       Тишина, последовавшая за моими словами, была оглушительной. Я видел, как её зрачки расширились, как она непроизвольно попыталась отстраниться, но её рука всё еще лежала под моей.       — Это... какая-то шутка? — её голос дрогнул, она нервно рассмеялась. — Финн, это не смешно. Если это метафора про твою семью, то она довольно странная.       Вместо ответа я позволил своей истинной природе на мгновение проступить наружу. Я почувствовал, как кровь прилила к глазам, как удлинились клыки, а под кожей проступила сеть темных вен. Это длилось всего секунду, но этого хватило.       Дженна резко отпрянула, опрокинув бокал с вином. Тёмная жидкость начала медленно растекаться по столу, напоминая кровь. Её лицо стало бледнее мела, а в глазах застыл первобытный, чистый ужас.       — О Боже... — выдохнула она, прижимая ладонь к губам. — Ты... вы... Джереми, Елена... они знали? Все эти смерти в городе...       — Елена знает. И она в безопасности, я клянусь тебе, — я поднял руки, показывая, что не собираюсь приближаться. Сердце болезненно сжалось — видеть страх в её глазах было тяжелее, чем тысячу лет в гробу. — Мы не монстры из дешевых фильмов, Дженна. Мы — люди, которые стали заложниками вечности. Я не хотел тебя пугать, но я не могу больше лгать тебе.       Она стояла у самых перил, тяжело дыша. Её взгляд метался по моему лицу, словно она пыталась найти там того Финна, которого полюбила, и не могла сопоставить его с тем, что только что увидела.       — Уходи, — прошептала она.       — Дженна, пожалуйста...       — Уходи, Финн! — уже громче повторила она, и в её голосе задрожали слезы. — Мне нужно... мне нужно это переварить. Всё это. Ты, вампиры, Елена... Боже, моя жизнь превращается в какой-то кошмар. Пожалуйста, просто оставь меня одну.       Я склонил голову, чувствуя, как тяжесть веков снова опускается на мои плечи.       — Я буду ждать столько, сколько потребуется. Я не причиню тебе вреда, Дженна. Никогда.       Я исчез в тени деревьев прежде, чем она успела что-то добавить. Уходя, я слышал её прерывистые всхлипы. Калли говорила, что правда освобождает, но сейчас я чувствовал себя так, будто собственноручно разрушил единственный рай, который мне было позволено обрести. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что её сердце окажется сильнее её страха.

***

      От лица Дженны       Весь мой мир, который я так старательно выстраивала после смерти Гилбертов, рассыпался за одну секунду — в ту самую секунду, когда у Финна под глазами проступили эти жуткие тени.       Следующие два дня я провела в тумане. Я не выходила из дома, вздрагивала от каждого шороха и, кажется, выпила столько кофе, что мои руки дрожали уже не от страха, а от кофеина. Я смотрела на свои руки и думала:       «Он их целовал. А этими зубами он мог...» — и тут же затыкала себе рот, чтобы не закричать.       Елена нашла меня на кухне, когда я в десятый раз переставляла банки со специями. Она не стала юлить. Просто подошла, обняла меня со спины и тихо сказала:       — Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом так.       Мы просидели на полу в гостиной до рассвета. Она рассказывала мне всё. Про Стефана, про Деймона, про Клауса... Про то, как этот город годами скрывал под своим благопристойным фасадом целые кладбища тайн.       — Но Финн... он другой, Дженна, — Елена мягко заглянула мне в глаза. — Из всей их безумной семейки он — единственный, кто искренне хотел простого покоя. Он не монстр. Он человек, запертый в теле, которое не стареет. Калли очень за него переживала. Она знала, что он любит тебя по-настоящему.       — Он мертв, Елена! Физически он мертв! — я сорвалась на крик, и слезы наконец-то брызнули из глаз. — Как я могу быть с тем, кто пьет кровь?       — Так же, как я была со Стефаном, — просто ответила она. — Ты смотришь на клыки, а ты посмотри на то, как он на тебя смотрит. Он не причинил тебе вреда, даже когда был на грани. Он ушел, когда ты попросила. Если бы он был монстром, разве он бы стал спрашивать твоего разрешения?       Елена была моей опорой эти дни. Она не давила, не уговаривала «понять и простить». Она просто была рядом, подтверждая, что мир не рухнул, он просто стал... сложнее.       На третий вечер я вышла на веранду. Воздух был прохладным, пахло влажной землей и хвоей. Я знала, что он где-то там. Я чувствовала его присутствие — не как угрозу, а как тихий шепот за спиной.       — Финн? — мой голос прозвучал едва слышно.       Он не появился из ниоткуда, как в кино. Он медленно вышел из тени старого дуба на краю участка. Он выглядел... разбитым. Его безупречный пиджак был помят, а в глазах застыла такая безнадежность, что мое сердце, вопреки здравому смыслу, болезненно сжалось.       Он остановился в нескольких метрах от ступенек, не смея нарушить границу, которую я установила два дня назад.       — Я всё еще боюсь тебя, — честно сказала я, крепче вцепившись в перила. — И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть то, что увидела.       — Я понимаю, — его голос был тихим, полным горечи. — Я не жду прощения, Дженна. Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Я уеду, если ты скажешь. Исчезну из твоей жизни навсегда.       Я посмотрела на него. В лунном свете он выглядел как прекрасная статуя из мрамора. Но я помнила тепло его рук и то, как он читал мне стихи, которые знал наизусть еще с тех времен, когда этот город был лесом.       — Не уезжай, — выдохнула я, и сама удивилась своей смелости. — Но и не подходи ближе. Пока нет.       Финн замер, и на его лице промелькнула тень облегчения, которая стоила тысячи слов.       — Как пожелаешь. Я буду здесь. Столько, сколько тебе нужно.       Я присела на ступеньку, кутаясь в кардиган. Он остался стоять в саду. Мы не разговаривали, но эта тишина больше не была враждебной. Она была началом чего-то нового. Реальность изменилась, и я, Дженна Соммерс, только что разрешила древнему вампиру остаться в моем саду.       «Боже, Калли бы точно мной гордилась», — подумала я, глядя на звезды и чувствуя, как страх медленно уступает место странному, хрупкому спокойствию.

