Глава 18. Ключи от прошлого

”Воспоминания не лежат в прошлом. Они, как сорняки, прорастают в твоем настоящем.“

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Мастерская будто дремала вместе с городом. В редких утренних бликах зимнего солнца она казалась живой, как старый дом, который медленно просыпается. Холодный свет, падающий из широкого окна, рассекал воздух, и в его полосах кружились пылинки, но не как грязь, а как мельчайшие искры, словно кто-то невидимый потихоньку встряхивал мешочек с золотой пылью. В углу потрескивал маленький обогреватель, и от него шёл мягкий поток тепла, делая субботу почти домашней. Пахло краской, свежей бумагой, апельсиновой коркой. Соя где-то рядом почистила мандарин и бросила кожуру в чашку. Юна стояла у мольберта, и в этой тишине, нарушаемой только щелчками кисти и ленивыми вздохами подруги, её движения были точными и осторожными. Последний теплый слой кожи на холсте, будто Чонгук дышал в самой ткани полотна. Его тёмные ресницы, едва освещённые утренним холодным светом, казались реальными. И это пугало её так же, как и вдохновляло. Рядом на рабочем столе штабелем лежали все концепты, аккуратно разложенные, как будто каждый лист имеет свою маленькую судьбу. Графитовые примечания на полях, размытые чернилами контуры — всё свидетельствовало о долгих, ночных часах, когда мир сужался до бумаги и её дыхания. А на мягком диване валялась Соя, укутанная в слишком большой, серый плед, будто маленький кот, который решил переждать зиму в тепле. Телефон в её руках светился так ярко, что подсвечивал половину её лица, рисуя на носу синеватую тень. — Боже, почему свидания такие скучные? — простонала она. Юна тихо усмехнулась, не поворачиваясь. Её кисточка легла идеально на нужное место: мазок, смешавший тень и блик на скуле портрета. — Ты с утра уже о свиданиях думаешь? — спросила она, будто это было чем-то абсолютно невероятным. Соя лениво дёрнула ногой, торчащей из-под пледа: — Ну а о чём ещё в субботу думать? Смотри, я вот решила: если Тэхен вдруг позовёт меня куда-нибудь… я хочу что-то масштабное. Не вот это твое «пошли полюбуемся зимним море», а чтобы прям вау. Чтобы фото потом лайкали до конца времён. Юна хмыкнула, но уголок губ дрогнул: — Например? Соя задумалась, уставившись в потолок, словно там бегали идеи на беговой дорожке. — Я не знаю… — медленно протянула она. — Вот смотрю на фотки наших знакомых — всё такое скучное, одинаковое. А я хочу… ну… чтобы красиво. Чтобы всех пробрало. Чтобы увидели и сразу: «Вот это уровень». Кисть Юны замерла буквально на секунду, а взгляд чуть соскользнул в сторону. — Невероятно романтично, — пробормотала она. — Уверена, что Тэхен хочет того же шоу? Соя фыркнула, поправляя плед так, чтобы открыть только одно плечо. — Ты ничего не понимаешь. — Она указала на экран телефона. — Я уже подружилась с его друзьями. Всё таки мне нужны дополнительные помощники… для организации захвата сердца этого красавчика! Смех Юны тихо растворился в комнате, как маленькие колокольчики. Но она тут же замолчала,словно кто-то слегка приглушил звук внутри неё. Кисть продолжала двигаться, но уже не так уверенно: линия подбородка на портрете дрогнула, будто и она почувствовала этот тонкий внутренний толчок. Странная необъяснимая реакция… Сердце будто сказало: “эй", и снова спряталось. — Кстати… — протянула Соя тем голосом, в котором всегда таилась или беда, или сплетня, или обе сразу. Она лениво листала ленту, экран телефона на секунду отражал вспышки картинок. — Он тебе сегодня не писал? Юна чуть крепче взялась за кисть. Занавески у окна дрогнули от сквозняка, воздух стал холоднее, хотя окно было закрыто. — Нет, — отозвалась она. — Не писал. А должен? Соя зевнула, как кошка, которой совершенно не интересны переживания людей. — Ммм, не знаю… — она вытянула слова, как резинку. — Может он просто через тебя, знаешь, так… ненавязчиво… пытается подобраться ко мне? — Последнее она произнесла слишком уж нарочито невинным тоном. Таким, который мог довести до бешенства даже святого. Юна глубоко вдохнула, склонилась над холстом, будто прячась. Ведь на самом деле, пытается не выдать, что слова Сои задели. Телефон на столе завибрировал. Юна замерла. Кисть зависла в воздухе. Сердце тоже. «Нет. Ну почему сейчас?» Она осторожно протянула руку к телефону, не выпуская кисть из другой ладони. Соя, конечно, как хищник, всё заметила. Она приподняла бровь так высоко, что та почти скрылась под волосами: — Чонгук-а? — спросила она, но в голосе было слишком много азартного ожидания. Как будто она заранее готовилась сказать: “ага, попалась”. Экран загорелся. На нём имя, от которого у Юны всегда куда-то проваливалось дыхание. Сложное чувство. То ли предвкушение. То ли раздражение. То ли оба чувства одновременно, переплетённые в один тугой, непонятный узел. Ким Тэхен. Сообщения, как снежные хлопья, посыпались одно за другим. «Привет, как и договаривались, пишу по поводу проекта» Пауза ровно в одно сердцебиение. «Кажется, я слегка испортил пару декораций и костюмов… Было бы здорово, если бы ты тоже взглянула на масштабы проблемы… и мы вместе что-то придумали» Юна прикрыла глаза и медленно откинулась назад, чувствуя, как спина упирается в прохладную спинку стула. Тяжёлый бессильный обречённый вдох «И почему я не удивлена?». Эта мысль вспыхнула быстро и раздражённо. Соя, закутанная в плед, словно в кокон, лениво подняла взгляд от телефона: — Что-то случилось? — А? — Юна вытянула звук, будто пытаясь выиграть время. Потом закатила глаза так глубоко, что на секунду показалось, что она увидела собственный мозг. — Да… Соя, уловив перемену в её лице: напряжение, смешанное с чем-то непонятным, почти нежным, поднялась на локоть, плед сполз с плеч. — Эй. Юн. Что такое? Юна моргнула, возвращаясь из мысли, куда не хотела никого пускать. — А? Нет… — Она сглотнула, опустила взгляд на пол, будто там могла найти оправдание. — Кажется, Чонгук сегодня не сможет приехать. — Слова сорвались так легко. Но почему решила солгать… она и сама не знала. Её пальцы уже печатали ответ Тэхену: «Куда и во сколько мне подъехать?» Ответ прилетел через секунду. «Можешь не ехать. Я недалеко от мастерской. Могу захватить тебя.» Юна на мгновение застыла, будто мир вокруг притих и задержал дыхание. Её взгляд сам собой упал на небольшое зеркало у двери. Шагнула ближе, оценивая отражение. Простовато… но аккуратно. Бордовый кардиган мягко облегал плечи, подчеркивая стройность силуэта, а кремовая рубашка с слегка расстегнутыми верхними пуговицами добавляла образу непринуждённой элегантности. Тёмно-синие джинсы очерчивали талию и бедра, и Юна машинально поправила складку ткани, словно проверяя, всё ли на месте. На запястье мерцали часы в тон кардигану. Аккуратная, почти незаметная, деталь, но создававшая ощущение завершённости. Юна бросила взгляд на циферблат: 10:27. Её волосы, собранные утром в спешке, теперь казались почти идеальными: несколько выбившихся прядей аккуратно заправлены за ухо, а бордовый крабик держал их на месте. Она слегка поправила его, вдохнув едва уловимый аромат своего утреннего шампуня, и кивнула самой себе. «Сойдёт…» — подумала Юна, хотя глубоко внутри знала: выглядит она лучше, чем хочет в это поверить. Девушка накинула кремовое, немного свободное в плечах, зимнее пальто. Оно обняло её лёгким, пушистым теплом. Ткань тихо зашелестела, когда она поправила ворот. Затем взяла теплый шарф в тон бордового кардигана и аккуратно уложила его поверх пальто. Соя с дивана уловила движение краем глаза, взвилась как кошка, которой вдруг стало интересно: — Ты куда? Юна подошла к полке, где среди кистей и баночек стояли её «быстрые спасатели» для образа. Она выбрала тинт, привычным жестом провела по губам, возвращая им тёплый ягодный оттенок. Вокруг сразу разлился сладковатый, как детская жвачка, запах малины. Девушка посмотрела на себя в отражении рядом с полкой. — Нужно отъехать… как обычно, по первому зову мамы… — сказала она ленивым тоном, завязывая шарф. И незаметная ложь мягко упала между ними, как пылинка в солнечном луче. Её почти невозможно рассмотреть, но она есть. Юна почувствовала, как что-то внутри тихо кольнуло, но не позволила себе остановиться. Она уже сделала шаг к двери. Соя снова плюхнулась на диван так, что плед взлетел и опал. Телефон мгновенно занял её внимание, подсвечивая лицо голубым светом. — Я могу остаться у тебя? — спросила она, лениво скролля ленту. — У меня встреча в двенадцать, отсюда будет ближе. Юна наклонилась к низкому ящику у двери, выдвинула его, и всё внутри негромко звякнуло: ключи, карандаши, какие-то старые кольца, забытые здесь ещё прошлой осенью. Она нашла прохладные ключи с маленьким котёнком, которого ей подарила Соя ещё в старшей школе, и сказала: — Конечно, оставайся. Только ничего не трогай. — Ага, ага… — пробурчала