Глава 1. Где начинается тишина

«Вести себя достойно» — значит молчать, когда хочется кричать."

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Сеул медленно просыпался в мутной утренней дымке. Сквозь панорамные окна квартиры в Каннам-гуосторожно вползал свет, растекаясь по мраморному полу и холодной белой поверхности стола. Завтрак уже ждал: идеально нарезанные фрукты, тосты без единой крошки, маленькая фарфоровая чашка с чаем, от которого поднимался тонкий пар. Всё выглядело так, будто это приготовили не для еды, а для фотографии в семейном журнале о «правильной жизни». Юна сидела напротив, не притрагиваясь к тарелке. Только медленно провела пальцем по краю, а потом чуть сдвинула вилку. Серебро тихо царапнуло поверхность стола, и ровная линия приборов сразу стала чуть неправильной. Настолько незначительно, что никто, кроме неё, не заметил бы. Но именно такие вещи почему-то приносили ей почти детское удовлетворение: маленький саботаж с утра пораньше — великое восстание Пак Юны против идеально сервированного завтрака. Она потянулась к чашке, сделала глоток чая и тут же поморщилась. Слишком цветочный. Ей сейчас хотелось обычного горького кофе из автомата возле университета и чего-нибудь горячего на ходу, завернутого в бумагу. Чего-то настоящего, что не подают на белом фарфоре. Но это утро, как и сотни до него, снова было не про неё. Костюм, оставленный вечером помощницей матери, говорил громче, чем она сама. Мягкий оттенок пыльной розы выглядел слишком «подходящим». Жакет с прямыми плечами собирал фигуру в нужную форму, будто без него она могла рассыпаться на что-то менее удобное для чужих глаз. Под тонкой шёлковой блузой сердце билось быстрее обычного, а узкая юбка с аккуратным разрезом сковывала шаг, напоминая о себе каждый раз, когда она двигалась. Даже, идеально блестящие в утреннем свету, лакированные туфли требовали держать спину ровнее. Юна провела ладонью по ткани жакета, разглаживая несуществующую складку, и на секунду задержала пальцы на талии. Проверка. Всё ли ещё держится. Всё ли ещё выглядит так, как должно. Она опустила взгляд на свои руки и медленно сжала пальцы. Ногти слегка впились в ладонь, чтобы почувствовать хоть что-то настоящее сквозь этот идеально выглаженный утренний спектакль. Ошибок она давно не боялась. Ошибки исправляют, переписывают, прячут за правильными словами и хорошими оценками. Хуже было другое. Тот короткий взгляд после, пауза за столом, тишина, в которой никто ничего не говорит, но становится абсолютно ясно: ты снова оказалась недостаточно хорошей для их версии тебя. И самое неприятное — Юна уже не всегда понимала, где заканчивается эта версия и начинается она сама. На другом конце стола отец листал новости на планшете. Экран отражался в его очках холодными вспышками, пальцы двигались коротко и точно. Мать сидела рядом, уже собранная так, будто день длится несколько часов. Светлый жакет, жемчужные серьги, идеально уложенные волосы. Даже чашку она держала с той аккуратностью, от которой у Юны иногда начинало сводить зубы. — Ты вчера поздно вернулась, — произнесла мать спокойно, не поднимая взгляда. Не вопрос, просто отметка. Юна поставила чашку обратно на блюдце. — Работа над проектом затянулась. — Мм. — отец удовлетворённо кивнул и вернулся к новостям, будто этого ответа было достаточно. Хотя для него всегда было достаточно, пока всё выглядело стабильно. — Настоящая художница должна производить впечатление ещё до того, как её работы начнут это делать, — в очередной раз сказала мать. Кажется, она любит напоминать об этом каждое утро, или, хотя бы, через утро? И, эта фраза засела в памяти намертво. Как песня из рекламы, которую ненавидишь, но всё равно помнишь спустя годы. Иногда слова всплывали сами: пока она застёгивала серьги, поправляла рукав или сидела на очередном мероприятии среди людей, пахнущих дорогим парфюмом и одобрением. Она училась на факультете искусств. И, наверное, это было единственное место, где ей иногда удавалось дышать не вполсилы. В корпусе всегда пахло одинаково: краской, пылью от гипсовых фигур, растворителем и дешёвым кофе из автомата на первом этаже. Запах въедался в одежду, в волосы, в пальцы, и Юне это нравилось куда больше ароматов дорогих свечей в гостиной их квартиры. Там никто не ждал от неё идеальной улыбки за столом. Работа в одиночестве быстро стала привычкой. Даже не привычкой — необходимостью. Перед холстом всё было проще: не нужно угадывать правильную интонацию, следить за выражением лица или думать, достаточно ли спокойно ты выглядишь со стороны. Она могла часами стоять перед мольбертом, пока линия наконец не переставала