***

Переписка Елены и Кая

День 1

Кай (14:20): «Гилберт, я в Новом Орлеане всего пару часов, а здесь уже три ведьмы пытались меня проклясть. Видимо, чувствуют конкуренцию. Скучаешь по моему очарованию?»

Елена (14:45): Кай, я занята. И нет, я наслаждаюсь тишиной, в которой никто не цитирует песни 90-х каждые пять минут.

Кай (14:46): «Ври больше. Спорим, ты сейчас сидишь в своей пустой комнате, смотришь на мой пустой стул и думаешь: «Ох, где же этот харизматичный социопат, который заставлял моё сердце биться чаще?» (И нет, это была не аритмия)».

День 2

Кай (03:15): «Эй, Спящая Красавица. Тут в Квартале играют отличный джаз. Я купил себе шляпу. Теперь я выгляжу как местный злодей из нуарного кино. Тебе бы понравилось. Прислать фото или боишься влюбиться окончательно?»

Елена (08:30): «Кай, сейчас восемь утра. Зачем ты пишешь мне в три часа ночи?! И нет, не присылай фото.»

Кай (08:32): *Фото: Кай в надвинутой на глаза шляпе, подмигивает в камеру, на заднем плане какой-то горящий мусорный бак* Кай (08:33): «Упс, палец соскользнул. Можешь поставить на обои. Бесплатно. Только для тебя.»

День 3

Кай (11:10): «Сегодня помогал «собачкам» Калли. Фу, Елена, они пахнут мокрыми коврами. Но я был само очарование. Почти не хамил. Ну, может, один раз. Клянусь, я становлюсь лучше ради тебя. Скоро начну переводить бабушек через дорогу (если они не ведьмы).»

Елена (11:25): «Я горжусь тобой. Почти. Пожалуйста, не сожги там ничего.»

Кай (11:26): «Какая ты милая, когда командуешь. Это возбуждает. Кстати, я тут нашел ресторанчик, где делают лучшие бенье. Хотел съесть один за тебя, но съел все шесть. Думал о тебе на четвертом. Это считается за свидание?»

День 4

Кай (22:40): «Посмотрел сегодня на луну. Она была такая же яркая и холодная, как ты, когда пытаешься меня игнорировать.»

Елена (22:50): «Это было почти романтично, Кай. Ты там не перегрелся на солнце Луизианы?»

Кай (22:51): «Просто практикуюсь в подкатах. Калли сказала, что женщинам нравится эта чушь. Но если серьезно... тут чертовски не хватает твоего вечно недовольного лица рядом. Постель с Мелманом была удобнее, чем этот отель.

Елена (22:55): «Ложись спать, Паркер.»

Кай (22:56): «Только если ты мне приснишься. В том белом топе. Ну ты поняла.»

***

      Мистик-Фоллс жил своей обычной, обманчиво спокойной жизнью, но для Кэролайн Форбс этот вечер обещал быть очередным упражнением в терпении. Кол Майклсон прислонился к её ярко-красному кабриолету (который ей и подарил) с таким видом, будто владел всей улицей, включая мэрию и местную школу.       — Нет, Кол. Ответ по-прежнему «нет», — Кэролайн поправила лямку своей сумки и попыталась обойти его, но он преградил ей путь с той самой невыносимо самоуверенной ухмылкой.       — Оброни хотя бы крупицу своего драгоценного времени на простого смертного… ну, почти смертного, — Кол рассмеялся, картинно прижав руку к сердцу. — Кэрри, это же преступление. Пропадать такой красоте в окружении учебников по истории, когда в паре часов езды кипит жизнь?       — У меня тест по этой самой истории, которую твоя семья лично создавала, так что дай пройти, — фыркнула она, выставив ладонь вперед. — И не называй меня Кэрри. Твои сомнительные идеи о «веселье» обычно заканчиваются либо кровью на асфальте, либо моими попытками тебя не придушить.       — А как насчет живого звука, толпы фанатов и билетов в VIP-зону, которые я достал, приложив минимум внушения и максимум обаяния? — Кол выудил из кармана два глянцевых квитка. — Концерт Lady Gaga. Прямо под открытым небом.       Кэролайн замерла. Её натренированная маска безразличия треснула так громко, что Кол, кажется, услышал это физически. Она медленно перевела взгляд с его лица на билеты.       — Ты… ты сейчас серьезно? Это же «The Monster Ball Tour». Там билеты раскуплены были еще в прошлом десятилетии!       — Для Майклсонов не существует слова «раскуплено», дорогая, — Кол сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Так что? Будешь и дальше строить из себя недоступную отличницу или поедешь со мной туда, где можно просто… поорать под «Bad Romance»?       Спустя два часа они уже мчались по шоссе под покровом сумерек. Кэролайн, вопреки всем своим правилам, подпевала радио, а Кол, лихо управляя машиной, то и дело поглядывал на неё, наслаждаясь победой.       Сам концерт превратился в чистый, концентрированный хаос. Неоновые огни, кожаные куртки, тяжелые басы, от которых вибрировало в груди, и тысячи людей, слившихся в едином ритме. В VIP-зоне было чуть свободнее, но драйв зашкаливал.       Когда зазвучали первые аккорды «Alejandro», Кэролайн окончательно отбросила самоконтроль. Она танцевала так, будто завтра не существовало, её светлые волосы разметались по плечам, а на губах сияла самая искренняя улыбка.       Кол не отставал — в нем всегда было слишком много энергии, которую он обычно тратил на разрушение, но сегодня он направлял её в такт музыке.       В какой-то момент, когда толпа внизу взорвалась криками, Кол схватил её за руку и притянул к себе, чтобы что-то крикнуть на ухо, перекрывая звук колонок.       — Видишь? Историю лучше проживать, а не учить по книжкам! — его глаза лихорадочно блестели в свете стробоскопов.       Кэролайн обернулась к нему, запыхавшаяся, со сбившимся дыханием. Их лица оказались слишком близко. Запах его парфюма смешался с прохладой ночного воздуха, и на мгновение музыка словно ушла на задний план. Она смотрела в его дерзкое, пугающе красивое лицо и вдруг отчетливо, почти физически почувствовала это — ту самую химию, о которой предупреждала Калли. Это было похоже на электрический разряд: опасно, искристо и совершенно неизбежно.       Кол не спешил отстраняться. Его рука всё еще уверенно лежала на её талии, и он смотрел на неё не как хищник, а как человек, который нашел нечто гораздо более интересное, чем очередная жертва.       Кэролайн первая отвела взгляд, смущенно поправив волосы, но улыбка никуда не делась.       — Ладно, Майклсон, — выдохнула она, снова вливаясь в ритм танца. — Один-ноль в твою пользу. Но не вздумай зазнаваться!       Кол лишь рассмеялся, снова подхватывая её движение. Он знал, что лед тронулся. И этот вечер в стиле электро-поп был только началом их собственной, куда более сложной партитуры.