подруга, уже почти полностью растворившись в своём телефоне. — Удачи там… с «мамой». Юна даже не обернулась. Только позволила себе лёгкую, почти прозрачную улыбку. Ложь снова мягко проскользнула по языку, но она сделала вид, будто её вовсе не было. Она подошла к зеркалу в деревянной раме у выхода. Пальцами провела по волосам, уложила непослушную прядь назад, поправила шарф. Да, так можно выходить. — Я ушла, — тихо сказала она, почти шёпотом, будто боялась нарушить уют субботнего утра. С дивана донеслось нечто неразборчивое, что-то между «м-м» и «угу», даже без попытки поднять голову. «Ну и прекрасно», подумала Юна, и шагнула в коридор, где воздух был чуть холоднее. Она закрыла за собой дверь мастерской, начала спускаться по деревянной лестнице, которая всегда чуть поскрипывала на третьей ступеньке. Сегодня звук гулко отдавался в груди, а каждый шаг будто повторял её собственное «ну давай, дыши ровнее, не накручивай себя». Юна ожидала услышать всё тот же знакомый рык мотоцикла. Громкий, наглый, как и его хозяин, будто специально, чтобы все на улице оборачивались. И, если уж быть честной… она ловила себя на том, что ей даже нравилось… Но признаваться? Ему? Себе? Нет уж, спасибо. Однако у тротуара мотоцикла не было. Вместо него плавное, почти беззвучное движение. К бордюру подъехала чёрная машина. Полированная, как будто сама ночь собралась в металл, матовая, резная, без намёка на солнечный блик. Окно медленно опустилось, будто давая ей секунду подумать, развернуться, сбежать, что угодно. За рулём Тэхен. И выглядел он так, будто только что выкатился из чужой мечты: чёрная футболка, тёмное пальто накинуто поверх, волосы чуть взъерошены, резкая линия скул. Ленивые, полусонные глаза, будто он уже устал от всего дня, хотя ещё и одиннадцати нет. — Прыгай, — низки и спокойный голос впитался в воздух. Юна автоматически закатила глаза. Это стало чем-то вроде привычки, когда в поле зрения мелькал он. Но ноги уже сами несли её к машине. Она открыла дверцу. Кожа сиденья коротко вздохнула под её весом, а мир снаружи мгновенно исчез. Дверь мягко закрылась, словно поглотила остатки шума улицы. Внутри пахло чем-то тёплым: смесь свежего салона, терпкого дерева, чуть сладковатой ноты, которая мелькала в его парфюме. Запах будто пережег дыхание, лёг под кожу, как невидимая татуировка. Юна застегнула ремень, стараясь не смотреть в его сторону, но видела его периферийным зрением: как руки ложатся на руль, как он прикусывает губу, будто думает о чём-то нехорошем или слишком правильном. Она потом убедит себя, что волнения не было. Но ладони у неё были чуть теплее, чем обычно. — И что ты успел натворить? — пробормотала она с показной строгостью, подтягивая шарф повыше, будто тот мог защитить её от собственных эмоций. Он бросил на неё скользящий, как тёплая тень, взгляд. — Сама увидишь, — сказал он спокойно, будто заранее смирился с её реакцией. Юна только фыркнула и снова закатила глаза, поворачиваясь к окну. За стеклом проплывали зимние улицы: серые крыши, дыхание города, лёгкая изморозь, цепляющаяся за голые ветки. От вибрации мотора отражение колыхалось, и её профиль казался почти чужим. Наверху, в окне мастерской, тихо шевельнулась штора. Соя застыла там. Она десятый раз нервно заправила прядь за ухо, потом одиннадцатый, потом, словно на автомате, ещё раз. Этот жест у неё был как щит, как способ удержать лицо, когда внутри всё сжималось. Свет от телефона в её руке погас. Она даже забыла, что держит его. Взгляд метался между Юной, спокойно устроившейся в салоне, и Тэхеном, чья фигура в чёрном пальто выглядела раздражающе идеально. В глазах Сои мелькало острое, жгучее чувство, от которого она пыталась отмахиваться: раздражение, ревность, укол обиды. Сложный коктейль, который жил в ней ровно столько, сколько она знала Юну. Соя прикусила губу. Пальцы снова поднялись к идеально уложенным локонам. Ей всегда казалось, что если она будет достаточно красивой, достаточно яркой, то весь мир всё-таки повернётся к ней лицом. Но почему же это до сих пор не работало? Машина уже плавно тронулась. А девушка лишь проводила её таким напряжённым взглядом, будто могла удержать её силой мысли. Тэхен плавно вырулил со двора, и перед ними раскрывался сонный, еще не до конца проснувшийся, город, будто зима уже держала его за плечи и не хотела отпускать. Слабый утренний свет стекал по крышам, зацеплялся за вывески, тонул в редком тумане. Машина тихо урчала, будто не хотела нарушать эту полусонную атмосферу. Внутри салона тоже воцарилась тишина. — Как дела с конкурсом? — лениво спросил Тэхен между поворотом и сменой передачи. Юна не шевельнулась. Только пальцы чуть сильнее сжали край шарфа. — Я, по-моему, уже говорила, что не участвую, — произнесла она безэмоционально. Он украдкой посмотрел на неё. Шарф, укрывающий тонкую шею. Щёка, едва подсвеченная зимним светом. И внимательные, настороженные глаза, отражающиеся в стекле… и бережно охраняющие то, что она не хочет показывать. Парень снова перевёл взгляд на дорогу, но мысли его цеплялись за неё упорно, как снег за ресницы. «Не хочешь рассказывать, значит…», в его голове это прозвучало почти с улыбкой. Он бы спросил ещё раз, просто чтобы услышать, как она будет уворачиваться, как дрогнут её ресницы или как она резко выпрямится… но удержался. Пальцы крепче легли на руль. Ладонь с тонкими длинными пальцами двигалась уверенно и мягко. Тэхен выглядел почти частью этой машины: мрачной и дорогой. Но в его профиле было что-то усталое: тень бессонной ночи под глазами и лёгкая морщина от напряжения.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Юна ещё пару минут смотрела в окно, будто пытаясь поймать размеренный ритм утра. Туман тянулся между домами мягкими струйками, витрины кофеен мигали первыми тёплыми огнями, а редкие прохожие шагали, кутаясь в шарфы, словно в свои собственные мысли. Но постепенно что-то начало смещаться. Знакомые кварталы растворялись, как будто кто-то стирал их ластиком. На их месте появлялись улицы, где Юна не бывала уже годы. Более широкие, реже застроенные, с рекламами автосервисов, складами и старыми мотелями, где не задерживаются без надобности. Она моргнула. Потом снова, уже настороженно. Вот промелькнул высокий дорожный указатель, блеснув мокрым металлом в утреннем свете. Вот — развязка, которая уводила не просто в другой район… Юну будто дёрнуло за внутреннюю струну. Она резко повернулась к Тэхену. — Что происходит? — голос звучал хлестко, хоть она и пыталась удержать спокойствие. Тэхен, будто нарочно выдержав театральную паузу в полсекунды, затем медленно повернул голову. Его взгляд был чересчур спокойным. Невинным до наглости. И да, он даже нарочито спокойно моргнул, как кот, которого обвиняют в украденной курице. — М? — только и выдал он, чуть приподняв бровь. Юна прищурилась так, что могла бы прожечь ему дыру через переносицу. — Ким. Тэхен. Куда. Мы. Едем? — Каждое слово упало между ними, как ледяной камешек. А за окнами уже был не центр города, а ещё более хмурый утренний Сеул на выезде. Тут улицы шире, машины чуть грязнее, воздух пах выхлопами и сыростью. Магазины с неоновой корейской вывеской только открывали стальные жалюзи. Над дорогой висели провода, тревожно дрожа от лёгкого ветра. Дальние неподвижные холмы едва угадывались сквозь туман, будто наблюдали, куда они направляются. Он выдохнул и та самая ухмылка, которую он всё это время пытался удержать, всё-таки дрогнула в уголке губ. — А… забыл уточнить… — произнёс он таким тоном, будто забыл предупредить, что на полке закончился сахар. — Перед этим нам нужно заехать в одно место. Юна моргнула. Потом ещё раз. Уже длиннее, как будто мозг пытался перезагрузиться. — Что? Куда? Почему мы на выезде из города?! — голос у неё сорвался, но она быстро снова собралась. Тэхен спокойно пожал плечами с какой-то ленивой элегантностью. И это движение сводило с ума куда больше, чем слова. — Ну… скажем так, — он чуть наклонил голову, выбирая объяснение, — это место важное. Очень важное. И да… лучше расслабься. Мы всё равно туда уже едем. — Он говорил мягко, но в его голосе сквозило то самое: решено. Без вариантов. И когда он снова повернулся к дороге, будто разговор был закрыт, Юна осталась с расширенными глазами и растущим раздражением. Утренний свет отсвечивал на его строгих четких скулах. На руках лёгкая игра сухожилий, когда он чуть сильнее сжал руль. Губы тронула довольная линия. Он выглядел слишком спокойным для того, кто по факту вёз её не туда. Да ещё и без её разрешения. Юна тихо, но хлёстко выдала: — Ты… ты ненормальный. А Тэхен только коротко усмехнулся, почти беззвучно. И прибавил газ так, чтобы машина плавно, уверенно ускорилась. Снаружи, на обочинах, дрожал туман, словно сама дорога понимала, что Юна сейчас хочет развернуть этот чёртов автомобиль силой мысли.