раздражать глаз, пока цвет не начинал дышать правильно, пока внутри не становилось хоть немного тише. Иногда она уходила из мастерской с испачканными углём пальцами, затёкшей шеей и ощущением, будто только что пережила драку сама с собой. И почему-то именно в такие дни ей становилось легче. Её работы замечали. Выставки, университетские проекты, похвала преподавателей, аккуратные формулировки вроде «интересная глубина» или «очень зрелое чувство пространства». Всё складывалось правильно. Люди смотрели на готовую картину и видели талантливую студентку с хорошими перспективами. Никто не видел ночи перед дедлайнами, испорченные холсты, раздражение от собственного отражения в тёмном окне мастерской или моменты, когда она просто сидела на полу среди красок, потому что руки внезапно переставали слушаться. Для остальных это было искусство. Для неё — способ удержать себя в одной форме. Юна медленно поставила чашку на блюдце, когда мать снова заговорила: — Сегодня первое собрание с актёрским факультетом. — Тон был таким будничным, словно речь шла о доставке цветов. — Отличная возможность показать себя. Там будет Ким Ин Су. В своё время он дружил с твоим отцом. Юна не сразу ответила, только сильнее сжала ручку чашки. Тонкий фарфор едва слышно скрипнул под пальцами, и она тут же ослабила хватку, будто даже этот звук был чем-то лишним за их идеально тихим завтраком. Конечно, не просто студенческий проект. Очередная возможность «показать себя». Она уже знала, о чём речь. В университете это так активно обсуждали последние недели перед каникулами, будто речь шла не о постановке, а о дебюте на национальном телевидении. По традиции актёрский факультет объединяли с факультетом искусств: в прошлом году студенты-актёры писали сценарии для мюзикла, а теперь лучший из них должны были поставить с полноценной сценографией, костюмами и приглашёнными гостями. Преподаватели называли это «шансом для молодых талантов». Студенты между собой — ярмаркой нервных срывов. Потому что на таких мероприятиях всегда сидели люди, которые смотрели не спектакль. Они выбирали будущие фамилии для стажировок, фондов, выставок и агентств. Витрина будущих идеальных карьер. Юна отвела взгляд к окну и провела большим пальцем по тёплому боку чашки. Ей уже заранее хотелось домой. Хотя день ещё даже не начался. Их курс отвечал за всё, что останется вокруг актёров и при этом будет держать на себе половину впечатления: пространство сцены, свет, ткани, декорации, цвет, ощущение, которое зритель унесёт с собой после финальной сцены. В первом семестре ждут бесконечные защиты концепций, черновики, комиссии и оценки. Во втором — сама постановка, где актёры выйдут под свет софитов, а их работа растворится где-то за кадром, останется в движении теней по полу, в складках костюмов, в том, как зал вдруг замолчит в нужный момент. На факультете все делали вид, что относятся к этому спокойно. Никто не относился. Потому что это был не просто университетский проект. Это была маленькая репетиция взрослой жизни, где тебя впервые смотрят не как студента, а как человека, которого либо запомнят, либо нет. А когда у тебя фамилия Пак, помнить твою ошибку почему-то готовы куда дольше, чем успех. Юна это слишком хорошо понимала. Ещё упоминание отца всегда оседало внутри чем-то тяжёлым. Будто спину автоматически приходится держать ровнее. Она подняла взгляд на мать. Спокойное лицо, идеально уложенные волосы, мягкий утренний свет на жемчужной серёжке. Всё безупречно. И за этим спокойствием Юна слишком хорошо слышала другое: не подведи. — Ты ведь понимаешь, насколько это важно? — мягко спросила мать, поправляя салфетку возле тарелки. Юна кивнула. Конечно понимает. Ей об этом напоминают примерно с детства. — Я просто не хочу, чтобы ты тратила время на… неподходящих людей в команде, — продолжила мать так же ровно. — На творческих факультетах бывают разные студенты. Вот оно. Юна усмехнулась про себя. Вежливая версия фразы «следи, с кем тебя видят». — Нас распределят преподаватели, — спокойно ответила она. — Не думаю, что у меня будет большой выбор. Мать посмотрела на неё поверх чашки. Взгляд был мягким, но слишком внимательным. — Выбор есть всегда, Юна. Отец, всё это время молчавший, коротко добавил: — Просто помни, что люди будут связывать твою работу с нашим именем. Этого достаточно. Юна медленно кивнула ещё раз. «Достаточно». Забавно, как часто в этой семье этим словом заканчивали разговоры, после которых хотелось выйти из комнаты и долго стоять где-нибудь на холодном воздухе. Она наконец сделала глоток остывшего чая. Отец наконец отложил планшет на стол. Тонкий звук соприкосновения