***

      Ребекка стояла босиком на мягкой траве, подставляя лицо теплому вечернему солнцу. На ней было легкое белое платье, и в этот момент она выглядела не как могущественная Древняя, а как девушка, которая наконец-то нашла свой причал.       — Бекка, если ты продолжишь так замирать, я решу, что ты превращаешься в статую, — раздался за спиной бархатный голос Энзо.       Он подошел бесшумно, как умел только он, и обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо. В руках он держал две корзинки с ягодами и бутылку старого бурбона.       — Я просто думаю о том, насколько это... странно, — прошептала она, накрывая его ладони своими. — Тишина, Энзо. Никто не пытается нас убить, никто не заказывает гроб для всей семьи. Только ты и я.       Энзо мягко развернул её к себе. Его взгляд, обычно острый и ироничный, сейчас был наполнен такой неприкрытой нежностью, что у Ребекки перехватило дыхание. За долгие десятилетия одиночества он и сам не верил, что сможет найти кого-то, кто поймет его израненную душу так, как эта «капризная» блондинка из рода первородных.       — Это не странно, любовь моя. Это то, что мы заслужили, — он коснулся губами её лба. — Пойдем, я нашел идеальное место у пруда. Калли сказала бы, что это «эстетично», а я скажу, что там просто отличная тень для того, чтобы ничего не делать весь вечер.       Они провели остаток дня, расположившись на клетчатом пледе под старой ивой. Энзо читал ей вслух отрывки из какой-то старой книги, периодически отвлекаясь, чтобы подразнить её, закидывая виноградины ей в рот или крадя поцелуй прямо посреди предложения. Ребекка смеялась — тем самым звонким, искренним смехом, который она так долго прятала от мира.       Они были удивительно гармоничны: его спокойная уверенность и её неукротимый огонь. Энзо умел гасить её вспышки гнева одним коротким объятием, а она давала ему чувство дома.       Когда сумерки начали сгущаться, Энзо достал старую гитару, которую нашел в подвале. Он не был виртуозом, но его пальцы уверенно перебирали струны, создавая простую, щемящую мелодию.       — Спой мне, — попросила Ребекка, укладываясь головой ему на колени.       Энзо улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. Его голос, хрипловатый и глубокий, поплыл над засыпающим садом. В этот миг они были не вампирами с кровавым прошлым, а просто двумя влюбленными, для которых время наконец-то перестало быть врагом. Они были самой милой «ошибкой сценария», которую только можно было представить, и каждый их вздох доказывал: иногда счастье — это просто вовремя найденный человек.

***

      Золотистая пыль марокканской пустыни сменилась пронзительной лазурью исландских ледников, но для этой пары мир сжимался до размеров их старого внедорожника, забитого картами и полароидными снимками.       Надя и Хенрик выбирали маршруты, которых не было в путеводителях: заброшенные храмы в джунглях Камбоджи, где корни деревьев душили древний камень, и крошечные рыбацкие деревушки на побережье Норвегии, затерянные в густых туманах.       Хенрик впитывал каждое мгновение с жадностью первооткрывателя. Он замирал перед неоновыми вывесками ночного Токио и подолгу рассматривал узоры на стенах персидских мечетей, пытаясь запечатлеть в памяти каждый оттенок.       Надя же, привыкшая за столетия к вечному бегу, наконец-то перестала оглядываться. В её руках камера стала инструментом фиксации их общего счастья — случайных улыбок Хенрика, его растрепанных ветром волос на фоне солончаков Боливии и их сплетенных пальцев на палубе парома, идущего к Огненной Земле.       В их путешествии не было роскошных отелей, они предпочитали засыпать под открытым небом в палатке, установленной на краю каньона, или встречать рассвет на крыше поезда, пересекающего Индию.       Для них не существовало границ, только бесконечная лента дорог и тишина, которую не нужно было заполнять словами. Каждый новый горизонт становился чистой страницей, на которой они вместе писали историю своего освобождения, оставляя призраков прошлого далеко за кормой уходящего лайнера.