— Scars Leave Beautiful Trace — Kim Kyung Hee —

Трасса тянулась, как бесконечная, холодная серо-голубая линия, мокрая, окружённая полями, где туман лежал тяжёлыми пластами, будто накрывал землю одеялом. Город уже растворился где-то позади, как сон, из которого выдернули слишком резко. Внутри машины воздух стал напряжённым, как бомба перед разрывом. — Так, вези меня обратно. Или останови машину, я сама доберусь, — Юна старалась звучать уверенно, но голос дрогнул. Злость? Определенно. Ещё страх потерять контроль… которого у неё и так уже не было. Тэхен растянуто выдохнул, будто уговаривал себя не сказать что-то резкое. — Почему ты просто не можешь довериться мне? — его голос был низким, ровным, обволакивающим, но твёрдым. — Я хочу рассказать тебе всё на месте. Чуть-чуть терпения. По интонации он уже не просил. Он убеждал. — Кто так делает? — Юна резко ударила ладонью по подлокотнику. В тишине хлопок прозвучал слишком громко. — Ты понимаешь, что это похищение? По-хи-ще-ние, Ким Тэхен! Он чуть скосил взгляд. Пальцы на руле действительно побелели, суставы обозначились резко, почти болезненно. Его всегда спокойная манера дала трещину. — Но по-другому мне было не связаться с тобой! Она видела по линии скул, по дрожащему вдоху, по тому, как он медленно стиснул зубы. Он тоже злился. На неё. На себя. На ситуацию. Но, всё равно, держался. — Так может и не нужно было! — выкрикнула она. Все таки сорвалась. Её пальцы уже нащупывали ремень. — Останови машину. Сейчас же. — Тц, — тихий сдавленный звук. Он сбросил скорость. И машина плавно, почти бережно остановилась посреди пустой трассы. Никаких других машин. Ни единой души вокруг. Только они двое в тумане, который делал мир маленьким. Фары прорезали белёсый воздух, свет бил вперёд, создавая две узкие дорожки, уводящие в непонятность. Тэхен сидел рядом неподвижно, как будто боялся, что любое движение может её спугнуть. Глаза опущены вниз, ресницы едва дрожат. Он не смотрел на неё. — Прошу, можешь идти. — Он говорил, как человек, который одновременно отпускает и держит. Юна застыла. За окном холодный ветер трепал туман, гонял по асфальту лёгкие белые клочья, как забытые обрывки облаков. Там, снаружи, мир казался огромным и равнодушным. Бесконечная трасса уходила вперёд. А внутри машины было тепло. Тепло и тесно, и пахло им: его парфюмом с древесными нотами, его присутствием. Юна не понимала злится она, боится или просто не готова. Но рука всё равно лежала на ручке. Девушка вышла из машины. Юна выдохнула в холодный воздух. Белый пар рванулся вперёд и тут же рассыпался, будто и он не выдержал её злости. Мороз цеплял кожу под воротом шарфа, но это раздражало меньше, чем то, что творилось позади. Она подтянула шарф вверх, до самых щёк, словно надеялась спрятаться в нём от самой ситуации. Ткань была мягкой, пушистой, и всё равно внутри зудело: злость, растерянность… и какое-то нелепое ощущение. Асфальт под ногами был шероховатым. Каждый шаг отдавался в тишине коротким, резким звуком. Туман стелился по обочине низкими слоями, цеплялся за её ботинки, будто хотел остановить. И всё же она быстро и упрямо шла. Позади тихий рокот. Тэхен плавно развернулся. Машина поехала на минимальной скорости, как будто её железное сердце вдруг решило биться в такт её шагам. Чёрный кузов мерцает в утреннем тумане, будто тень, которая отказывается исчезнуть. Юна чувствовала этот взгляд затылком. Ветер трепал её шарф, холод цеплялся за кончики пальцев, но злость грела сильнее, чем любое пальто. Она резко остановилась и круто обернулась. Её волосы, собранные в крабик с парой выбившихся прядей, чуть взлетели от движения. Скулы порозовели от холода и раздражения. Глаза колюче блестели. Юна подняла руку и жестом показала ему: Уезжай. Он вышел широким, почти театральным. Плечи от злости чуть дрогнули, пальцы сомкнулись с напряжением. Но Тэхен сидел за рулём, облокотившись на подлокотник, ладонь свободной рукой едва касалась подбородка. Его тёмные волосы чуть упали на лоб. А взгляд был глубоким и усталым. Он даже не дёрнулся. Только слегка наклонил голову, будто говорил: «Ты серьёзно думаешь, что я уеду?» И машина снова двинулась. На той же медленной скорости, подстраиваясь под ритм её шагов, под длину её ноги, под её упрямство. Юна резко ткнула пальцем по экрану телефона. Полоски сети прыгали, исчезали, снова появлялись, будто и они решили её помучить. — Чёрт… — Она тихо ругнулась сквозь зубы и засунула телефон обратно в карман. И пошла уже быстрее, чем раньше. Движения стали резче, спина — прямее, будто она надеялась убежать от собственного раздражения. От него. От всей этой дурацкой ситуации. Тэхен будто читал каждый её шаг. Машина не отставала, но и не прижималась. Просто следовала. Как тень. На лобовом стекле отражалась её маленькая фигура на фоне длинной пустой дороги. Юна снова резко остановилась, что гравий под её ботинками хрустнул, будто испугался. Еще секунда и она бы вспыхнула огнём прямо на дороге. — Ты издеваешься?! — голос сорвался, не от страха, нет. От того, что эмоции переполнили, как вода бурлящую кастрюлю: шумно, горячо, неудержимо. Тэхен не вздрогнул, не смутился, будто ждал этой вспышки. Он высунул руку в окно, положив локоть на дверь, и посмотрел на неё с такой тёплой улыбкой, что её злость вспыхнула только сильнее. Машина стояла тихо. Никто не предпринимал попытки повернуть руль и ухать, оставив её тут. Он просто ждал. Спокойно. Будто уже знал: она всё равно вернётся. Юна смотрела на него, тяжело дыша. Словно пыталась прожечь взглядом стекло. Щёки горели от холода и злости, руки дрожали, возможно, от того же. Ветер трепал её шарф, забирался под воротник, кусал кожу, но внутри всё кипело, не давая ей остыть. Тишина натянулась между ними, как тонкая нить: невидимая, но болезненно ощутимая. Только ветер шептал в сухой траве, да где-то вдалеке кричала одинокая птица. И их упрямство стояло напротив друг друга, как две одинаково прочные, одинаково несдвигаемые стены. Пару секунд. А потом Юна резко развернулась. Взяла воздух полной грудью. И рванула вперёд бегом, будто пыталась убежать не только от него, но и от собственной дрожи внутри. Подошвы ботинок ударяли по асфальту с такой злостью, что звук рикошетом отдавался в груди. Холодный воздух резал лёгкие, щёки покалывало, но она не сбавляла темп, наоборот, ускорялась, словно надеялась, что скорость сможет смыть всё: страх, злость, панику. Волосы вырвались из-под крабика и били по щёкам. Шарф сполз набок, но Юне было плевать. Она мчалась вперёд. За спиной раздалось короткое, грубое ругательство. Через секунду мотор взревел громче. Тэхен больше не играл в спокойствие. Он резко нажал на газ, без попыток скрыть намерения. Машина вырвалась вперёд по пустой трассе. Солнце уже достаточно высокое поднялось, чтобы позолотить капот и резануть светом по стеклу. Воздух дрожал от её шагов, от его ревущего двигателя, от той странной энергии между ними. Через пару мгновений машина поравнялась с ней, ещё мгновение и обогнала, как хищник, перехвативший добычу, резко ушла вперёд. Резкий визг шин по воздуху и машина встала поперёк дороги. Ровно так, чтобы перегородить путь. Будто чёрная черта через которую она не переступит. Фары, отражая яркий дневной свет, всё равно светили достаточно, чтобы бить прямо в асфальт. Белые, резкие линии упали на дорогу, словно вычерчивая границу: дальше — только через него.

— Blue — Keshi —

Юна резко остановилась. Воздух застрял в груди, вырвался рывком, и она почувствовала, как злость поднимается по горлу огненной волной. — Ты с ума сошёл?! — крикнула она так, что голос сорвался. Но автомобиль оставался неподвижным. Тэхен не вышел. Не сделал ни шага. Он просто сидел за рулём, глядя на неё через стекло. И это добило. Ударило по нервам так точно, что внутри что-то щёлкнуло. Поэтому она и сорвалась. Юна рванула влево почти отчаянным движением. Прямо к обочине. Сухая трава, хрупкая от ноябрьского инея, зашуршала под её шагами. Воздух пах холодом, сырой землёй и ранним снегом. Она буквально перелетела через низкий отбойник. Пальцы задели ледяной металл. Ладонь немного обожгло холодом, но она уже была на другой стороне. И, не теряя ни секунды, бросилась вниз по склону. Холм оказался круче, чем казался сверху. Под ногами крошилась земля, сухие листья ускользали, как бумажные тени, а тонкие ветки хлестали по лодыжкам. Юна с трудом удерживала равновесие, но злость подталкивала её вперёд. Колени подкашивались, дыхание сбивалось, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В этот момент сзади раздался резкий скрежет. Тэхен дёрнул руль, автомобиль встал неровно, колёса задели край асфальта. Дверь распахнулась так резко, что стук отдался эхом по пустой трассе. — ЮНА! — его голос упал вниз, катясь по холму, как камень. Но она не обернулась. Её бег был неуклюжим, быстрым, почти паническим. Попытка вырваться. Убежать не только от него, а от того, что он в ней поднимал, от того, что она не хотела признавать. Тэхен сорвался за ней так же резко, будто вся его сдержанность треснула в один миг. Он мчался вниз по склону, почти теряя равновесие, хватаясь за ветки, которые больно хлестали по ладоням. Земля под ногами уходила, скользила, будто сама пыталась его остановить. Но он не останавливался. Не мог. — Юна! — крик сорвался грубее, чем он хотел. — Не делай глупостей, подожди! Голос ударился в туман, раскололся о мокрый воздух. Дыхание у него рвалось. Она бежала впереди словно светлая точка на фоне серого холма. Кремовое пальто цеплялось за сухие ветки, оставляя на ткани следы от инея. Волосы выбились из крабика и разлетелись по ветру, пряди прилипали к губам, к щекам. Она выглядела… такой живой. Такой её он видел