стекла с мрамором прозвучал неожиданно громко. — Сегодня ужин у председателя Ли, — произнёс он спокойно. — Постарайся не задерживаться после занятий. Юна кивнула раньше, чем успела подумать. Конечно, потому что её расписание давно принадлежало не только ей. Мать скользнула по ней внимательным цепким взглядом. — И убери волосы назад. Так ты выглядишь взрослее. Юна машинально коснулась прядей у шеи. Внутри что-то дёрнулось, но лицо осталось спокойным. — Хорошо. — Она ненавидела это своё «хорошо». Оно вылетало слишком быстро. Раньше мыслей. Раньше желания возразить. За окном город окончательно проснулся. Где-то внизу сигналило такси, по тротуару спешили люди с пластиковыми стаканами кофе, и на секунду Юна поймала себя на странной мысли: кому-то сейчас можно просто выйти из дома в растянутом худи и не думать, достаточно ли взросло он выглядит. Смешно. Роскошь, о которой в этой квартире даже не подумают.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Актёрский корпус резко отличался от того, к чему привыкла Юна. Это чувствовалось ещё до того, как она успела открыть нужную аудиторию. Здесь никто не пытался сделать вид, что существует тишина. Смех свободно катился по коридорам, цеплялся за стены, врезался в разговоры и не извинялся за громкость. Кто-то прямо посреди прохода репетировал сцену, эмоционально размахивая руками так, что люди были вынуждены обходить его по дуге. Парень в растянутой серой толстовке стоял у окна босиком и читал монолог, уткнувшись лбом в стекло. Чуть дальше двое студентов спорили с преподавателем о том, «как правильно плакать в пятой сцене», перебивая друг друга и не особенно переживая из-за чужого раздражения. Юна автоматически посторонилась, когда мимо неё пробежала девушка в длинной юбке и с растрёпанным пучком, прижимая к груди стопку сценариев. Несколько листов выскользнули и веером разлетелись по полу. — Айщ, серьёзно?.. — выдохнула девушка себе под нос, тут же присаживаясь собирать бумаги. Юна машинально наклонилась помочь. Пальцы коснулись листа, исписанного пометками красной ручкой: стрелки, зачёркнутые реплики, заметка на полях «слишком фальшиво, убери». Никто здесь будто не пытался выглядеть собранным. И почему-то именно это цепляло сильнее всего. — Спасибо, — быстро бросила девушка, уже поднимаясь обратно на ноги. — Если увидишь парня с длинными волосами и лицом человека, которого помотала жизнь, передай ему, что я его убью. — И, не дожидаясь ответа, снова убежала дальше по коридору. Юна осталась стоять с чужой фразой в голове и неожиданным желанием усмехнуться. Странное место. Слишком шумное, слишком живое, слишком… свободное. Мысль быстро появилась и сразу неприятно царапнула изнутри, будто она позволила себе что-то лишнее. Девушка отвела взгляд к окнам, где утренний свет ложился на потёртый пол длинными полосами. В её корпусе всё выглядело иначе: чище, тише, аккуратнее. Даже беспорядок там был контролируемым. Здесь же на стенах висели криво приклеенные афиши старых постановок, возле автоматов с кофе стояли коробки с реквизитом, а кто-то вообще оставил посреди коридора искусственную голову манекена. И никого это, кажется, не смущало. На факультете искусств ценили другое: точность, контроль, способность держать линию, не выходя за пределы. Там не повышали голос в коридорах и не спорили с преподавателями на глазах у всех. Там учились выглядеть профессионально ещё до того, как действительно становились профессионалами. Юна медленно выпрямилась и поправила ремешок сумки на плече. Под пальцами ткань жакета казалась слишком плотной и правильной для этого места. Она поймала своё отражение в тёмном стекле двери: ровная осанка, идеально уложенные волосы, спокойное лицо. Человек, который явно сюда не вписывается. И всё же она снова и снова невольно замедляла шаг, продолжая смотреть по сторонам. Будто какая-то часть внутри уже зацепилась за этот шум, за чужую небрежность, за людей, которые не выглядели так, словно каждую секунду проходят невидимую проверку. Девушка вошла в зал одной из последних. Актёрский корпус, действительно, жил по каким-то своим законам, которых она не понимала и, если честно, не была уверена, что хочет понимать. Высокие окна пропускали утренний свет, и он растекался по деревянному полу длинными полосами, цеплялся за ножки старых стульев, за складки тёмных кулис, за брошенные у стены рюкзаки. В воздухе смешались запахи пыли, дешёвого американо из автомата и горячего металла софитов. Кто-то слишком громко смеялся почти ей в ухо, где-то справа спорили о финале какого-то спектакля, а девушка в растянутом сером свитере сидела прямо на полу, обложившись