***

      От лица Калли       Знаете, во Флоренции время не просто идет — оно тягуче плавится, как воск на дорогой свече. Здесь невозможно спешить. Каждый день был похож на идеально выстроенный кадр: завтрак на террасе под крики ласточек, бесконечные прогулки мимо статуй, которые видели века, и вечера, пропитанные ароматом терпкого вина и старых холстов.       Мы с Никлаусом заново учили друг друга. Без спешки, без криков о помощи и без вечного ожидания того, что дверь слетит с петель. Это было пугающе нормально. И в этой нормальности наше взаимное притяжение накалилось до предела.       Спустя месяц жизни в этом золотом коконе, когда последняя коробка была разобрана, а последняя тень прошлого — отодвинута, плотина наконец рухнула.       В ту ночь в нашей спальне окна были распахнуты настежь, пропуская внутрь прохладу тосканской ночи и далекий звон колоколов Дуомо. Свет луны ложился на паркет острыми серебряными полосами.       Клаус стоял у окна, но я чувствовала его взгляд кожей. Когда он подошел, в комнате словно стало меньше воздуха. Это не было похоже на хаотичную страсть, рожденную адреналином битвы.       Нет, это было осознанное, почти благоговейное движение навстречу.       Его руки, которые могли одним движением ломать кости, касались моего лица с такой осторожностью, будто я была самым хрупким его творением. Его пальцы скользнули по шее, заставляя меня забыть, как дышать. Когда его губы накрыли мои, вкус был знакомым — горьковатым, как темный шоколад, и горячим, как пламя.       Мы не были новичками в этом деле, у каждого за плечами была вечность, полная встреч и расставаний. Но сейчас всё ощущалось иначе. Словно все предыдущие разы были лишь репетицией перед этим моментом.       Одежда казалась лишним барьером, мешающим чувствовать тепло живой кожи. Когда его ладони скользнули вниз, очерчивая изгибы моего тела, я невольно выдохнула его имя. Никлаус отозвался низким, вибрирующим рыком где-то глубоко в груди — звук, в котором не было угрозы, только чистая, концентрированная жажда.       Он повалил меня на прохладные простыни, и в следующее мгновение я почувствовала на себе всю тяжесть его тела. Его губы исследовали каждый сантиметр: ключицы, плечи, нежную кожу за ухом, оставляя за собой дорожки огня.       Каждое движение было неторопливым, тягучим, дразнящим. Мы изучали друг друга заново, без масок и брони.       Когда мы окончательно стали единым целым, мир за пределами комнаты перестал существовать. Не было больше древних проклятий, не было врагов. Было только бешеное биение двух сердец, сбившееся дыхание и его руки, намертво переплетенные с моими.       Позже, когда мы лежали в тишине, а луна медленно уходила за горизонт, Клаус притянул меня к себе, укрывая одеялом. Его подбородок покоился на моей макушке, а пальцы лениво выводили невидимые узоры на моем плече.       Это был не просто секс. Это было наше окончательное «да» этой новой жизни. И, черт возьми, оно того стоило.

***

      Прошел месяц, и, честно говоря, я до сих пор не могла поверить, что это наша жизнь. Элайджа и Катерина укатили по каким-то бесконечно важным «делам» — я подозревала, что половина этих дел заключалась в дегустации редких вин и покупке нового гардероба для Пирс, но мешать им не собиралась.       Освободившееся пространство мы с Клаусом использовали с максимальным КПД. Из кровати мы не вылазили сутками, утопая в шелковых простынях и друг друге. Десятилетия сдерживаемого напряжения вырвались наружу, и, скажем так, одними объятиями дело не ограничивалось. Хех.       Под утро, когда Никлаус наконец забылся глубоким сном, я совершила почти ювелирную операцию: медленно высвободила талию из-под его тяжелой руки. Натянув его же белую рубашку (которая на мне смотрелась как короткое платье), я подхватила телефон и босиком выскользнула на балкон. Утренний флорентийский воздух приятно холодил кожу.       Я набрала номер по памяти. Два гудка, и динамик чуть не взорвался.       — Я тебе три дня уже дозвониться не могу! Мать года! ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ?! — Кай не просто говорил, он буквально орал, явно оскорбленный моим молчанием в лучших чувствах.       — Я тебя прекрасно слышу, сынок, — я поморщилась и отодвинула телефон от уха. — Успокойся, я была занята.       — Да знаю я, чем ты была занята, — с нескрываемым упреком отозвался Паркер. — Точнее, не «чем», а «кем». Папаша-гибрид всё еще не отпускает твою руку? Удивительно, как ты телефон вообще держать можешь.       Я закатила глаза. Крыть было нечем — он попал в яблочко.       Паркер на том конце провода тяжело вздохнул, его тон сменился с истеричного на деловой, хотя нотки обиды никуда не делись.       — Ладно, к новостям из «города грехов». Я снял проклятие с оборотней. Твои верные церберы-гибриды вчера доставили Хейли в целости и сохранности. Сейчас они там сидят на болотах, пытаются сообразить, что к чему. Скажу честно: эти ребята хотели разорвать меня в первую же секунду — от меня, видите ли, за милю разит вампиром. Но я слишком хорош, чтобы позволить стае псин испортить мою новую куртку.       — Умничка мой, — я невольно улыбнулась. Кай в роли миротворца — зрелище, достойное Оскара. — А что с ведьмами?       — С ними сложнее, — Кай на мгновение замолк, и в его голосе проскользнула непривычная грусть. — Но я попробую поговорить с Давиной. Бедная девчонка... В общем, кажется, я тут застрял надолго.       — Мне очень жаль, Кай, — искренне ответила я. Я знала, что взвалила на него огромную ответственность.       — О, ей жаль! Тогда сделай что-нибудь! — его бунтарский дух снова взял верх. — Я тут один! Мне скучно! Ни тебя, ни Майклсонов, ни Елены! Мне вообще некого доставать! Я скоро начну спорить с собственным отражением, а оно всегда со мной соглашается, потому что оно — гений!       — Я не могу притащить Майклсонов в Новый Орлеан, пока там не станет безопасно, а для Елены там сейчас слишком много клыков и когтей, — я вздохнула, глядя на просыпающийся город.       — ТЫ МЕНЯ НЕ ЛЮБИШЬ! — взвизгнул Кай с такой драмой, которой позавидовал бы сам Клаус, и в трубке раздались короткие гудки.       Я ошарашенно уставилась на погасший экран. Этот парень был невыносим, но в этом и заключался его шарм. Я тихо рассмеялась, чувствуя, как утренняя прохлада бодрит. Открыв мессенджер, я быстро напечатала сообщение:       «Я что-нибудь придумаю, горе мое. Только не сожги Квартал до моего ответа. Люблю, целую, Мать Года»       Я убрала телефон и обернулась. В дверях балкона, прислонившись к косяку, стоял заспанный и чертовски довольный Клаус.       — С кем это ты воркуешь на рассвете, любовь моя? — пробормотал он, притягивая меня к себе.       — С одним трудным подростком, — улыбнулась я, утыкаясь носом в его плечо. — Семья, Ник. Она везде тебя найдет.