впервые. Нервный смех девушки, сорвавшийся случайно, отозвался внутри него, как щелчок. Он не знал, что сильнее: страх потерять её из виду или ярость от того, что она снова его отталкивает. — Юна, стой! — Тэхен почти сорвался на хрип. — Я всё расскажу. Всё, слышишь? И если после этого ты решишь, то отвезу тебя обратно, клянусь! Но она мчалась дальше, будто не слышала. Или делала вид. Её ботинки срывались в мокрых листьях, трава шуршала под подошвами, склон становился круче, но Юна будто не замечала. В этом беге бала глупая детская ярость: не дам тебе победить, Ким Тэхен. Склон тянулся вниз, как длинная нота, которая никак не могла сорваться в тишину. А Тэхен, сжав зубы, бежал за ней, чувствуя, что сердце уже колотится где-то прямо под горлом. Он боялся не догнать. Боялся, что она исчезнет, как когда-то исчезал его мама… И этот страх, дикий и очень настоящий, гнал его быстрее, чем ноги могли выдержать. Но тут земля предательски рванула у неё из-под ног. Нога скользнула по мокрому мху, камень под сапогом хрустнул и поехал вниз, увлекая её за собой. Мир подпрыгнул, перевернулся, наполнился страхом. — А! — вырвался, абсолютно не геройский, короткий вскрик. Она даже не успела вдохнуть. Пальто взметнулось вверх, шарф задрался к подбородку, волосы резко хлестнули по лицу. И в эту долгую долю секунды, падения как во сне, Юна отчётливо поняла только одно: “Конец моему кремовому пальто… И мне, если честно, тоже!” Но удара не было. Падение девушки резко оборвалось. Крепкие горячие руки сомкнулись вокруг талии и плеч, удерживая её. Тэхен подхватил её с такой точностью, как будто всё это: разбег, срыв, полёт, он рассчитал заранее. Юна буквально врезалась в него всем телом. Щёкой — в его грудь. Лбом — под воротом пальто. Его сердце ударило ей в висок, как будто он тоже едва не сорвался вместе с ней. Тэхен стоял, сжимая её так крепко, словно боялся, что если ослабит, она снова упадёт. Парень дышал рвано, горячо, его грудь поднималась быстро, почти болезненно. Пальцы впивались в её пальто сквозь ткань, как будто он проверял: она здесь? она цела? она не исчезла? Юна застыла в его руках. Глаза зажмурены, а ощущает она только его: запах его парфюма, стук его сердца под щекой, напряжение мышц, будто он держал не девушку, а весь чёртов склон. Юна дышала так неровно, будто в груди у неё поселилась маленькая испуганная птица. Каждое движение этой птицы отдавалось в висках горячими ударами. Тэхен продолжал держать её так, словно мир попытался вырвать Юну у него из рук, а он не намерен был уступать. Его ладонь под её лопатками была тёплой и уверенной, другая же крепко прижимала к себе. — Ты… — сорвался хрипловатый голос, будто ещё пахнущий паникой, — ты когда-нибудь сведёшь меня с ума…— Посмотрел в упор. — Если уже не свела, — добавил уже неслышно. Юна смотрела на него, чуть распахнув глаза. На миг она точно забыла как дышать. Пальцы Тэхена слегка дрожали на её спине, и от этого дрожащего прикосновения внутри что-то тоже дрогнуло. Мир вокруг стал ненужным. Склон, трава, серая туманная даль — всё исчезло. Остался их общий, горячий, сбившийся ритм дыхания. Юна открыла рот, чтобы сказать что-то. Оправдаться? Возмутиться? Пошутить? Но слова не нашли дороги. Вместо них… Она засмеялась. Сначала смех дрожал. В нём чувствовалась нервность, облегчение, остатки страха. Потом он стал теплее, её плечи чуть вздрогнули, и она уткнулась лбом ему в плечо, как будто искала там точку равновесия, которую земля отказалась ей дать. Тэхен застыл. Не знал, что делать с этим смехом, с этим прикосновением, с тем, как её волосы щекотали ему шею. В глазах мелькнуло удивление, растерянность… и что-то почти нежное, от чего он поспешил отвернуться взглядом. Тэхен едва слышно усмехнулся. Нервные морщинки у глаз чуть смягчились, и в лице его появилось что-то долго хранимое, хрупкое, пронзённое облегчением. Такой настоящий смех Юны, словно согрел то, что внутри него было стянуто узлом уже очень давно. Она всё ещё смеялась, а он, сам удивлённый собственному порыву, поднял руку. Палец едва касался выбившейся пряди, словно он гладил крыло дикого существа. Осторожность в его движении была почти трогательной: будто он спрашивал: можно ли?, позволительно ли ему прикоснуться к ней вот так, мягко, медленно? И мир замедлился. Юна замерла. Её смех будто выключили одним лёгким щелчком. Глаза стали яркими, как огонь в предгрозовом сумраке, и она смотрела на него прямо, абсолютно открыто, без привычной колючести. Тэхен не отвёл взгляда. Секунды распустились, потекли густо и вязко. Она оставалась в его руках такая уязвимая. И это было страшнее, чем падение со склона. Но и намного прекраснее. Его пальцы продолжили медленное движение. Он заправил прядь за её ухо, и костяшки задели кожу так мягко, что ощущение пронзило её, как тонкий электрический разряд. Юна едва слышно вдохнула, будто этот крошечный жест оказался слишком интимным. А Тэхен в это время тяжело сглотнул. Взгляд его потемнел, стал глубже. Ветер прошелестел где-то сбоку, тронул края её пальто. Но никто из них не пошевелился. Потому что любое движение могло разрушить то хрупкое, что вдруг выросло между ними. Она — в его руках. Он — слишком близко. И время будто тихо перестало существовать, дрожа на границе между вдохом и выдохом. Их сердца били так, словно пытались услышать друг друга сквозь ткани. Но первой проснулась Юна. Её тело ещё помнило его тепло: уверенные руки, что ловили её, когда она падала; дыхание на щеке; взгляд, от которого весь мир сдвинулся на полшага. Тонкая, натянутая нить между ними вибрировала так, что казалось, стоит чуть-чуть податься вперёд, и они неизбежно столкнутся. И именно в этот миг, как ледяная рука из прошлого, всплыло другое чувство. Другой взгляд. Другой человек. Чонгук. Его имя вспыхнуло в сознании ярко, больно, будто кто-то резко сорвал пластырь с раны. Тот момент, когда колени подкашивались. Как сердце мягко проваливалось вниз. Как она позволила себе то, чего позволять не следовало. Юна будто обожглась собственным воспоминанием. Резко вырвалась из рук Тэхена, словно спасалась от огня. Рваный, почти виноватый, вдох. Она поспешно поправила пальто, шарф, волосы, и каждое движение было резче предыдущего. Скрывая дрожь под привычной маской: всё нормально, я под контролем. — Я жду объяснений, — сказала она, подбородок взлетел упрямо, взгляд стал твёрже. Она снова закрылась. Тэхен тоже вернулся в реальность, как будто кто-то выдернул его из сна за ворот рубашки. Он отвёл взгляд и провёл рукой по волосам. Глубокий вдох. Сделал шаг ближе, но осторожно. Словно боялся потревожить её или… себя. — Нам с тобой нужно съездить в Пусан, — сказал он тихо. Юна вскинула колкий настороженный взгляд. А Тэхен выдержал короткую паузу. — Прошу, — выдохнул он, и в этом выдохе было больше, чем в любом крике. — Доверься мне. — Его голос стал ниже, мягче. — Как только мы приедем… я расскажу тебе всё. Обещаю. — Он смотрел на неё так, будто это последний шанс. Тяжелые и острые слова словно зависли в воздухе, и каждый вдох между ними казался громким. Редкое солнце мягко ложилось, обвивая их бледным золотом, но не согревало, а лишь подчеркивало напряжение, которое тихо витало вокруг. Юна стояла, будто изучая картину: взгляд тщательно скользил по линиям его лица, фиксируя каждое дрожание уголка губ, каждую тень под глазами. Она словно проверяла, может ли доверять этому человеку. И вдруг внутри отступило, уступив место усталости и странному, запретному любопытству. Лёгкая дрожь в руках, учащённый ритм сердца — всё смешалось в тихую гармонию. Она глубоко вдохнула прохладный и резки воздух, будто очищая мысли. Юна обошла его, лёгкими шагами, ощущая твердую землю под ботинками. — Так вперёд, — бросила она через плечо и в жесте руки была лёгкая игривость. — Пусан не ждёт. Тэхен на мгновение застыл, и в уголках его губ скользнула лёгкая тёплая тень облегчения. Он догнал ее уверенным шагом, и, слегка коснувшись дверной ручки, открыл пассажирскую дверь перед Юной. Жест получился слишком заботливым, и он сразу понял это, потому отвёл взгляд, пряча лёгкую, неловкую улыбку, как будто стыдился своей мягкой стороны. Юна осторожно села, слегка согнувшись в привычную закрытую позу, руки на коленях, плечи чуть опущены. Она будто продолжала держать дистанцию. Волосы выбились из-под шарфа, мягко ложась на шею, а глаза, устремлённые в окно, отражали бледное солнце, словно пытаясь найти ориентир в предстоящей дороге. Тэхен обошёл машину, плавно сел за руль, пристегнулся. Его взгляд внимательно мелькнул по Юне, считывая каждый сигнал, каждую эмоцию. Он вдохнул, и мягкий гул двигателя заполнил салон, плавно вибрируя под креслами. Дорога растянулась перед ними, туман рассеивался, показывая полосы трассы, обрамлённые чуть заснеженными кронами деревьев и блестящим асфальтом. В салоне царила тишина. Ветер за окном шуршал, деревья отражались в стеклах, а между ними оставалось слишком много воздуха.