сценариями так, будто собиралась здесь жить. Юна на секунду задержалась у входа, машинально поправляя ремешок сумки на плече. Она пыталась уловить хоть какую-то систему в происходящем, но вместо этого видела только хаос, в котором всем вокруг почему-то было комфортно. Никто не сидел нормально, никто не говорил тихо. Один парень вообще лежал поперёк трёх стульев и что-то напевал себе под нос, пока девушка рядом красила ему лицо кисточкой для макияжа. На факультете искусств преподавательница уже бы остановила занятие и посмотрела так, что захотелось бы добровольно написать заявление на отчисление. Пак Юна выдохнула через нос и прошла внутрь. Каблуки коротко стучали по полу. Она выбрала стул ближе к краю, села и аккуратно поставила сумку на колени. Пальцы сами разгладили ткань юбки, хотя складок там не было. Привычка. Всё должно выглядеть так, будто она полностью контролирует ситуацию. Даже когда понятия не имеет, что происходит. Но раствориться в пространстве не получилось. Она сразу это почувствовала. Не потому, что на неё смотрели, наоборот, никому как будто не было до неё дела. Просто рядом с этими людьми её собранность становилась слишком заметной. Как белая рубашка на вечеринке, куда все пришли в растянутых футболках. — Ты не отсюда, да? — Низкий, слегка хриплый, голос прозвучал сбоку. Юна повернула голову. Парень развалился на стуле так, будто сидел здесь не первый год и давно решил, что весь этот зал принадлежит ему. Чёрная футболка, тёмные джинсы, волосы падали на глаза, но он даже не пытался убрать их назад. Локоть лежал на спинке соседнего стула, пальцы лениво крутили ручку. Внешне абсолютно расслабленный, но взгляд был внимательный. Даже слишком внимательный для человека, который говорит таким тоном. — Слишком аккуратная для этого места, — добавил он, скользнув взглядом по её жакету. Юна чуть сдвинула пальцы на коленях, переплетая их между собой. — Пак Юна. Факультет искусств. — Ким Тэхён. Актёрский, — отозвался он и усмехнулся. — Это типа когда ты четыре года учишься притворяться так хорошо, что потом уже не очень понимаешь, где настоящий ты. — Фраза прозвучала как шутка, но взгляд у него при этом не изменился. Он будто специально оставил между словами что-то ещё, проверяя, услышит она или нет. Юна спокойно выдержала эту паузу. Где-то позади снова раздался смех, кто-то уронил папку со сценариями, листы рассыпались по полу, но она всё равно продолжала смотреть на него. — А ты, видимо, из тех, кто говорит громко, чтобы казаться интересным. Тэхён хмыкнул, будто именно такого ответа и ждал. Не обиделся, не начал переигрывать в харизму, как это обычно делали парни, которых осаживали при первой же встрече. Наоборот, чуть качнулся назад на стуле и лениво провёл ладонью по затылку, растрепав и без того небрежно уложенные волосы. — Жестоко, — протянул он с лёгкой улыбкой. — А я ведь даже не успел начать производить впечатление. Юна ничего не ответила, только отвела взгляд в сторону сцены, где кто-то уже спорил о распределении ролей настолько эмоционально, будто речь шла не о студенческой постановке, а минимум о национальной премии. Парень, который до этого лежал на трёх стульях, уже стоял на одном из них и размахивал руками, доказывая, что «герой должен страдать физически». Девушка рядом закатила глаза и отпила айс-американо с таким видом, будто слышала это уже в сотый раз. Тэхён проследил за её взглядом и коротко усмехнулся. — Не пугайся. Они через час устанут драматично умирать и пойдут есть рамён. — Я и не пугаюсь, — спокойно ответила Юна. — Конечно, у тебя лицо человека, который вообще никогда не пугается. — В его голосе снова мелькнула эта насмешка, но без желания задеть. На несколько секунд между ними повисла пауза. Не неловкая, скорее та, в которой оба уже поняли, что разговор вышел за рамки обычного знакомства, но никто не собирался признавать это первым. Вокруг продолжал шуметь зал: кто-то громко смеялся, за сценой уронили металлическую стойку, и короткий звон прокатился по помещению, но рядом с ним всё это будто стало чуть дальше. Тэхён не отвёл взгляд. Наоборот, чуть склонил колоду, разглядывая её внимательнее, пытаясь сложить впечатление не из слов, а из мелочей: из того, как она сидит, как слишком ровно держит спину, как, только на первый взгляд, спокойно лежат пальцы на коленях. Его взгляд скользнул по пыльно розовому жакету, по идеально застёгнутым манжетам, задержался на тонкой цепочке у шеи и снова вернулся к лицу. Слишком собранная и от этого — интересная. Как будто внутри этой идеально выстроенной версии было что-то ещё, что она сама держала под замком слишком долго. — Ты вообще зачечем