Глава 20.7. Дорога на север. Одиночество.

Ему нужно было уединение. Отчаянно, срочно, физически необходимо. Подальше от неё. От тепла, всё ещё призрачно обжигавшего колени и руки. От запаха — яблок, леса и чего-то звёздного, что въедалось в сознание. От последнего взгляда и того уничтожающего слова. Мысли требовалось привести в порядок. Вернуть контроль. Заставить ледяные шестерёнки разума вновь вращаться, отсекая всплески этого дикого, нового, всесокрушающего чувства. Кселлос материализовался в полумраке собственного логова. Это не была комната в привычном смысле. Карман реальности — лишённый времени, звуков и ненужных деталей. Каменные стены сливались с таким же полом, образуя геометрически совершенный куб. Воздух — сухой, холодный и стерильный, пахнущий озоном и старым пергаментом. Всё освещал лишь рассеянный синеватый свет, струящийся откуда-то сверху. В центре — массивный каменный стол, заваленный ровными стопками свитков, диаграмм и кристаллов с застывшими внутри голограммами. Рядом — жёсткое, угловатое кресло из тёмного металла и камня, лишённое даже намёка на удобство. Вдоль стен громоздились стеллажи с книгами и груды артефактов: странные механизмы, осколки магических фокусов, запечатанные сосуды с бурлящими субстанциями. Ничего лишнего. Ничего, что не служило бы цели, анализу или хранению знаний. Единственный намёк на что-то, выходящее за рамки утилитарности — окно-иллюзия: за ним клубилась не космическая пыль, а сама бездна, усыпанная холодными, математически правильными точками. Напоминание о масштабе. О вечности. О том, что он — частица чего-то бесконечно большего и холодного. Его место. Его крепость. Его клетка. — Проклятье! — слово вырвалось из самой глубины существа низким, шипящим вихрем ярости, направленной внутрь себя. Одно резкое движение руки по столешнице — и свитки с артефактами бесформенной кучей рассыпались вокруг стола. Пальцы с такой силой сдавили камень, что крошка осыпалась на пол. Что с ним происходит? Вопрос пульсировал в сознании, не находя ответа. За тысячелетия существования доводилось сталкиваться с заговорами, предательствами, силами, способными сокрушать миры. Ничто не заставляло терять контроль. Ничто не проникало так глубоко, под самую основу существа. А она проникла. Развернувшись, тяжело дыша, прошёлся по комнате, прислонился к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь вспомнить, когда между ними это произошло. В таверне, когда она коснулась его своей магией? Слишком просто. Да и он неоднократно прокручивал тот момент в памяти. Её вторжение не было атакой — скорее походило на возвращение домой. В саду, когда внезапно поцеловала? А вот тот поцелуй, пожалуй, можно было счесть нападением. Если бы не сладкий вкус её губ. В песках, когда держал её шею в своей руке и чувствовал, как под кожей пульсирует тёплая, нечеловеческая жизнь. Или ещё раньше, в руинах, когда держал её на руках после спасения от падения и не мог приказать себе отпустить? Или в тот самый первый день в Сейруне, когда она перед бегством обернулась, и он поймал взгляд её нечеловеческих золотистых глаз… Кселлос упёрся затылком в стену и потёр переносицу. Проклятье. Она просто… существовала — и этого хватало, чтобы идеально отлаженный механизм начинал давать сбои. Думал о ней, когда должен был думать о миссии. Ждал её реплик, когда должен был анализировать угрозы. Ловил себя на том, что взгляд ищет её в толпе, слух — её голос, память — её запах. Это было чужеродно. Опасно. Невыносимо притягательно. Медленно прошёлся по комнате, касаясь пальцами холодных камней. Тактильные ощущения возвращали к реальности, но не успокаивали. Её слова всплыли в сознании чётко, как выгравированные на камне: «Ничего такого, чего бы ты сам не хотел». А теперь, в этой стерильной тишине убежища, правда ударила в лицо, как пощёчина. Он хотел. Сознательно тянулся к ней. Не поддавался. Не проигрывал контроль. А именно тянулся. Шаг через ручей, когда мог остаться на месте. Мгновение, когда взял яблоко из её рук, коснувшись