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Машина уверенно скользила по дневной трассе, разрезая лёгкий морозный воздух. Полуденное солнце отбивалось от капота мягкими, приглушёнными бликами. Такими же спокойными, как редкие машины, проезжавшие навстречу. Пейзаж за стеклом тянулся ровной полосой: голые деревья с хрупкими ветками, подёрнутые инеем поля, серо-голубой горизонт, где зима уже примеряла себя. В салоне стояла тишина. Даже мотор урчал приглушённо, будто боялся разбудить её. Юна уснула так незаметно. Её веки опустились плавно, дыхание стало ровным. Голова неуверенно склонилась к окну, шарф чуть съехал, открывая тонкую линию шеи, а пальцы, сжимающие стёганную ткань пальто, медленно разжались. Она выглядела так, будто впервые за долгое время позволила себе отпустить всё: контроль, злость, тревогу. Тэхен заметил это сразу. И почти сразу поймал себя на том, что смотрит слишком пристально. Не “проверяю, всё ли нормально”, а как будто пытается удержать этот момент, детально сохранить в своей памяти. Её мягкий профиль, бледный от зимнего света. Тёплый тон кожи на фоне холодного стекла. Приоткрытые губы. Он вернул глаза на дорогу, но ненадолго. На очередной неровности трассы голова Юны слегка стукнулась о окно. Очень тихо, но достаточно, чтобы у Тэхена дернулось плечо. — Чёрт… — едва слышно выдохнул он, сбрасывая скорость почти мгновенно. Он сжал руль. Перевёл взгляд на Юну, и в его чертах проступило что-то мягкое, почти бережное. — Осторожнее, — пробормотал он, но вовсе не ей, а дороге, миру, себе. Он притормозил ещё сильнее. Теперь машина ехала чересчур медленно. Будто ради её спокойного сна он был готов замедлить целый день. Музыка затихла последним мягким аккордом. Тэхен автоматически нажал на кнопку, и рука двигалась осторожно, чтобы даже этот лёгкий щелчок не потревожил её сон. Теперь внутри было слышно только ровное урчание мотора и то нежное, почти невесомое дыхание Юны. Солнце время от времени прорывалось сквозь тонкую пелену облаков, и каждый такой луч ложился на её лицо, словно кто-то невидимый пытался разбудить или согреть её. Свет скользил по линии её скул, цеплялся за ресницы, оставляя короткие тени, касался мягкой дуги губ. Юна, совсем расслабленная, откинулась на стекло так, что на нём проступил тёплый, чуть мутный отпечаток. Иногда девушка чуть вздрагивала. Тэхен это видел. Каждый раз его пальцы сжимали руль сильнее, костяшки белели. Он не отрывал взгляд от трассы, но всё равно замечал каждый её вздох, каждую едва уловимую тень на лице. Его мысли нависали над дорогой. “Что они с тобой сделали… эти воспоминания… Это до сих пор продолжается?…” Он понимал, что Юна всегда держится, всегда играет невозмутимость. Она умеет выглядеть сильной. Но сейчас, в этот момент, в этой машине, днём, на пустой трассе, она была настоящей. И уставшей. Дорога уходила вперёд лёгкой серебристой лентой, и Тэхен вёл осторожно. Он смотрел на дорогу. Потом на неё. Снова. И снова. Заправка мерцала слишком ярко. Белые лампы резали глаза, красные неоновые полосы дрожали в воздухе. На фоне бесконечной серой трассы она выглядела почти сюрреалистично, как остров цивилизации среди свободной земли. Машина плавно замедлилась, покачнулась и остановилась. Когда двигатель смолк, вокруг осталась только тишина, в которой слышно собственные мысли. Юна спала, прижавшись лбом к стеклу, оставив тёплый след, который сразу начал бледнеть. Её дыхание было ровным, а Тэхен задержался взглядом чуть дольше, чем следовало. Он тихо вылез из машины, боясь разбудить девушку. Дверь закрылась мягко, без резкого хлопка, и холодный воздух ударил в лицо, очистил мысли, вернул привычную собранность. На секунду ему даже стало легче дышать. Тэхен заправил машину. Рука уверенно держала пистолет, но взгляд всё равно скользил к окну, где спала Юна, согнувшись, как усталый котёнок в зимнем солнце. Потом парень направился к круглосуточному магазину. Стеклянные двери разъехались, впуская его в тепло, пахнущее кофе, нагретой бумагой упаковок и чем-то сладким. Тэхен взял два горячих американо. Пальцы на мгновение задержались на тёплых пластиковых стаканах, и он тихо выдохнул, избавляясь от непрошеного волнения. Шоколадки он схватил, не глядя, как будто просто хотел занять руки чем угодно. После на глаза попался кимпаб. Всё действия были обычными. Слишком спокойными для того, что творилось у него внутри. Он поставил покупки на кассу и вдруг поймал своё отражение в стеклянном холодильнике напротив: усталый, напряжённый, с потемневшим взглядом. Он поправил ворот пальто и взъерошил волосы. А в это время в машине, Юна едва шевельнулась, как будто мир, который держал её в мягкой дремоте, внезапно ускользнул сквозь пальцы. Веки дрогнули, дыхание на секунду сбилось, и она открыла глаза. Салон встретил её вязкой тишиной. Мгновение она не могла понять, что не так. Сон ещё висел на ресницах и туманил мысли. — …Тэхен? — шёпот едва сорвался с губ. Потом реальность щёлкнула, как лампочка. Пусто. Ответа не было. Машина без хозяина. Его тёплое присутствие исчезло, как будто кто-то его стёр. Юна резко выдохнула. Быстрым взглядом она метнулась к окну. Свет заправки бил слишком ярко, почти ослепляюще. Он явно где-то там. И тут мысль вспыхнула болезненно-ярко: Это шанс. Уйти. Вернуться. Уехать обратно. Она потянулась к ручке двери. Пальцы чуть-чуть дрожали. Дёрнула. Щёлк. Заперто. Челюсти сжались. Юна резко втянула воздух, подавляя всплеснувшую панику. Рванулась вперёд, протянула руку между сиденьями к водительской панели. Ещё чуть-чуть и она нажмёт центральный замок. Всё. Двери щёлкнут. Свобода. Десять секунд и она уже снаружи. Пальцы почти коснулись прохладной матовой пластиковой кнопки. Она уже чувствовала, как подушечка пальца нажмёт на неё. — Не думал, что проснёшься так рано, — голос снаружи прозвучал неожиданно. Юна вздрогнула, будто её поймали за чем-то интимным. Она медленно повернула голову к окну. Тэхен стоял всего в паре шагов, подсвеченный сверху жёстким белым светом. Свет падал на его лицо, смягчая линии скул, делая тень под глазами чуть глубже, а взгляд теплее. В руках два стакана горячего кофе и бумажный пакет, который он придерживал локтем. Он смотрел на неё и видел всё: и то, как рука зависла над центральным замком, и то, как её плечи были напряжены, будто она готовилась к прыжку. Даже то, как она, едва заметно, нервно прикусила губу. Одна бровь поднялась, но не в укоре, а с тихим, внимательным удивлением. От его взгляда внутри будто прошёлся тёплый ток. Юна быстро убрала руку. Она выпрямилась, вытягиваясь в струнку, пытаясь вернуть себе контроль. А Тэхен слегка качнул пакетом, как бы напоминая, что пришёл вовсе не ругаться. — Я… просто… подумала… посмотреть, вернулся ли ты. Он тихо хмыкнул и его губы дрогнули в странной полуулыбке. — Похоже, убедилась, — сказал он мягко. Тэхен невозмутимо опустился в сиденье. Хотя Юна отчётливо видела, как в уголках его глаз вспыхнуло молчаливое «я всё понял». Но он не стал это озвучивать. Просто закрыл дверь мягким щелчком, будто отсекая неловкость снаружи. — Выспалась? — обронил он буднично, словно спрашивал о погоде. Юна подняла подбородок. Он протянул ей теплый стакан, пахнущий горькой обжаркой. — Увы, твоего карамельного латте тут не было, — сказал он, чуть дернув губами в сторону. — Так что… извини. Придётся довольствоваться классикой. Он покопался в пакете и протянул ей свёрток с кимпабом, с таким наигранным серьёзным видом, словно вручал важный документ. — Госпожа Пак, — произнёс он торжественно, — прошу простить, что ваш скромный спутник не смог зарезервировать столик в мишленовском ресторане. Обед с заправки — всё, на что способен в данный отрезок судьбоносного пути. Юна не выдержала и фыркнула. Она потянулась и легонько стукнула его кулаком в плечо. — Я постараюсь это пережить, — сказала она, смотря вбок, а в уголках её губ заиграла не прошенная улыбка. Тэхен на мгновение задержал на ней взгляд. Такой внимательный, чуть смущённый, будто он рад, что она всё ещё здесь, рядом, в этой машине, а не исчезла ещё там, в начале их “путешествия”. Машина мягко взяла скорость. Асфальт тянулся ровной серой лентой, свет дня становился прохладнее, и заправка, со своими кричащими огнями быстро растворилась в зеркале заднего вида. Тэхен бросил быстрый взгляд на Юну. Её волосы теперь лежали идеально, будто она пыталась собрать не только пряди, но и своё равновесие. Плечи, всё так же, чуть напряжены. Она сосредоточенно смотрит вперёд, но пальцами едва-едва отбивает ритм музыки. Он усмехнулся, наклонив голову. — Не получилось сбежать? — в голосе играла лёгкая насмешка, но тёплая, как плед, которым пытаются скрыть холод. Юна даже не удостоила его взглядом. Только показательно закатила глаза. Она раскрыла кимпаб, откусила большой кусок и, жуя, посмотрела в окно так серьёзно, словно изучала философию облаков. — Ага, — пробормотала она, и это «ага» прозвучало так, будто могла бы добавить что-то ещё, но решила оставить его гадать. Улыбка дрогнула у неё на губах и исчезла. Но он успел заметить. Тэхен на секунду замолчал. Руки крепче легли на руль, плечи чуть опустились. Парень словно собирался с духом, пытаясь найти слова, которые не прозвучат слишком тяжело, но и не будут ложью. — Это… правда важная поездка, — сказал он тихо, глотая паузу. — Мы уже почти приехали. В этих словах было что-то большее, чем простой факт. В них пряталась тревога. Решимость. Юна не повернула голову. Не спросила «почему». Не ответила «ладно». Просто протянула руку к панели и медленно прибавила громкость. Музыка разлилась по салону, заполнила пространство между ними, вытолкнула его фразу наружу, как будто песня была единственной стеной, за которой она ещё могла спрятаться. Тэхен покосился на неё и, впервые за весь путь, не стал спорить. Юна же откинулась на спинку сиденья, будто между её лопатками расправились острые крылья усталости. Повернула лицо к окну, чтобы отражение скрывало всё, что она не хотела показывать. Продолжила медленно жевать кимпаб, делая вид, что всё её внимание принадлежит дороге: мелькающим указателям, серым холмам, обрывкам деревушек, затянутым утренним туманом. Тэхен держал руль двумя руками, как будто это был единственный якорь, который удерживает его на поверхности. Взгляд цеплялся за дорогу, но мысли то и дело возвращались к ней, к её профилю, к тому, как она отстранилась. Музыка полностью заполнила салон мягкими волнами. Юна делала вид, что её полностью поглотило движение за окном. А Тэхен, что он не замечает, как осторожно она выстраивает свои стены. И машина неслась вперёд, уводя их в Пусан, туда, где слова наконец перестанут быть отложенными.