здесь? — спросил он, чуть поддавшись вперед. — Исскуство обычно про людей, у которых всё наружу. А ты выглядишь так, будто даже мысли сначала редактируешь. Раздражающе наблюдательный. Юна медленно вдохнула, расправляя плечи, почувствовала, как ткань юбки неприятно натянулась, когда она чуть поменяла позу. Слишком узкая. Мать называла такие вещи «элегантной дисциплиной». Иногда ей казалось, что вся её жизнь существует примерно в этом стиле. — А ты всегда разговариваешь с незнакомыми людьми так, будто вы уже давно знакомы? — спросила она повернувшись к нему и одаривая ещё более холодным взглядом. — Только с теми, кто выглядит так, будто мысленно уже составил на меня жалобу в деканат. Уголок её губ всё-таки дрогнул. Почти незаметно, но Тэхён уловил это сразу по тому, как оживился взгляд. — О, так ты всё-таки человек, — сказал он тихо. — Уже неплохо. Юна медленно выдохнула через нос и отвела глаза, будто сама была недовольна собственной реакцией. Странный человек. Слишком свободный в движениях, в голосе, даже в том, как сидел, развалившись посреди аудитории, не думая, как выглядит со стороны. И самое раздражающее — радом с ним это переставало казаться неправильным. Она поймала себя на этой мысли и сразу внутренне напрягалась. Нет, не «неправильным». Просто непривычным. — Ты всегда цепляешь людей просто потому, что тебе скучно? Тэхён беззвучно усмехнулся и откинулся обратно на стул. Ручка всё ещё медленнно крутилась между его пальцами. — Может быть, — пожал парень плечами. — А может, просто не люблю, когда всё правильно… — он сделал короткую паузу, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Душно становится. — И как часто ты ставишь диагнозы незнакомым людям? — Только если хочу посмотреть, как они злятся, — легко отозвался Тэхён. — Особенно в таком костюме. Его взгляд снова скользнул по её жакету, и Юна едва заметно приподняла подбородок. — Попробуй в следующий раз сказать что-то менее очевидное, — сухо ответила она. — Комплименты через критику были модными лет пять назад. На этот раз Тэхён рассмеялся, уже не скрывая этого. Не обиделся, а только сильнее заинтересовался. Юна первой отвернулась, давая понять, что разговор закончен. По крайней мере, должен был закончиться. Она потянулась к сумке, поправила её ремешок, но всё равно чувствовала на себе его взгляд. Тэхён поднялся со стула, на секунду задержался рядом, засунув руки в карманы джинсов, и чуть прищурился, будто мысленно применял к ней что-то: — Ладно, — усмехнулся он. — Посмотрим, как долго ты выдержишь весь этот хаос… принцесса. Последнее слово прозвучало слишком точно. Не как флирт, скорее, как ещё один способ слегка задеть и проверить реакцию. Юна не повернула головы, только сильнее сжала пальцы на сумке. А Тэхён ушёл дальше по залу, легко растворяясь в шуме, разговорах и беспорядке, в котором чувствовал себя так, будто вырос прямо посреди него. Девушка осталась сидеть на месте. Несколько секунд она вообще не двигалась, будто тело решило взять паузу. Шум вокруг снова постепенно начал возвращаться: чьи-то шаги по деревянному полу, смех у сцены, шелест бумаги, глухой звук открытой бутылки колы. Всё это продолжалось без неё, как будто их короткий разговор ничего не значил. Только пальцы всё ещё были слишком напряжены. Она посмотрела на собственные руки и медленно разжала их, проводя большим пальцем по коже ладони там, где остались следы от ногтей. Первым пришло раздражение. Такое знакомое и удобное чувство. На него хотя бы можно было опереться. Гораздо хуже было то, что осталось после. Какое-то неприятное ощущение сдвига внутри, будто этот разговор выбил что-то из привычного положения. Юна коротко закрыла глаза, делая медленный вдох через нос. Не помогло. В памяти всё ещё звучал его голос. Слишком уверенный для человека, который видел её первый раз в жизни и уже позволял себе говорить так, будто понял что-то важное. Обычно такие люди раздражали её за первые тридцать секунд. Тэхён тоже раздражал. Даже сильнее, чем должен был. Но проблема была не в этом. Проблема была в том, что рядом с ним ей приходилось думать о себе чуть больше, чем хотелось. Юна перевела взгляд в сторону зала. Тэхён уже стоял среди своих, будто переключился за секунду. Кто-то хлопнул его по плечу, девушка в сером худи что-то быстро рассказывала ему, активно жестикулируя, а он слушал вполуха и смеялся так свободно, словно вообще никогда не задумывался о том, как выглядит со стороны. Будто в его теле не существовало постоянного внутреннего контроля, который годами сидит где-то под рёбрами и не даёт расслабить плечи даже дома. Юна бесшумно выдохнула и отвернулась, заставляя себя смотреть вперёд, на сцену, на преподавателей, на что угодно, кроме него. Она поправила рукав жакета, хотя тот и так сидел идеально, заправила выбившуюся прядь волос за ухо и снова выпрямилась. Всё должно быть нормально. Понятно. Под контролем. Только почему-то впервые за долгое время это привычное ощущение порядка не успокаивало, а наоборот, стало тесным, как слишком узкий воротник под горлом.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