***

      Знаете, быть Малакаем Паркером в Новом Орлеане — это как быть единственным трезвым на вечеринке, где все остальные — агрессивные и очень волосатые пьяницы.       Но работа есть работа, и «мамочка Калли» поручила мне разобраться с местным филиалом магического Чернобыля в лице одной маленькой, но очень взрывоопасной ведьмочки.       Давина Клэр. Она сидела в чердачном помещении церкви, и воздух вокруг неё буквально гудел от статического электричества. Если бы я был обычным человеком, у меня бы волосы на затылке встали дыбом. Но я — еретик, я — сифон, и для меня этот гул был звуком шведского стола, на который меня пригласили бесплатно.       — Привет, чудо-ребенок. Ты выглядишь так, будто съела грозовое облако и оно теперь пытается выбраться наружу, — я бесцеремонно вошел, крутя в руках палочку лакрицы.       Она вскочила, и я почувствовал, как волна чистой, необузданной магии Жатвы ударила мне в грудь. Стены заскрипели, а пара свечей взорвалась искрами.       — Ты еще кто такой? Очередной пес ведьм? — прошипела она. Её глаза светились слишком ярко. Девочка была переполнена силой по самые брови, и эта сила медленно её убивала.       — Обижаешь. Я — Кай, и я здесь, чтобы спасти этот город от твоего эффектного, но крайне неуместного самовозгорания, — я сделал шаг ближе, игнорируя то, как под моими подошвами начали дымиться половицы. — Ты же чувствуешь, да? Как она разрывает тебя изнутри. Как шепчут предки. Как хочется просто… БАМ! И чтобы всё закончилось.       Она замерла, и в её взгляде сквозь ярость проступил настоящий, детский испуг.       — Я не могу это контролировать. Она слишком сильная.       — Конечно, не можешь. Ты — стакан, в который пытаются залить океан, — я подошел вплотную. — Но вот в чем фокус: я — бездонная яма. Я могу забрать часть этой дряни. Не всё, я не хочу, чтобы у меня самого началось несварение магии, но ровно столько, чтобы ты снова смогла дышать.       Я протянул руку. Давина смотрела на мою ладонь так, будто это была гремучая змея.       — Зачем тебе помогать мне? — подозрительно спросила она.       — Во-первых, если ты взорвешься, мой любимый бар в Квартале разлетится на атомы, а там подают отличный бурбон. Во-вторых, — я на секунду стал серьезным, что со мной бывает крайне редко, — я знаю, каково это, когда семья и «предки» превращают твою жизнь в ад ради своих великих целей. Мы с тобой в одной лодке, малявка.       Она медленно, очень осторожно коснулась моей руки. В ту же секунду меня прошибло током мощностью в миллион вольт. Магия Жатвы хлынула в меня черным, тягучим потоком. Это было больно? Да. Это было экстазом? О, еще каким.       Давина ахнула, её колени подогнулись, и я подхватил её, продолжая впитывать излишки силы. Золотое свечение в её глазах стало тускнеть, а безумная вибрация воздуха в комнате утихла.       — Тише, тише… дыши, — прошептал я, чувствуя, как под моей кожей перекатываются чужие заклинания. — Видишь? Мир не рухнул.       Через пару минут она отстранилась, тяжело дыша, и впервые посмотрела на меня не как на врага, а с каким-то странным любопытством.       — Ты… ты забрал её. И ты не умер.       — Я вообще парень живучий, — я вытер капельку крови из-под носа и снова принял свой привычный беззаботный вид. — Ну что, малявка, теперь, когда мы закончили с сеансом экзорцизма, может, расскажешь мне, где тут поблизости можно достать нормальный бургер? А то от спасения мира у меня всегда разыгрывается аппетит.       Давина резко отшатнулась, её спина ударилась о книжный стеллаж, заставив старые фолианты жалобно дрогнуть.       Облегчение, которое она почувствовала секунду назад, сменилось ледяным уколом вины.       — О боже… что я сделала? — прошептала она, глядя на свои ладони так, будто на них была кровь. — Марсель… он сказал никого не впускать. Он сказал, что только он может меня защитить. А я… я позволила тебе, какому-то чужаку, забрать силу предков! Я предала его, да?       Она начала лихорадочно мерить шагами тесный чердак, заламывая пальцы. Паника накрывала её с головой, вытесняя здравый смысл.       — Он разозлится. Весь город узнает. Ведьмы почувствуют, что сила убыла. Марсель решит, что я в заговоре с тобой… или с теми, кто тебя прислал!       Я, который в этот момент прислонился к косяку и с явным удовольствием рассматривал свои ногти, наслаждаясь послевкусием поглощенной магии, тяжело и очень громко вздохнул. Моё лицо выражало крайнюю степень дегустации человеческой драмы, которая мне уже порядком надоела.       — Так, стоп. Снимаем корону мученицы, Давина, она тебе не по размеру, — я лениво оттолкнулся от стены и подошел к ней, бесцеремонно преграждая путь. — Послушай меня внимательно, потому что я не из тех парней, которые носят с собой платочки и вытирают чужие сопли. У меня на это аллергия.       Я схватил её за плечи, заставляя замереть и посмотреть мне в глаза.       — Если тебе так нравится сидеть в этой пыльной конуре, ждать, пока твои «предки» поджарят тебя изнутри, и молиться на Марселя, который держит тебя здесь как секретное оружие в шкафу — валяй. Оставайся. Я уйду, доем свою лакрицу и забуду о твоем существовании через пять минут. Будешь и дальше играть в «верную подданную» своего короля-вампира.       Давина всхлипнула, но я только сузил глаза, не давая ей вставить ни слова.       — Но есть вариант «Б». Вариант для тех, у кого в голове чуть больше серого вещества. Ты уходишь со мной прямо сейчас. Я отвезу тебя в одно богом забытое, но очень уютное местечко под названием Мистик-Фолс. Там ты закончишь школу, будешь ходить на танцы, покупать дурацкие латте и жаловаться на домашку по алгебре. Никаких алтарей, никаких жатв и никакого Марселя. Ты будешь просто девчонкой, которую он в жизни там не найдет, потому что в том городе и без него хватает сверхъестественного винегрета. А когда получишь диплом — иди на все четыре стороны.       Я отпустил её плечи и сделал шаг назад, засунув руки в карманы.       — Выбирай, чудо-ребенок. Либо ты остаешься здесь и ждешь, пока тебя принесут в жертву ради «общего блага», либо выбираешь нормальную жизнь. Но решай быстро, у меня во Флоренции «мамочка» ждет отчета, а я очень не люблю заставлять дам ждать.       Давина посмотрела на окно, за которым шумел Квартал — её золотая клетка. Потом на меня, который выглядел как самый ненадежный человек во вселенной, но при этом предлагал ей то, о чем она боялась даже мечтать: свободу.       — В Мистик-Фолс есть школа? — тихо спросила она, вытирая слезы рукавом.       — И даже очень неплохая, если не считать того, что её периодически пытаются сжечь, — Кай широко улыбнулся. — Ну что, пакуем чемоданы или продолжаем истерику?       — Мне нужно подумать.       Я поднял руки вверх, имитируя жест полной капитуляции, хотя внутри меня так и подмывало закатить глаза до самого затылка.       — О, конечно! «Подумать». Обожаю это слово. Обычно оно означает, что ты собираешься проплакать всю ночь в подушку, взвешивая все «за» и «против», которых на самом деле не существует, — я одарил её своей самой фальшивой и при этом самой ослепительной улыбкой. — Окей, чудо-ребенок. Твой чердак — твои правила.       Я развернулся к выходу, но у самого порога замер и обернулся через плечо. Веселье из моего голоса испарилось, уступив место ледяному безразличию.       — Но давай договоримся на берегу: я приду завтра в это же время. Если тебя здесь не будет, если тебя украдут ведьмы, запрут вампиры или ты решишь совершить торжественное самосожжение во имя Марселя — мне будет глубоко и искренне плевать. Я развернусь, куплю себе билет первым классом до Европы и пойду пить вино с Калли на фоне фонтанов. У меня нет синдрома спасателя, Давина. Я предлагаю выход только один раз.       Я подмигнул ей напоследок и скрылся в темноте лестничного пролета, насвистывая какой-то привязчивый поп-хит. У девчонки было меньше суток, чтобы понять: святых в этом городе нет, зато есть один очень обаятельный парень, готовый вывезти её из этого ада.