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Море осторожно раскрылось перед ними. Свет, пробившийся сквозь облака, лёг на поверхность морской глади мягким сиянием. Юна наклонилась ближе к стеклу, как ребёнок, впервые увидевший что-то по-настоящему большое. Пальцы едва заметно коснулись холодного окна. Огромное море тянуло её взгляд. Ветер с побережья проникал в салон через мельчайшие щели, пахнул солью и холодом, и казалось, что он размывает ту напряжённую нить, что тянулась между ними всю дорогу. Тэхен, уже по привычке, бросил на Юну длинный взгляд. Он смотрел и пытался понять, о чём она сейчас думает, что прячет за этим внимательным взглядом. — Знаешь… какое-то время в детстве я провёл здесь, — произнёс он негромко, будто делился чем-то очень личным. Юна немного оторвалась от окна. На секунду её профиль смягчился. Она не ожидала, что он заговорит… о себе. — Здесь я и познакомился с Чимином, — добавил он, чуть усмехнувшись, в этой усмешке было тепло, что редко прорывалось наружу. Юна моргнула. — Вы настолько давно знакомы? — спросила она тихо. В голосе мелькнули удивление и неизбежный интерес. — Да, — тихая улыбка вновь тронула его губы, но в ней не было бравады. — Я жил у него года четыре, пока меня обратно не забрал отец. Слова будто соскользнули с языка, но за ними в воздухе повисло что-то тяжёлое. Он ненадолго замолчал, но этого хватило, чтобы понять: он вернулся туда, в то прошлое. — Чимина он тоже забрал, — продолжил Тэхен, но уже с сухой, вымученной усмешкой. — Это было моё первое условие перед отцом. «Возьми Чимина с нами. Пусть у него тоже будет шанс пробиться в люди». Юна повернулась к нему полностью. И внезапно дорога исчезла. Серые машины растворились. Даже море, сверкающее в окне, стало лишь фоном. Остался он. Такой, каким она его ещё не видела. Не тот уверенный, резкий, иногда до наглости прямой Тэхен. И не тот, который легко скользит по людям, не позволяя приблизиться. А этот, с голосом, который дрогнул на слове «отец». С профилем, на который ложился холодный свет моря, подчеркивая резкость скул и неожиданную мягкость взгляда. С памятью о четырёх годах одиночества, которое он прожил не один, но всё равно чувствуя себя лишним. Она смотрела на Тэхена, и в груди что-то сдвинулось. Он позволил ей видеть глубже. Пусть на секунду, но позволил. А такие секунды не проходят бесследно. Они въехали в город, и Пусан распахнулся перед ними, как тёплая открытка с чуть помятым краем. Было уже около четырёх. Это то самое время, когда свет становится медовым, тянется по крышам и вывескам, растекается по стеклянным витринам. Узкие улочки жили своим привычным ритмом: где-то гремели кастрюли на кухне чайного дома, где-то бабушка перевешивала сушёную рыбу, а над дорогой висела солоноватая дымка — след от моря. Холмы позади становились ниже, а дома плотнее и ярче. Между ними, в просветах, блестели полоски воды. Юна смотрела на всё это так, будто боялась моргнуть и потерять цвет, звук, запах города. Тэхен вел машину уверенно и почти задумчиво, как человек, для которого этот маршрут не просто путь, а прошитая в тело тропинка детства. Он сворачивал без навигатора, не глядя на таблички. Налево к старому рынку, потом направо к набережной, где ветер всегда чуть прохладнее. И вот последний поворот. Улица выровнялась, открывая вид на море. Волны переливались, и солнце сидело низко, уже готовое начать опускаться за линию горизонта. Тэхен припарковался прямо у пирса, где деревянные перила были вытерты ладонями проходящих мимо людей. Голуби вспорхнули, будто спугнутые легким притормаживанием машины. Напротив располагался маленький домик с террасой, будто выросший из старой открытки. Деревянные перила, внутри горел мягкий золотистый свет. Через приоткрытую дверь тянуло ароматом рыбного бульона, жаренного кальмара и чего-то домашнего. Тэхен заглушил двигатель, повернулся к девушке, опираясь локтем на руль: — Голодная? Юна скрестила руки и приподняла бровь. — Мы сюда поесть приехали? Ты обещал рассказать, что за дела. Она ещё хотела добавить что-то жесткое, но в этот момент её живот выдал предательство века. Громкое, отчётливое, отчаянное. — Значит, за обедом расскажу. — Тэхен взглянул на часы. — Или это уже ранний ужин? Юна, хитро приподняв подбородок, сделала вид, что борется за принципы, но капитулировала с долгим, драматичным вздохом: — Ладно… Он молча обошёл машину. Его шаги были уверенными, но в них ощущалось нечто мягкое, будто этот город снимал с него ту напряжённую броню, что он носил в Сеуле. Тэхен открыл ей дверь, и в этом движении было что-то старомодное, почти рыцарское. Юна спустила ноги на землю и Пусан сразу взял её в свои ладони. Соленый и терпкий ветер коснулся её щёк, рассыпался в волосах. Тонкие пряди, выбившиеся из причёски, задели её шею, будто кто-то невидимый прошёлся по ней пальцами. От двери ресторанчика тянуло ароматами, от которых у желудка начиналась тихая революция: рыбный бульон с зелёным луком, жареная скумбрия, сладковатый запах риса… Юна успела сделать всего один шаг, как дверь распахнулась так резко, будто в ресторанчик ворвался порыв ветра. На пороге появилась невысокая женщина лет пятидесяти, круглолицая, крепкая, с руками, видавшими тысячи часов у плиты. Её кожа была чуть загрубевшей от морского ветра, а глаза маленькие, но такие живые, что казалось, они сразу видят человека насквозь. На ней был цветастый фартук с вышитыми волнами, будто и он тоже принадлежал этому морю. Она увидела Тэхена и вспыхнула как праздничная гирлянда. — Это же мой Тэтэ! — воскликнула она так громко, что даже чайки на проводах встрепенулись. Прежде чем Юна успела моргнуть, женщина уже вцепилась в Тэхена в объятиях. Она прижала его к себе, словно он снова превратился в того мальчишку, который бегал по набережной с ободранными коленками. — Как же давно ты не приезжал! Ах ты негодник… — ругала она его с такой теплотой, будто каждое слово — это сахар в чае. Тэхен смутился так, что уши залились цветом заката. Его плечи, обычно прямые и твердые, чуть опустились, становясь мягче, доступнее. И в этот момент он выглядел… настоящим. Юна застыла за их спинами, будто попала в чужую слишком тёплую семейную фотографию. И в сердце что-то защипало. Такое ощущение, будто на секунду воздух стал мягче, теплее… будто уставший мир вдруг расправил плечи. Она никогда не видела, чтобы кого-то встречали с такой радостью. — Эй, Ин Ёп! — окликнула женщина, всё ещё не выпуская Тэхена из крепких объятий. Её пальцы, чуть загрубевшие от долгих часов у плиты, лежали на его плечах так, будто она держала самое дорогое. — Иди-ка посмотри, кто к нам приехал! Из глубины ресторана, протирая руки о тёмно-синие кухонное полотенце, вышел мужчина. Высокий, с мягкими линиями скул, как будто время, работающее на море, немного сгладило резкость его черт. Волосы уже чуть тронуты сединой у висков, но глаза все ещё тёплые и живые. Эти глаза. Эта короткая, чуть удивлённая приподнятая бровь. Точно как у Чимина. Теперь понятно. Вот откуда та спокойная теплота. Вот кто научил его быть тихим светом среди суеты. — Охо-хо… — мужчина расплылся в широкой, искренней улыбке и хлопнул Тэхена по плечу так, будто встречал не взрослого мужчину в дорогом пальто, а того мальчишку из прошлого. — Так это твоя невеста, да? Тэхен будто захлебнулся воздухом. Юна увидела, как его плечи дёрнулись, а уши ещё больше окрасились в густой, предательский розовый. Но мужчина уже поднял голову, и его взгляд наконец упал на Юну. Она стояла чуть позади, руки скрещены на груди, будто не знала, куда их девать. Щёки порозовели от морского ветра и внезапного внимания. Несколько тёмных прядей падали на щёку, и она нервно заправила их за ухо. — Неужто… та самая? — Ин Ёп шагнул ближе, всматриваясь в неё. — Та, о которой ты всё детство нам рассказывал? Юна почувствовала, как сердце на секунду запнулось, будто потеряло ритм. Она медленно, почти машинально, перевела взгляд на Тэхена. А он… кашлянул, глухо, неловко, будто хотел провалиться под деревянный настил у входа. Отвел взгляд. Челюсть чуть сжалась. После Тэхен повёл плечом, стряхивая с себя чужие слова, и попытался вернуть разговор в безопасное русло: — Эм… может лучше… — голос его был ровный, но уши всё ещё выдавали, он пылает. — Накормите нас чем-нибудь вкусным? Мы так устали с дороги. Он шагнул в сторону, освобождая проход, и Юна наконец сумела сделать вежливый поклон. Пряди, вновь растрёпанные ветром, мягко упали ей на плечи, и она поспешно заправила их за ухо, боясь показаться неаккуратной перед людьми, которых знала всего пару минут, но которые уже ощущались удивительно теплыми. Женщина-хозяйка так радостно всплеснула руками: — Конечно, конечно! Заходи, девочка. Ты такая хорошенькая, прямо как я всегда себе представляла. Мы сейчас всё накроем… Ах, Тэтэ, ну ты и сюрприз… Она на цыпочках развернулась, уводя их внутрь, и тут же тёплый воздух ресторана: густой запахом бульона, рыбы на гриле, чеснока и риса, мягко укутал Юну, потянул за собой, будто приглашая стать частью этого маленького мира. Ин Ёп, прислонившись к косяку, сложил руки на груди и посмотрел на всех: — Да уж, — протянул он, уголки губ хищно дёрнулись вверх. — Вечер сегодня будет интересным. Они шагнули внутрь, и мир снаружи будто растворился, оставив за дверью весь холод, дорогу и напряжение. Здесь пространство дышало теплом и жизнью: мягкий золотистый свет, присыпанный ароматом морепродуктов. Старики в дальнем углу, склонённые над доской го, двигали камни с таким