пальцев. Секунда, когда не отстранился, а позволил ей лечь к себе на колени. Он выбрал это сам. Мысль — острая, как лезвие, разрушительная, как удар кинжала в незащищённое горло. Единственная, к кому должен был тянуться, кому обязан был принадлежать всем своим существом, — Зеллас. Его Повелительница. Та, чья воля была для него законом, чьи приказы исполнял тысячелетиями, не зная сомнений. А теперь? Каждый раз, когда отвечал на провокации Айи, сокращал дистанцию, позволял себе чувствовать её тепло, её взгляд, её присутствие — предавал эту связь. Предавал ту, кому служил. Мысль была ядовитой, въедливой, отравляющей всё, к чему прикасалась. Но и не тянуться к Айе он не мог. Нет. Не «не мог». Он не хотел ей сопротивляться. Признание вырвалось откуда-то из самой глубины — туда, куда он даже себе боялся заглядывать. Не хотел отталкивать её. Не хотел сбегать. Не хотел, чтобы её руки отпускали его грудь, чтобы голос звал его «монстром», чтобы глаза смотрели с холодной вежливостью. Он хотел сдаться ей в плен. Мысль была безумной. Еретической. Самоубийственной. И от этого — невыносимо сладкой. Хотелось быть связанным с ней. Не цепями подчинения, не магическими узами приказа — а той странной, тёплой, пульсирующей нитью, которую она открыла в его сознании. Хотелось касаться её, когда захочется. Не украдкой, не случайными прикосновениями, которые нужно скрывать от чужих глаз. А просто — протянуть руку и почувствовать тепло под пальцами. В любой момент. Когда пожелает. Без разрешения. Без оправданий. Он хотел чувствовать её. Дыхание, настроение, мысли — не через анализ, не через логические выводы, а так, как чувствовал сейчас: натяжением той самой нити, вибрацией в собственной астральной форме, дрожью, пробегающей по существу, когда она смотрела на него. Он хотел её. Грубо. Честно. Бесповоротно. Не как загадку, которую нужно разгадать. Не как аномалию, которую нужно классифицировать. Не как инструмент, который можно использовать. А как женщину, чьи губы попробовал однажды и теперь сходил с ума от желания попробовать снова. И это желание было предательством. Впервые за полторы тысячи лет он не знал, как поступить. Аналитический ум, всегда находивший решение любой задачи, сейчас молчал. Потому что задача была иррациональна. Её нельзя было разложить на составляющие. Нельзя было решить силой или хитростью. Пойти к Зеллас. Мысль возникла сама собой — отчаянная, почти паническая. Попросить отстранить от миссии. Передать наблюдение кому-то другому. Уйти. Спрятаться. Восстановить дистанцию, прежде чем станет слишком поздно. Он замер, представив этот разговор. «Госпожа, я не могу более выполнять поручение. Это существо… оно влияет на меня. Я теряю контроль». Губы искривились в горькой усмешке. Что бы услышал в ответ? Холодное: «Справляйся»? Или, что хуже, заинтересованное: «Расскажи подробнее»? Зеллас не стала бы отстранять. Скорее усилила бы наблюдение, используя его растерянность как инструмент. Да и мог ли сам этого хотеть? По-настоящему? Провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть собственные сомнения. Нет. Не могу. Мысль об отстранении была кощунственной. Служил верно тысячелетия. Никогда не отступал. Никогда не просил пощады или поблажек. «Предать её волю — значит рискнуть её гневом. Предать свою волю — потерять возможность узнать, каково это — выбирать самому» — её слова из утреннего сада звучали в нём, как набат. А была ли у него когда-нибудь своя воля? Или только приказы Повелителей без права выбора? Глубокий вдох и долгий выдох. Воздух не требовался, но сейчас был катастрофически необходим. Кселлос подошёл к окну-иллюзии, провёл пальцами по холодной поверхности, за которой клубилась бездна. «Что же за дракон связался с этой кинжальной девицей» … «… артистка, смелая, хитрая и рядом с ней древний дракон» — слова Повелительницы всплыли в памяти. Палец остановился на середине стекла. До него вдруг только сейчас дошло. «Рядом с ней», не «Айя рядом с драконом», а наоборот. Почему Госпожа сказала именно так? Какая такая «другая» связь между Айей и Онри? Древним драконом, чей род был уничтожен ещё до войны падения монстров. А если… Если дракон потакал капризам Айи в надежде восстановить с помощью её силы свой род? Это была бы достойная цена. Но тогда зачем Айе Дракон? И почему Зеллас как будто знала про них всё до его отчёта? Он обессиленно прислонился лбом к холодному стеклу. Впервые не понимал, во что ввязался. Эта история с Источником, бесчисленные нападения на Лину, появление Айи и Дракона, его странное влечение к ней. У него не было ответов ни на один вопрос. По словам Айи, ей нужна была сила Прародительницы всего сущего, чтобы узнать ответы на свои вопросы. Значит, мир она уничтожать не собиралась. Зеллас не пыталась остановить Айю, а приказала не мешать ей, наблюдать за тем, что она делает. Что за вопросы были у этой женщины, которые стоили такой цены, как обещание пожизненного контроля Лины Инверст над Гига Слейвом? В будущем это, кстати, могло стать проблемой для расы монстров… Лина импульсивна и взбалмошна, от обладания такой силой можно потерять не только контроль, но и разум… Жаль, что Вальгаав тогда отказался перейти на их сторону, убить Лину тогда означало бы избавиться от проблем в будущем. Он обернулся к столу и разбросанным возле вещам. Непорядок в логове — непорядок в мыслях. Вздохнув, опустился на пол и принялся поднимать разбросанные предметы. Можно было, конечно, щёлкнуть пальцами и восстановить порядок мгновенно, но сейчас любая мелочь в попытке отвлечься от мыслей об Айе приносила облегчение. Вальгаав… мысли о прошлом натолкнули на странную идею. Он замер с книгой в руках. Почему не подумал об этом раньше? Если предложить Айе… перейти на их сторону? Тогда можно будет не таиться по углам, не довольствоваться мимолётными касаниями… Если бы Айя поклялась в верности Зеллас… Он представил эту сцену и рассмеялся от её абсурдности. Айя скорее отгрызёт себе ногу, чем преклонит перед кем-то колено. Жаль. Это бы так упростило всё. Руки снова пришли в движение, механически собирая оставшиеся артефакты с пола и расставляя на столе. Подружка. Он произнёс это чужое, такое людское слово мысленно, пробуя на вкус. Чужеродное. Неуклюжее. Слишком тёплое и домашнее для такого, как он. И всё же… почему оно задело? Почему оставило след, который не исчезал? Потому что вдруг понял: если бы выбирал. Если бы, вопреки всей своей природе, мог выбрать для себя… он выбрал бы её. Эту розоволосую аномалию, которая смеялась над ним, провоцировала, укладывалась на колени с видом королевы, ревновала к прошлому, которого даже не знала, и называла «занудой» так, что это звучало почти как ласка. Он выбрал бы Айю. Закончив с расстановкой вещей, вернул столу его стерильную, выверенную геометрию. Каждый свиток занял своё место. Каждый артефакт — свою ячейку. Порядок был восстановлен. Почти. Кселлос медленно обошёл комнату, касаясь пальцами холодных стен. Шаг. Ещё шаг. Тишина давила, но не успокаивала. В этой стерильной пустоте мысли, лишённые внешних раздражителей, сворачивали на единственную дорогу, которая вела к ней. Что она будет делать после ритуала? Вопрос возник сам собой, въедливый, как заноза. Если между ней и драконом действительно договорённость — восстановление его рода, возвращение утраченной силы, — она вернётся к нему. Исполнит обещанное. Уйдёт. Исчезнет из его жизни так же внезапно, как появилась. А если между ними и правда что-то другое? Если он ошибся, и циничный ум, привыкший видеть во всём расчёт, на этот раз промахнулся? Онри не просто терпит её капризы. Он сходит от них с ума. Стиснув зубы, пролетает пять суток туда, пять — обратно, чтобы она могла «вдохнуть воздух», который ей не понравился. Отправляет свою ворону следить за ней не потому, что не доверяет, а потому что боится потерять из виду. Ревнует так, что готов испепелить мир. «Любовь». Он выплюнул это слово в пустоту логова, и оно прозвучало глухо, как камень, упавший в бездну. Поморщился. Слишком пафосно. Слишком человечески. А если дракон действительно просто любит