***

      От лица Давины       Когда шаги Кая затихли, я обессиленно опустилась на кровать. На чердаке стало непривычно... тихо.       Впервые за долгое время в моей голове не было этого бесконечного, сводящего с ума гула. Предки больше не кричали, их ярость не пульсировала в моих венах раскаленным свинцом. Я вдохнула полной грудью и не почувствовала боли. Легкость.       Настоящая, почти забытая легкость, от которой кружилась голова. Кай — эгоистичный, странный и пугающий — сделал за пять минут то, что не удавалось никому. Он просто забрал эту тьму.       Я посмотрела на дверь. Где-то там был Марсель. Мой спаситель. Человек, который вытащил меня из-под ножа на той бойне, которую они назвали Жатвой. Я любила его как отца, и мысль о том, чтобы просто сбежать, не сказав ни слова, ощущалась как нож в спину. Он рисковал всем ради меня. Он строил свое королевство на моей силе...       И в этот момент по моей коже пробежал мороз. «На моей силе».       Я закрыла глаза, вспоминая лица других ведьм. Старейшины, которые улыбались мне, пока вели на убой. Им было плевать на меня. Они хотели использовать мою смерть, чтобы подпитать свою магию. А теперь Марсель использует мою жизнь, чтобы удерживать власть над городом.       Кай предложил мне школу. Школу, дурацкое латте и возможность быть никем.       Я подошла к окну и посмотрела на ночной Квартал. Если завтра Жатва не завершится, другие ведьмы могут никогда не вернуть свою силу. Но почему я должна об этом заботиться? Они не оплакивали меня, когда я лежала на алтаре.       Чувство вины перед Марселем всё еще кололо где-то под сердцем, но ощущение свободы в пустых от магии руках было куда сильнее. Я не хотела быть оружием.       Я хотела быть Давиной.       И если для этого нужно было довериться самому подозрительному парню во вселенной и бросить всё, что я знала... что ж, возможно, это была справедливая цена.       Дверь на чердак открылась со знакомым тихим скрипом. Марсель вошел, как всегда, уверенно, с той самой мягкой улыбкой, которая была для меня единственным якорем в океане хаоса. В руках он держал пакет с моим любимым печеньем — маленькое подношение своей «секретной королеве».       — Привет, Ди. Выглядишь... — он замолчал, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Не знаю. Ты какая-то другая сегодня. Слишком спокойная.       Марсель подошел ближе, и Давина замерла, боясь, что он услышит тишину в её венах. Он был опытным воином и королем, он чувствовал малейшие колебания атмосферы в Квартале.       — Что-то случилось? Я чувствую, что воздух здесь больше не вибрирует так, будто сейчас случится землетрясение. Ты в порядке?       Я заставила себя улыбнуться — мягко, почти убедительно.       — Это всё твоя паранойя, Марсель. Город давит на тебя. Наверное, я просто наконец-то выспалась. Магия... она немного утихла, дала мне передышку.       Марсель прищурился, явно не до конца веря, но очень желая верить, что его «маленькой ведьме» стало лучше. Он подошел и осторожно присел на край кровати.       — Наверное, ты права. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, Ди. Помнишь? Мы против всего мира.       Я почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она посмотрела на него, запоминая каждую черточку его лица, каждую морщинку у глаз. Этот человек был её светом в самый темный час. Он был тем, кто подарил ей жизнь, когда другие требовали её смерти.       — Спасибо тебе, Марсель, — тихо сказала она. — За всё. Ты был самым ярким светом в моей жизни, когда вокруг была только тьма. Что бы ни случилось... знай, что я никогда этого не забуду.       Марсель озадаченно приподнял бровь, в его глазах промелькнуло непонимание.       — Эй, к чему такие серьезные речи? Звучит так, будто ты собираешься на войну. Мы же просто сидим на чердаке.       — Просто... захотелось сказать, — она быстро отвела взгляд, чтобы он не увидел в её глазах правду. — Иди, тебе нужно управлять городом. Доброй ночи, Марсель.       Он на мгновение задержался, словно инстинкт подсказывал ему, что в этой комнате только что произошло нечто бесповоротное. Но потом он лишь тепло улыбнулся, подошел и нежно поцеловал её в лоб, как делал много раз до этого.       — Доброй ночи, Ди. Завтра принесу тебе что-нибудь посерьезнее печенья.       Когда звук его шагов окончательно затих на лестнице, Давина разрыдалась, закрыв лицо руками. Это не было предательством — по крайней мере, она пыталась в это верить. Это был побег ради выживания.       Она встала и начала собирать свой рюкзак. Только самое необходимое: старый медальон, пара любимых свитеров и тетрадь с рисунками. Она твердо решила. Она уедет из этого проклятого города, где магия была валютой, а жизни — разменной монетой. Она поедет в этот Мистик-Фолс, о котором говорил Кай. Она закончит школу, узнает, каково это — ходить на свидания и не бояться, что твои предки сожгут тебя за это.       «Я вернусь», — пообещала она пустому чердаку. — «Когда я повзрослею, когда я перестану быть оружием и стану человеком. Я найду тебя, Марсель, и попрошу прощения за то, что ушла вот так. Но сейчас... сейчас я должна спасти себя сама».       Она села на кровать, сжимая в руках рюкзак, и стала ждать рассвета. Завтра Кай Паркер придет за ней, и Давина Клэр навсегда исчезнет из Нового Орлеана, чтобы наконец-то начать жить.