спокойствием, будто сами были частью здешнего интерьера. В кухне негромко шипел бульон, отдавая воздухом домашности. Ресторанчик был маленьким, но в тоже время тут было столько всего. Тэхен взглядом позвал Юну к столику у окна. Через стекло море медленно покрывалось золотыми трещинками света, точно кто-то рассыпал блёстки по воде. Не успели они даже взглядами обменяться, как госпожа Пак вихрем подлетела к ним. — Так-так… — она собрала руки на фартуке, словно готовилась к решению судьбоносного вопроса. — Что подать сначала? Кальгуксу? Горячий, густой… Или кимчичиге? Там и мясо, и тепло. Или кэшэтхан — лёгкий, но наваристый. Ин Ёп! — рявкнула она через весь зал, даже не оборачиваясь. — МУЛЬМАНДУ! Конечно же! Тэтэ с детства их ел, пока не лопнет… Она уже почти улетела обратно на кухню, когда к ней подошёл Чимин. Он ласково обнял мать за плечи, будто успокаивая маленькую бурю. — Мам, — мягко сказал он, — давай я. Ты же видишь, они с дороги. Посиди, отдохни. Госпожа Пак неохотно, но покорно выдохнула. Повернулась к Юне, и её улыбка была такая светлая, что Юна на секунду почувствовала укол чего-то болезненного в груди. Зависть? Тоска? Или просто осознание, что бывает вот такое… тепло. — Хорошо-хорошо… — женщина махнула рукой, будто сдаваясь. Она подмигнула и скрылась в глубине кухни, оставив за собой шлейф аромата перца, чеснока и чего-то родного. Чимин устроился напротив них с той домашней грацией, которая шла ему по-настоящему. Он чуть наклонил голову, улыбнувшись уголками губ. — Аньён, — произнёс он негромко, и голос его прозвучал теплее, чем чай в глиняной чашке. Сегодня Чимин выглядел почти растворённым в этом месте: свободная кофта цвета мокрого песка мягко спадала с плеч, подчёркивая его хрупкую фигуру, чёрные штаны были немного помяты, видно, работа на кухне, не давала шанса на идеальную глаженность. А платиновые, собранные серой тканевой повязкой, волосы выглядели так, будто их только что растрепал ветер. Он положил локти на стол, слегка подался вперёд и глянул на друзей игривыми глазами. — Приехал на выходные помочь, — сказал он, будто между делом. — И не думал, что здесь увижу вас… вдвоём. Последнее слово он вытянул. Брови тут же взлетели вверх, перекидываясь игривой дугой. И вот тук. Чимин вздрогнул всем телом. Под столом Тэхен занёс ногу с хирургической точностью. — Ай! — выдал Чимин чуть громче, чем хотел, хватаясь за болезненно ноющую ногу. — Не боишься, что я плюну в твой кимчичиге? Тэхен даже не моргнул. Только повернул голову на миллиметр, бросил на него взгляд «ещё слово, и я тебя закопаю» и совершенно буднично произнёс: — Тогда я его не закажу. Чимин потер ногу, пострадавшую от «воспитательного пинка», и склонил голову, улыбнувшись еще добрее. Юна смотрела на них: на Чимина, ловко подхватывающего любой повод для шутки, на хмурящегося Тэхена, и вся сцена играла такими домашними красками. Запах моря тянулся от открытой двери солёной свежестью, занавеска трепетала от прибрежного ветра, будто тоже заглядывала к ним. Ресторанчик дышал уютом: мягкий свет лампы падал на деревянные стены, отражаясь в стеклянных бутылках с сушёными травами, а откуда-то из кухни уже слышалось глухое, почти материнское позвякивание кастрюль. В этой обстановке Юна наконец позволила себе неосознанно расслабиться. Плечи чуть опали, взгляд стал теплее, и в уголках губ родилась едва заметная улыбка, которую она смущённо прикрыла ладонью. Как будто сама не ожидала, что может вот так, среди чужих людей и незнакомого дома, почувствовать себя в безопасности. — Есть какие-то предпочтения? — спросил Чимин, наклонив голову, и тень от его мягкой челки легла на глаза. Он смотрел прямо на неё. Не нагло, не требовательно, а так… словно хотел услышать, что ей действительно нравится. Под этим взглядом тепло в груди Юны распрямилось до конца. Она словно растворилась в уюте момента. — Ммм… — она коснулась пальцами меню, хотя и не собиралась его открывать. — Я бы хотела что-то… на твой вкус. — и девушка улыбнулась без напряжения. — Оу, на мой? — Чимин вскинул брови почти театрально, уголок губ дрогнул. В его движениях было что-то игривое, но не легкомысленное, скорее доброжелательное, солнечное, как он сам. Парень обернулся к Тэхену. — Тогда… — он сделал эффектную паузу. — Принесу любимые блюда детства нашего Тэхена. — Подмигнул. — Поверь, маленький Тэхен был тот ещё гурман. Юна снова тихо рассмеялась. Щёки у неё чуть-чуть порозовели, и от этого она казалась ещё мягче, ещё живее. Тэхен смотрел на них так, будто перед глазами у него внезапно оказался фильм. Свет падал на его лицо боком, подчёркивая резкую линию скулы и маленькую складку между бровями. Ту самую, что появлялась, когда он пытался не показывать, что чувствует. Его тёмные, обычно спокойные, глаза, сейчас были глубже и чуть мрачнее, как море перед штормом. Внутри что-то кололось. Тонко, упрямо, будто игла. Почти обидно. Всю дорогу он разговаривал с Юной, пытался хоть немного растопить её ледяную сдержанность. И ничего. А Чимин только вошёл, улыбнулся. И её вдруг словно подтолкнуло изнутри: она ожила, раскрылась, зацвела. Он хмыкнул, отвернулся к окну, где отражалась серебристая полоска моря, и сделал вид, что смотрит на что-то важное. Как будто это могло спрятать то, что пряталось глубже. Но не спрятало. Да, задевает. Совсем чуть-чуть. Но почему-то так остро, так неожиданно, словно кто-то лёгким движением сорвал защиту. Чимин исчез за кухонной дверью, и та мягко хлопнула. Из щели тут же потянуло запахом бульона, жареного кунжута и морской соли, которая будто навеки прописалась в стенах этого дома. Тэхен вглядывался в окно, как будто видел там ту фразу, которую никак не решался сказать. Скулы напряжены, взгляд сосредоточенно цеплялся за линию горизонта. Но иногда, очень осторожно, будто опасаясь, что Юна обернётся и поймает его на чём-то лишнем, он бросал короткий, быстрый взгляд ей на лицо. На то, как она сидит, как пальцы слегка касаются деревянного края стола, как волосы, уже распущенные, ложатся на плечо. Неприятное чувство настойчиво скреблось под рёбрами. За то, что привёз её сюда. За то, что умолчал правду. За то, что она сейчас впервые за долгое время сидит спокойно, расслабленно, а он знает, что скоро нарушит это хрупкое состояние. Юна же… впервые за день позволила себе выдохнуть. Здесь, в этом странно уютном уголке мира, где на потолочных балках висели связки сушёных водорослей и старые рыбацкие поплавки, она ощущала себя, почти нежданно, в безопасности. Деревянные столы, отполированные временем, носили следы чужих историй: незаметные царапины, сердечки, вырезанные подростками, кольца от чашек с зелёным чаем. Лампы под плетёными абажурами давали мягкий янтарный свет, из-за которого всё выглядело чуть теплее, чем в реальности. На подоконнике стоял горшок с алоэ. Юна проводила взглядом свет, отражающийся в оконном стекле, и впервые подумала, что могла бы здесь задержаться… не потому что вынуждена, а потому что ей нравится дышать этим воздухом. И тут, как вихрь, к столу подлетела маленькая, невероятно быстрая госпожа Пак. Она так широко улыбалась. — Ах, как же я взволнована! — Она сложила руки у груди и присела рядом, будто они давно знакомы. — Будто это Чимин-и привёл девушку домой! Юна вспыхнула, а Тэхен будто забыл, как дышать. — Аджума! — выдохнул он, голосом, который мгновенно стал ниже, чем был. На скулах проступил, такой редкий и потому особенно заметный, мягкий румянец. Госпожа Пак легонько щёлкнула его по плечу, будто отгоняла назойливую муху, и фыркнула. Тэхен на секунду закрыл глаза, словно собираясь с силами, а Юна еле удержала смешок, спрятав его за ладонью. Её впервые за долгое время не мучила тревога. Её впервые не тянуло бежать. Она смотрела на него, на его румянец, на то, как он отводит взгляд, на то, как пальцы сжались на крае стола, и в груди поднялась тёплая волна. Тэхен, который обычно казался стальным, уверенным, непоколебимым, сейчас выглядел таким… смущённым. И это почему-то было невероятно притягательно. Аджума опустила альбом на стол с таким трепетом, будто укладывала в центр их маленького мира чью-то жизнь, завёрнутую в бумагу. Толстая обложка была слегка поцарапана, края немного стерты — следы пальцев тех, кто листал его годами. На деревянной поверхности столика альбом казался артефактом. Госпожа Пак раскрыла первую страницу и время послушно сделало шаг назад. На снимке сидел крошечный мальчик у порога этого дома. Его огромные, блестящие слезами, глаза были чуть припухшими. Щёки ярко-красные, как спелые персики в июльский день. Тёмные волосы торчали в разные стороны, будто он только что вырвался из чьих-то заботливых рук. В маленьких пальцах он судорожно сжимал красный рюкзачок, такой смешной, кругленький, с пришитым медвежонком. Юна наклонилась ближе. И мир на секунду стал глубже, чем просто картинка на бумаге. — Вот, — мягко сказала госпожа Пак, трогая угол фото подушечкой пальца. — Первое фото Тэтэ в нашем доме. До ужаса забавный, правда? Такой маленький, и уже такой драматичный. Он так плакал в тот день! И всё повторял, что у него “незаконченное дело в Сеуле”. Она прыснула искренним смехом, как у человека, который любит воспоминания так же сильно, как людей в них. — Представляешь? — она заговорщически наклонилась ближе к Юне. — Такие слова. От ребёнка, который даже шнурки толком завязать не умел. Маленький, а отговорки как у взрослого мужчины! Юна перевела взгляд на Тэхена. Он сидел чуть боком, ладонь на переносице, как будто пытался спрятать лицо в пальцах. Но улыбка… выдала всё. Она была беспомощно тёплой. Чуть смущённой. Словно тот маленький зарёванный мальчишка даже спустя годы всё ещё жил в нём, прячась за взрослой осанкой, хмурыми