К концу дня университет начал пустеть, но не становился тише. В коридорах всё ещё хлопали двери, где-то за стеной кто-то снова прогонял сцену громким голосом, а из открытой аудитории на третьем этаже тянуло кофе и сладким сиропом. Юна медленно шла по переходу между корпусами, придерживая на локте папку с материалами, и чувствовала, как каблуки отбивают по асфальту ровный ритм. Жеребьёвку они так и не провели. Преподаватели долго спорили о расписании, кто-то переносил даты, кто-то не мог согласовать аудитории, и в итоге студентов просто отпустили, пообещав объявить списки завтра. Актёрский факультет воспринял это как подарок судьбы. Несколько человек тут же растянулись прямо на сцене, обсуждая, кто с кем точно не хочет работать. Кто-то уже строил теории, кому достанется «сложный партнёр». Юна слушала всё это краем уха, не вмешиваясь, пока собирала вещи. И всё же, как бы она ни пыталась переключиться, взгляд сам цеплялся за него. Тэхён сидел на краю сцены, опираясь ладонями о деревянный настил, и разговаривал сразу с несколькими людьми. Он постоянно двигался: то запрокидывал голову, смеясь, то наклонялся ближе к собеседнику, то машинально запускал пальцы в волосы. Вокруг него всё время кто-то был. И Юну почему-то раздражало, что это выглядит настолько естественно. Она резко отвела взгляд. Серьёзно? Девушка сильнее сжала папку под рукой и направилась к выходу, мысленно возвращаясь к списку дел на вечер. Нужно было закончить эскизы, проверить почту от преподавателя, ответить матери на сообщение, которое висело непрочитанным уже два часа. — Эй, принцесса. Она остановилась раньше, чем успела решить, хочет ли вообще реагировать. Тэхён догнал её уже у выхода из корпуса. От близости улицы тянуло прохладой, а вместе с ней — запахом мокрого асфальта и жареных токпокки из палатки через дорогу. На улице начинало темнеть, и стеклянные двери очень чётко отражали их силуэты. — Ты реально обиделась? — спросил он с той же раздражающе спокойной интонацией. Юна медленно повернулась к нему. На его лице снова была эта полуулыбка, будто ему искренне интересно, где у людей заканчивается терпение. — А ты реально ко всем цепляешься или у меня сегодня персональная акция? — Я же уже говорил, — парень поиграл бровями. — Придумала, что напишешь про меня декану? — Не льсти себе. Для жалобы ты пока недостаточно важен. Он тихо усмехнулся, опустив взгляд в пол, и Юна заметила, как у него дёрнулся уголок рта, словно её ответ действительно его развеселил, а не просто поддержал игру. Это снова раздражало. Даже не сам он. То, как рядом с ним ей приходилось постоянно держать внимание. Будто он всё время проверял границы, а она — автоматически готовилась их удерживать. Тэхён сунул руки в карманы джинсов и чуть качнулся с пятки на носок. — Ладно, тогда мир? — спросил он так буднично, будто они спорили не о чём-то личном, а о том, кто занял чужое место в аудитории. — А то мне ещё, возможно, с тобой работать. — Звучит как угроза. — Мне тоже. Юна закатила глаза раньше, чем успела себя остановить, и это движение получилось слишком неотрепетированным. Тэхён заметил. Конечно заметил. В его взгляде снова мелькнуло что-то внимательное. Не победное. Скорее так смотрят люди, когда неожиданно получают подтверждение собственной догадки. Юна сразу отвернулась к выходу. — Пока, Ким Тэхён. — Пока-пока, Юна-я. Она чуть замедлилась. Вот теперь это было уже специально. Юна ничего не ответила, только крепче перехватила папку и вышла на улицу, где вечерний Сеул шумел, мигал вывесками и жил своей обычной жизнью. Но где-то внутри, под привычно ровным слоем контроля, всё ещё неприятно царапалось ощущение, что этот человек появился слишком внезапно и слишком быстро начал занимать место в её мыслях. Но наверно это всего на один вечер. Юна вернулась домой уже затемно. Дверь квартиры бесшумно открылась, и её сразу встретил знакомый запах: дорогое средство для пола, холодный кондиционированный воздух и сладковатая нота диффузора с белым чаем, который мать меняла с пугающей регулярностью. Свет в прихожей автоматически включился, мягко подсветив мраморный пол и идеально ровные линии мебели. Всё выглядело так, словно