***

      Утро в Квартале выдалось душным, пропитанным запахом кофе и старой магии, но на чердаке церкви время словно замерло. Кай появился ровно в назначенную минуту — небрежный, в своей неизменной кожанке, с таким видом, будто он просто зашел зайти за сдачей в ближайший магазин.       — Ну что, чудо-ребенок? — он прислонился к дверному косяку, с любопытством разглядывая Давину и её небольшой рюкзак. — Вижу, здравый смысл победил тягу к пыльным фолиантам и вампирскому деспотизму. Пять баллов Гриффиндору.       Давина стояла посреди комнаты, не в силах сдвинуться с места. Она бросала прощальный взгляд на мольберт, на свечи, на окно, из которого видела только крыши своей «золотой клетки». Её ноги словно налились свинцом.       — Я... я всё еще не уверена, что это правильно, — прошептала она, и в её голосе дрожали слезы. — Он будет меня искать. Он с ума сойдет.       — Ой, да брось. Погрустит, сожжет пару кварталов для приличия и найдет себе новое хобби. Может, начнет вязать? — Кай подошел ближе и бесцеремонно подхватил её рюкзак. — Давай, Давина. Вперед. Там, за пределами этой луизианской свалки, есть мир, где люди не умирают на алтарях. Шевели поршнями, пока я не передумал быть твоим бесплатным такси.       Она сделала первый шаг, чувствуя, как сердце предательски сжимается, но Кай уже тащил её к выходу. Он был непривычно бодр и даже как-то... подозрительно весел.       — Ты не представляешь, как я хочу свалить отсюда, — болтал он, пока они спускались по задней лестнице. — Здесь слишком много сырости, джаза и людей с клыками. Я соскучился по Елене. У неё такой взгляд, когда я говорю какую-нибудь глупость... Смесь обожания и желания придушить меня подушкой. Очаровательно.       Оказалось, что Паркер был готов к побегу уже давно. Его потрёпанный, но всё ещё мощный автомобиль стоял в паре кварталов, заранее забитый его вещами — пачками комиксов, запасом лакрицы и какими-то странными артефактами, которые он успел «одолжить» у местных.       — Прыгай внутрь, малявка. Мы пересечем границу штата раньше, чем Марсель поймет, что его главный козырь сбежал с самым харизматичным злодеем в истории, — Кай запрыгнул на водительское сиденье и с наслаждением ударил по рулю.       Машина с ревом рванула с места. Давина прильнула к стеклу, провожая взглядом знакомые улицы Французского квартала. В груди всё еще ныло, но с каждым километром, отдалявшим их от Нового Орлеана, тяжесть, которую она несла всю жизнь, становилась всё меньше.       — Эй, не кисни! — Кай включил радио на полную мощность, и из динамиков заорала какая-то попсовая песня 90-х. — В Мистик-Фолс сейчас как раз сезон кофе с корицей. И, клянусь, если ты хоть раз заикнешься про ведьм или предков, я высажу тебя на ближайшей заправке. Мы едем жить, Давина Клэр! Обычной, скучной, прекрасной жизнью.       Он подмигнул ей, и Давина впервые за утро слабо улыбнулась. Она уезжала в неизвестность, под опекой социопата с манией величия, но почему-то именно сейчас она чувствовала, что это — начало её настоящего счастья.