её? Настолько, что готов исполнять любой каприз, даже ценой собственной гордости и жизни? Раньше он посмеялся бы над такой мыслью. Над древним, гордым драконом, который унижается перед женщиной, носит её по свету, терпит её выходки и возвращается, когда она говорит «хочу домой». Смешно. Унизительно. Недостойно. Но сейчас… Сейчас слишком хорошо понимал это чувство. Слишком остро, слишком болезненно, до зубовного скрежета. Он тоже хотел эту розоволосую загадку. Хотел так, что внутри всё горело. Себе. Целиком. Без остатка. Чтобы смотрела только на него, говорила только с ним, улыбалась только ему. А если она не вернётся к дракону? Если, получив свои ответы, останется ни с кем? Свободная. Ничейная. Мог ли он предложить ей своё логово в качестве… временного места пребывания? Он замер, поражённый собственной мыслью. Затем медленно обвёл комнату придирчивым взглядом, пытаясь представить её здесь. Среди холодных камней, стерильного воздуха, геометрически правильных линий. Где нет места ничему живому, тёплому, нерациональному. И абсолютно непригодное для жизни существа, которое нуждалось в тепле, движении, цветах и солнечном свете. Которое танцевало босиком по мокрой траве и ело яблоки, сидя на камне, и пело песни, заставлявшие замирать целые площади. Что она будет делать здесь? Свитки? Диаграммы? Артефакты, каждый из которых был инструментом, а не украшением? Заскучает через час. Или через минуту. Назовёт его занудой — в который раз — и уйдёт, даже не оглянувшись. Кселлос щёлкнул пальцами. На каменном полу, прямо в центре комнаты, материализовался тёмно-фиолетовый ковёр. Мягкий, ворсистый, с причудливым, почти живым узором, переливавшимся в синеватом свете. Он уставился на него. Ковёр выглядел… неуместно. Чуждо. Нелепо. Что он делает? Рассыпает перед ней дары, как брачный павлин? Жалко. Недостойно. Глупо. Но пальцы уже щёлкнули снова. В дальнем углу, там, где стены сходились в идеально прямой угол, возникла кровать. Массивная, с резными ножками из тёмного дерева, которых здесь никогда не было. Тёмно-синий бархат постельного белья переливался золотистыми росчерками — они двигались, как живые, повторяя причудливый узор, похожий на крылья бабочки или на отблески далёкой звезды. Высокие подушки. Лёгкий, почти невесомый балдахин, струящийся серебристой дымкой. Затем медленно перевёл взгляд с кровати на свои пальцы, потом снова на кровать. Серьёзно? У него настолько поехала крыша, что он собрался сооружать из своего логова… гнездо? Для розоволосой пташки, которая, возможно, даже не захочет в него залететь? Он разразился смехом. Не тем тихим, язвительным смешком, которым обычно сопровождал свои комментарии. А почти истеричным — хриплым, рваным, вырывающимся откуда-то из глубины, где веками было лишь холодное молчание. Смеялся над собой. Над этим ковром. Над этой кроватью. Над тем, как низко пал древний монстр, слуга тьмы, совершенный разум. Смеялся, и в этом смехе была вся горечь осознания: он не просто хотел её. Он готов был перестроить свой мир под неё. Буквально. Когда смех стих, в логове воцарилась тишина — густая, почти осязаемая. Кселлос стоял посреди комнаты, на этом нелепом, мягком ковре, и смотрел на кровать, которая маячила в углу тёплым, чуждым пятном. Подошёл к ней, провёл рукой по бархату — ткань была мягкой, почти ласковой под пальцами, привыкшими к камню и металлу. Золотистые росчерки на мгновение вспыхнули ярче, будто приветствуя прикосновение. Стоило признать: это было красиво. Горькая усмешка тронула губы. Пора было возвращаться. Их миссия ещё далеко не закончена, у него есть приказ… Хотя кого он пытался обмануть? Сейчас он скорее был рад этому приказу — это хоть как-то оправдывало желание вернуться и быть поближе к ней. Окинув комнату напоследок ещё раз взглядом — кровать и ковёр… пусть пока остаются, уберёт в следующий раз как-нибудь, — его фигура дрогнула и растворилась в воздухе. А два новых, чужих этому месту предмета так и остались сиротливо стоять в ожидании гостьи, которая, вероятно, никогда не придёт.