здесь не жили, а поддерживали картинку для журнала о жизни в Каннам-гу. Она медленно сняла туфли, поставила их у стены носками в одну линию и на секунду замерла, не проходя дальше. День всё ещё неприятно сидел под кожей: шум актёрского корпуса, чужие голоса, собственное раздражение, которое никак не удавалось привести в порядок. Хотелось чего-то простого и человеческого. Например, чтобы дома пахло едой, а не дорогим ароматизатором. Из глубины квартиры послышались тихие шаги. Домработница выглянула из кухни и привычно склонила голову: — Добро пожаловать, юная госпожа. Юна коротко кивнула в ответ и прошла по длинному коридору, скользнув взглядом по безупречно чистым поверхностям. Ни одной случайно брошенной вещи, ни кружки на столе, ни следа чьего-то настоящего присутствия. Иногда ей казалось, что эта квартира существует в режиме ожидания гостей, которые так и не приходят. Комната встретила её той же тишиной. Светлые стены, ровно заправленная постель, книги, расставленные по размеру, одежда для ужина, подготовленная помощницей матери. Всё стояло на своих местах настолько правильно, что начинало сводить челюсть. Здесь даже беспорядок был бы согласованным заранее. Юна медленно выдохнула, стянула с плеч жакет и бросила его на кресло. Рукав тут же съехал вниз, ломая идеальную линию ткани, и почему-то именно это принесло почти детское удовлетворение. Только один угол комнаты действительно выбивался из общей стерильности. Холст у стены. Незаконченный, с пятнами краски на краях. На фоне всей этой аккуратной, дорогой тишины он выглядел чужеродно. Как что-то живое, случайно оставленное здесь по ошибке. Девушка опустила сумку у стены и прошла ближе к холсту. Юна медленно села рядом прямо на пол, осторожно подогнув ноги. Узкая юбка сразу неприятно натянулась на коленях, ограничивая движение, и она машинально провела ладонью по ткани, разглаживая невидимую складку. Только потом она подняла взгляд на картину. Женское лицо на холсте оставалось незаконченным уже больше недели. Светлая кожа, намеченная широкими мазками, размытая линия скулы, тень у губ — всё будто существовало наполовину. Черты ускользали, не собирались во что-то цельное, словно сама Юна в последний момент отказывалась делать их настоящими. Последние дни повторялись одинаково. Она садилась перед холстом, открывала краски, долго смешивала оттенки на палитре, а потом просто смотрела. Кисть зависала в воздухе, время шло, а внутри всё неприятно затягивалось в тугой узел. Юна слегка наклонилась вперёд и провела пальцами по деревянному краю подрамника. Кончики пальцев остановились совсем близко к поверхности, но так и не коснулись краски. Она слишком хорошо понимала, почему застряла именно на этой работе. Лицо не было полностью выдуманным. В нём уже давно появилось что-то до боли знакомое, и теперь картина сопротивлялась любой попытке снова сделать её «просто образом». Тишина постепенно начинала давить. Сначала незаметно, как слишком тесный воротник или воздух, которого будто чуть меньше, чем нужно. Потом сильнее. Юна медленно выпрямилась и только сейчас поняла, что всё это время сидела, задерживая дыхание. В голове слишком ясно всплыл чужой голос: «Ты слишком аккуратная для этого места». Она резко сжала пальцами край юбки. Ткань впилась в ладони, ногти — в кожу, но Юна заметила это не сразу. Только спустя несколько секунд, когда попыталась расслабить руки и поняла, что они не слушаются. Серьёзно? Слова были брошены между делом, с лёгкой насмешкой. Как будто ему вообще не важно, заденет это её или нет. И именно поэтому они теперь так раздражающе крутились в голове. Юна отвела взгляд в сторону, потом снова посмотрела на холст, но линии всё ещё расплывались. Лицо на картине переставало быть просто работой. Оно будто медленно вытаскивало наружу что-то, что она слишком долго держала в идеально выстроенном порядке. Юна медленно вдохнула, но воздух будто остановился где-то посередине, не проходя дальше. Она чуть приоткрыла губы, пытаясь выровнять дыхание, и только спустя несколько секунд смогла сделать нормальный вдох. Смешно. Её действительно выбили из равновесия несколько брошенных фраз. Девушка провела ладонью по колену, разглаживая ткань юбки, пальцы задержались чуть дольше, как будто если сосредоточиться на чём-то простом: на ткани, на движении руки, на холоде кольца на пальце — всё остальное тоже вернётся в норму. Но не возвращалось. Потому что дело было не в самих словах. Она умела хорошо справляться со словами. Особенно с чужими. Люди обычно говорили осторожно, подбирали формулировки, старались не сказать лишнего. А он — нет.

«Как будто он что-то увидел».