***

      Флоренция в это утро была невыносимо прекрасной, но я видела её исключительно через призму фаянса в ванной комнате. Меня полоскало так, будто я была обычной смертной девчонкой, перебравшей дешевого текилы на вечеринке, а не Первородным еретиком, в чьих жилах текла магия и древняя кровь.       Это было физически невозможно.       Вампиров не мутит. У нас не бывает пищевых отравлений или гриппа. Но вот я здесь — сижу на холодном полу, вцепившись в края унитаза, и чувствую, как очередная волна тошноты подкатывает к горлу. Уже неделю я просыпаюсь от этого липкого чувства, и с каждым днем оно становится всё навязчивее.       Дрожащей рукой я потянулась к тумбе и схватила телефон. Нужно было отвлечься. Виброзвонок — Кай.       — Я тебе два дня не могла дозвониться, а ты решил объявиться, когда я буквально выворачиваюсь наизнанку? — прохрипела я в трубку, прислонившись затылком к прохладной стене.       — О, мамуля, звуки на фоне просто божественные. Ты там что, решила устроить соревнование с фонтанами Треви? — голос Кая так и сочился самодовольством. — У меня новости. Я вывез чудо-ребенка из этого болота под названием Новый Орлеан. Мы в Мистик-Фолс. Под моей чуткой, почти отцовской опекой. Завтра идем выбирать тетрадки с котятами, она идет в школу.       Я на мгновение забыла о тошноте, ошарашенно уставившись в стену.       — Кай... я не давала таких распоряжений. Мы договаривались только на помощь с силой! Ты понимаешь, что Марсель перевернет всю страну, чтобы её найти?       — Слушай, я знаю тебя лучше, чем ты сама, — легкомысленно бросил он. — Ты бы всё равно через неделю прислала мне смс в духе: «Ой, Кай, спаси бедную девочку, ей там плохо». Чтобы не ездить за ней дважды, я решил сработать на опережение. Экономия времени, Калли. Правда, Давина смотрит на меня так, будто я собираюсь съесть её завтрак вместе с ней, но она это переживет. Жить в доме с Финном, Колом, Беккой и Энзо — это тебе не в церкви на чердаке прятаться. Там весело, хоть ей и непривычно.       Я прикрыла глаза, чувствуя, как внутри снова всё сжимается.       — Ты сумасшедший, Паркер... Ладно, с Давиной разберемся позже. Кай, послушай... — я запнулась, не зная, как это сформулировать. — Почему еретиков может мутить?       На том конце провода воцарилась тишина. Такая долгая, что я проверила, не оборвался ли звонок.       — В смысле «мутить»? — голос Кая мгновенно лишился своей привычной иронии. — Калли, мы мертвы. Наша пищеварительная система работает только на перекачку крови и дорогого виски. Нас не может тошнить. Это... это биологический нонсенс.       — Но меня рвет! — я почти сорвалась на крик, чувствуя новую волну спазмов. — Уже неделю, каждое утро. И я не понимаю, что со мной происходит.       — Черт... — Кай звучал по-настоящему озадаченно, почти испуганно. — Я никогда о таком не слышал. Слушай, я... я попробую найти информацию. Посмотрю в гримуарах, может, что-то есть про побочные эффекты еретизма или...       Звонок внезапно прервался — видимо, в Мистик-Фолс снова барахлила связь, или Кай в панике выронил телефон. Я уронила голову на руки. Тошнота не уходила. В голове крутилась только одна мысль: если вампиры не могут болеть, то что, черт возьми, заставляет мой организм так отчаянно бунтовать?       Где-то в глубине дома послышались шаги Клауса. Я быстро смыла воду и попыталась привести себя в порядок. Ему об этом знать пока точно не стоило.       — Калли, любовь моя, ты скоро? Кофе остывает! — голос Клауса донесся из кухни, прерывая мои панические попытки привести лицо в божеский вид.       Я сделала глубокий вдох, глядя на свое бледное отражение.       «Соберись, ты — Первородный еретик. Тебя не может сломить какой-то странный вирус».       Натянув дежурную улыбку, я вышла в столовую.       Там уже вовсю кипела жизнь. Солнечный свет заливал массивный стол, за которым расположились Элайджа и Катерина. Эл, как обычно, листал утреннюю прессу, выглядя безупречно даже в домашней обстановке, а Кэт лениво помешивала ложечкой свой напиток, о чем-то вполголоса с ним переговариваясь.       Клаус стоял у барной стойки. Заметив меня, он просиял и протянул мне чашку.       — Твой любимый, с двойной порцией сливок. Я даже нашел тот самый сорт зерен, который ты оценила на прошлой неделе.       Запах кофе ударил в нос, и на секунду мне показалось, что желудок снова решит устроить революцию. Но я пересилила себя.       «Это просто кофе, Калли. Ты его обожаешь».       Я сделала приличный глоток и… тут же сорвалась с места.       — Кхм! — я едва успела добежать до раковины, выплевывая всё содержимое чашки. Горло обожгло странным, кислым и будто бы металлическим привкусом. — Боже, Ник! Это отвратительно!       Я включила кран, судорожно прополаскивая рот водой.       — Ты проверял сливки? Кажется, они испортились. Или кофе прогорклый… В общем, это невозможно пить.       Клаус, озадаченный моей реакцией, медленно поднес свою чашку к лицу. Он принюхался, сделал глоток и нахмурился, глядя на меня.       — Сливки свежие, любовь моя. Я сам их открыл пять минут назад. И кофе… — он снова принюхался. — Всё как обычно. Тот же аромат, та же обжарка.       — Значит, у меня что-то с рецепторами, — я отмахнулась, стараясь, чтобы голос не дрожал. Быстро вымыв чашку, я подошла к столу и села рядом с Ником, чувствуя на себе внимательные взгляды Элайджи и Кэт.       Клаус приобнял меня за плечи, собираясь что-то сказать, но вдруг замер. Его ноздри едва заметно дрогнули. Он наклонился ближе к моей шее, почти касаясь кожи губами, и глубоко вдохнул.       — Калли… — он нахмурился еще сильнее. — Ты поменяла парфюм?       Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — Что? Нет. Я уже месяц ничем не пользуюсь, ты же знаешь. Мне в последнее время все запахи кажутся слишком резкими.       Никлаус не отстранился.       — Странно. От тебя пахнет по-другому. Не так, как вчера. Запах стал… гуще. Сладким, но с каким-то новым оттенком.       В этот момент в кухне повисла такая тишина, что было слышно, как пылинки танцуют в лучах света. Катерина медленно отставила свою чашку, а Элайджа… Элайджа перестал листать газету. Его взгляд, обычно мягкий, стал пугающе сосредоточенным. Он смотрел прямо на меня, и я видела, как его голова чуть склонилась набок — жест, который он делал, когда пытался уловить самый тихий звук на расстоянии нескольких миль.       Он молчал несколько секунд, которые показались мне вечностью.       — Калли, — голос Элайджи прозвучал непривычно глухо, почти хрипло. — Почему я слышу два сердцебиения, когда смотрю на тебя?       Мир вокруг меня просто перестал существовать. Я почувствовала, как рука Клауса на моем плече окаменела. Кэтрин приоткрыла рот, забыв про свою вечную маску безразличия.       — Что ты сказал? — переспросил Клаус, и в его голосе зазвучала та самая первобытная сила, от которой содрогались города.       — Одно сердцебиение — твоё, — Элайджа медленно встал, не отрывая от меня взгляда. — Быстрое, неровное. А второе… оно совсем крошечное. Едва уловимое. Но оно ритмичное. И оно звучит прямо здесь.       Он указал рукой на мой живот.       Я смотрела на них всех и чувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове всплыли слова Кая: «Биологический нонсенс». Вампиры мертвы. Вампиры не могут…       Но крошечный стук внутри, который я теперь, кажется, начала ощущать сама, говорил об обратном. Это была ошибка сценария, которую не смог бы предсказать даже самый безумный автор.