Мысль появилась резко и сразу вызвала внутри неприятное ощущение, словно она случайно коснулась чего-то острого. Юна тут же попыталась от неё отмахнуться. Слишком громко сказано. Он её не знает. И не может знать. Но всё же в памяти снова всплыл его взгляд без привычной вежливой дистанции, к которой она давно привыкла. Как будто он не пытался понравиться, не пытался быть удобным. И почему-то именно это теперь раздражающе крутилось в голове. Юна потянулась к холсту. Пальцы скользнули вдоль края, потом остановились у самого лица на картине. Женские черты всё ещё распадались на полутона, не складываясь до конца во что-то цельное. За панорамным окном мерцал вечерний Сеул. Огни реклам дрожали на стекле соседних высоток, внизу двигался плотный поток машин, кто-то сигналил, где-то вспыхивали вывески круглосуточных кафе. Город жил в своём привычном ритме: шумном, быстром и равнодушном. А здесь, на двадцать четвёртом этаже, было настолько тихо, что Юна слышала, как шуршит ткань её юбки, когда она меняет позу. Она медленно опустилась ниже, подтянула колени к себе и на секунду прислонилась к ним лбом. “Наглый. Самоуверенный. Совершенно не умеет держать дистанцию. И при этом ни разу не попытался сгладить углы после своих слов”. Юна тихо выдохнула и снова подняла взгляд на холст. Провела пальцами по ещё сырой краске, и тонкая рыжеватая полоса осталась на коже. Она машинально сжала руку, будто собиралась стереть след, но так и не сделала этого. «Твоя техника безупречна». Эту фразу она слышала слишком часто. От преподавателей, от кураторов выставок, от родителей. Раньше такие слова успокаивали. Значит, всё сделано правильно. Значит, претензий не будет. Теперь же они почему-то звучали иначе. Сухо. Будто речь шла не о её работах, а о дорогой вещи, которую удобно показать другим. Юна снова коснулась холста, чувствуя под пальцами шероховатость мазков. В комнате густо запахло маслом и немного растворителем — запах, который обычно собирал её мысли обратно в одно целое. Сегодня он только сильнее давил, оседая где-то в горле вместе с ощущением, что в её идеально выстроенной жизни появилась трещина. Пока ещё тонкая и почти незаметная. Она на секунду закрыла глаза, но это только сделало всё хуже. Перед глазами сразу всплыл его спокойный до раздражения взгляд. Не заинтересованный, не оценивающий, не тот привычный взгляд, к которому она привыкла с детства, когда люди сначала замечают фамилию, потом одежду, потом уже самого человека. Тэхён смотрел иначе. Юна медленно выдохнула и сильнее сжала пальцы. На коже остался тонкий след тёмной краски. Она машинально растёрла его большим пальцем, но пятно только размазалось. — Неужели он прав?.. — тихо произнесла она, сама не заметив, как сказала это вслух. В комнате было слишком тихо для таких мыслей. За панорамными окнами мерцал вечерний Каннам: реклама переливалась цветом, по проспекту тянулся плотный поток машин, где-то далеко мигала вывеска кафе. Но здесь, внутри, было слышно только часы на стене и едва уловимый шум кондиционера. Даже шторы чуть качнулись от сквозняка так тихо, будто старались никого не потревожить. Юна подняла взгляд. Холсты, аккуратно расставленные вдоль стены, будто тоже смотрели в ответ. Она вдруг поймала себя на мысли, что знает каждую из этих работ наизусть: где исправляла линию, где перекрывала слой, где специально убирала что-то слишком живое. Всё, что могло выглядеть неидеально, всегда исчезало раньше, чем это замечал кто-то ещё. Девушка поднялась с пола и подошла к одному из холстов. Босые ступни тихо скользнули по прохладному паркету. На картине тоже было женское лицо. Такое спокойное, собранное и почти безупречное, такое лицо любят преподаватели на просмотрах. Его легко поставить в центр выставки и сказать что-нибудь про «тонкую эмоциональную сдержанность». Юна остановилась ближе обычного и сразу заметила под глазом неровный, чуть выбивающийся из остального, мазок, который не перекрыла в прошлый раз. Она медленно подняла руку и провела пальцами совсем рядом с краской, не касаясь. Маленькое, почти незаметное несовершенство. Но теперь взгляд цеплялся только за него. Юна прикусила внутреннюю сторону щеки, и на языке появился металлический привкус. Перед глазами снова всплыло лицо Тэхёна: его полуулыбка, расслабленная поза, раздражающая лёгкость, с которой он говорил вещи, которые другие предпочитали обходить. Все остальные всегда смотрели одинаково. Родители — как на проект, который должен получиться идеальным. Преподаватели — как на талантливую студентку с правильной техникой. Однокурсники — с осторожной дистанцией, потому что рядом с ней автоматически хотелось сидеть ровнее и говорить аккуратнее. А Тэхён будто с самого начала не поверил ни в одну из этих версий. Как будто его вообще не впечатлила эта идеальность. Юна резко убрала руку от холста и сжала пальцы в кулак. В груди стало тесно, и она раздражённо провела рукой по волосам, убирая пряди назад. — А ты слишком хаотичный, — тихо бросила она в пустую комнату. Фраза прозвучала по-детски упрямо, и это только сильнее её задело. Юна коротко усмехнулась себе под нос. Отлично. Теперь она ещё и разговаривает с человеком, которого даже нет в комнате. Она снова посмотрела на картину. Тот самый неровный штрих под глазом теперь казался заметнее, чем всё остальное. Или она просто впервые перестала делать вид, что его нет.