бровями и колкими словами. Тэхен тихо простонал — смесь отчаяния и смеха. Но госпожа Пак, погружённая в собственные воспоминания, будто не слышала его. Она листнула страницу, звук сухой бумаги прошелестел, как крылья птицы. — Ах, вот оно! — её глаза вспыхнули. — Он всё время повторял, что его ждёт девочка в парке… и что он должен её спасти! Юна подняла голову. В груди будто что-то дрогнуло. Быстрой искрой, как если бы в тёмной комнате мелькнул луч фонарика. Она заглянула глубже в себя и не нашла ничего чёткого. Только слабое ощущение… будто кто-то тихо постучал. Или позвал по имени. Воспоминание едва-едва шевельнулось, но расплылось, как отражение в воде, когда её коснулась волна. Было только ощущение. Глубокое, настойчивое. Что эта история не совсем чужая. Взгляд Тэхена, который он вдруг бросил на неё, был слишком внимательным. Будто он ждал, вспомнит ли она. И от этого между ними на секунду словно натянулась едва заметная нить. Госпожа Пак тем временем успела перевернуть ещё пару страниц. Вот Тэхен, насквозь мокрый, с торчащими во все стороны волосами, стоит у входа в дом. Футболка прилипла к плечам, нос блестит от дождя, а выражение лица такое, будто он объясняет что-то очень серьёзное. Дальше: двое мальчиков, хрупкие, крошечные, обнимающиеся так крепко, будто боялись друг друга потерять. Чимин с яркими, как у котёнка, глазами, а Тэхен с попыткой делать серьёзное выражение лица, хотя оно всё равно расплывалось в улыбку. И ещё снимок: два маленьких героя сидят перед миской с супом. Глаза у обоих круглые, рты полуоткрытые, щёки пунцовые. Очевидно, они переоценили свою смелость и не подружились с острым уровня “не для детей”. Юна тихо рассмеялась. И именно в этот момент дверца на кухню вздрогнула и появился Чимин. Он шёл легко, словно ступал по волнам, а не по деревянному полу; поднос держал одной рукой, как какой-то уличный маг, который привык удивлять публику. Свет ламп поймал его светлые, почти медовые волосы, и они засияли мягким ореолом. Он изящно балансировал между столами и, казалось, что даже воздух расступается перед ним. — Мама, кажется, папа хотел видеть тебя на кухне, — сообщил он, склоняясь к её уху так естественно, будто шептал секрет. И подмигнул Тэхену. Тот сглотнул так резко, что Юна услышала это. Воздух, кажется, встал поперёк горла. Госпожа Пак всполошилась: — Ох! Да, да, конечно! Мой Ин Ёп сгорит без меня! — Она вскочила так быстро, что альбом чуть не выскользнул из её рук. — Не скучайте, детки! — И исчезла за дверью, унеся с собой половину шумного тепла зала, оставив мягкую тишину. Чимин поставил поднос так мягко, словно укладывал спать собственное дитя: ни один фарфоровый край не дрогнул, не пискнул. Запахи моментально оживили воздух: кимчи, остринка перца, пар от горячих мульманду, нежная соевая нотка закусок. Всё это смешалось с морским бризом, и в ресторанчике стало так уютно, будто кто-то зажёг невидимую лампу под сердцем. Потом он щёлкнул пальцами, подхватил альбом, почти как фокусник, закрыл его.Хлоп. И прижал к боку, понимая: ещё одно фото и друга детства уже не отмоют от смущения. — Так. — Чимин наставил на них палец, изображая строгого учителя из школьной дорамы, но в глазах у него плясали тёплые искорки. — Разговоры подождут. Еда — вот что главное. Здесь вам всё равно не дадут посекретничать. Юна кивнула, улыбаясь шире, чем сама осознавала. Тэхен фыркнул, но без сопротивления, а скорее с тихой благодарностью, что кто-то разрядил неловкость. — Ты не присоединишься? — спросила Юна, чуть наклоняясь вперёд. Чимин остановился на полушаге. Почесал затылок, опуская взгляд. Смущение так явно мелькнуло. — Прости, красавица, — сказал он с той тёплой игривостью, которая в нём была с детства. — Ужин обязательно. Все вместе. Но сейчас… — Он театрально тяжело вздохнул. — Меня ждёт целая гора кальмаров. Если не я их, то они меня. После подмигнул. Развернулся. И легко шагнул в сторону кухни, оставляя за спиной запах кунжута, весёлый взгляд и ощущение, что этот дом и правда любит всех, кто в него входит. Юна смотрела ему вслед. Внутри разливалось чувство, которое невозможно определить одним словом. Как будто эти стены, тёплые лампы, фотографии на стенах, шум кастрюль и голоса за прилавком принимали её так, как никто никогда. Так мягко, что в груди что-то сжалось. Только когда она выдохнула, взгляд её плавно скользнул к Тэхену. Он уже не смотрел в окно. Он открыто смотрел на неё, почти беззащитно. — Прости за всё это… — сказал он устало, потирая виски. В его жесте было столько растерянности. — Я догадывался, что здесь будет… ну, что-то подобное. Но не настолько… Юна засмеялась. Затем смех коснулся их обоих, словно тёплая рука, снимая с плеч напряжение, которое висело между ними весь день. — А мне нравится, — призналась она, наклоняя голову чуть вбок, и в её глазах промелькнула игривая искорка. — Особенно смотреть, как тебе неловко. Это отдельный вид удовольствия. — Ты садистка, — отозвался Тэхен, строго наставив на неё палец, но уголки его губ все же поползли вверх. Юна улыбнулась ещё шире. Но эта улыбка постепенно сменилась другой. — Нет… правда. — Она провела пальцем по краю салфетки, будто боялась сказать это прямо в глаза. — Вся эта… домашняя, любящая атмосфера… — Она замолчала на вдохе. Потом выдохнула чуть и добавила чуть дрожащим голосом.— Я всегда мечтала о такой. Слова повисли между ними, как мягкая, не давящая, но все равно плотная, ткань, наполненная чем-то личным. Тэхен кивнул. Без лишних слов, без попытки шутить или отвернуться. Коротко, глубоко, понимая больше, чем она сказала. Юна тихо выдохнула, отложив палочки на край стола, и снова подняла на него глаза. В её взгляде была смесь мягкого упрёка и искреннего интереса, как будто она осторожно прикасается к теме, от которой может занозить. — Но что насчёт тебя? — спросила она, скрестив руки на груди. — Как наследник семьи Ким оказался в Пусане у владельцев маленького семейного ресторанчика? Тэхен чуть подался вперёд, как будто хотел сидеть на сантиметр ближе, и придвинул к ней тарелку с кимчи. Жест простой, но внимательный, такой, от которого становится теплее не только желудку, а ещё и сердцу. — Это одна из тех вещей, которые я хотел тебе рассказать, — сказал он, усмехнувшись краем губ. Улыбка вышла перекошенной, будто заранее предупреждала: это будет история с рубцами. — Но если хочешь маленький спойлер… — Он глубоко вдохнул. Взгляд его на мгновение стал глубже, темнее, полон тени того мальчишки, которым он когда-то был. — Когда моя мать бросила меня и отца… — каждое слово будто вырывалось с занозой. — Он стал… другим. Хотя, может, он всегда был таким. Просто моим детским глазам хотелось видеть его хорошим. Юна опустила глаза. Слова задели в ней что-то личное. Так бывает, когда чужая исповедь вдруг слишком точно отражает твою собственную. Он продолжил уже спокойнее, но в голосе всё ещё слышалась дрожь. — Тогда он был одержим идеей найти её. А я… был лишним. — Он попробовал улыбнуться, но улыбка вышла пустой. — Или… не знаю. Мы никогда об этом не говорили. Но он отправил меня в Пусан “чтобы не мешался”. Юна нахмурилась, её лицо стало серьёзным и внимательным. Тэхен выдохнул, и в этот раз выдох был светлее. — Мама Чимина — тётя моей мамы. — Его взгляд заметно потеплел, словно он переносился туда, в прошлое, где был запах рисовых лепёшек, больше смеха и меньше одиночества. — Я жил у них четыре года… может, даже больше. Наверное, это самый спокойный период в моей жизни. Юна почувствовала, как внутри у неё что-то отозвалось дрожью. Будто он впервые снял для неё броню, прикоснулся к прошлому и позволил ей видеть не наследника, не шутника, не идеально собранную маску. А настоящего Тэхена — живого, уязвимого, тёплого. Девушка не сразу нашла нужные слова. Они будто застряли где-то между сердцем и горлом, превращаясь в тёплый, мягкий комок, который не выговорить, только пережить. И вместо фразы она просто протянула руку и положила ладонь на руку Тэхена. Лёгкое, едва-осязаемое касание, но оно прозвучало громче любой речи. Тэхен мгновенно замолчал. Дышал тише, смотрел мягче, плечи чуть опали, сбрасывая невидимое напряжение. Он бережно держал эту секунду, словно хрупкий фарфор, боясь спугнуть, нарушить, разрушить. — Так что… давай просто поедим и полюбуемся видом, ладно? — произнёс он, делая голос небрежным. Но взгляд… взгляд выдавал всё: это прикосновение стало для него чем-то большим. Юна моргнула, будто очнулась, и поспешно отдёрнула руку, словно прикоснулась к горячему металлу. Быстро кивнула. Что на неё нашло? Что заставило её так смело протянуть руку? Ответа не было. В этот момент дверь кухни чуть громко хлопнула, и Чимин вернулся с лёгкой суматохой. — Кимчи-чиге по-пусански! — объявил он почти победно и поставил на стол кастрюльку, от которой поднимался густой ароматный пар. Он мягко ударил в лицо, пахнул чили и уютом, как зимние вечера в маленьких семейных домах. Он повернулся к Юне с широкой, искренней улыбкой: — Наслаждайся. Это любимое зимнее блюдо Тэхена. — На секунду его глаза смягчились, а затем, уже по-дружески закатывая глаза, он перевёл взгляд на самого Тэхена. — И тебе приятного аппетита. Только, пожалуйста… — он многозначительно поднял брови, — не болтай лишнего. Юна тихо рассмеялась. Она чуть склонила голову, изящно поблагодарив, а Чимин в ответ сделал преувеличенно глубокий поклон, так театрально, что даже пар над кастрюлей будто дрогнул от смеха. И, подмигнув им обоим, он снова растворился в кухне, чтобы «воевать с кальмарами», как гордо заявил, оставив после себя аромат специй. Девушка первой осторожно взяла палочки и зачерпнула немного кимчи-чиге, подула на струящийся пар и попробовала. — Вау… — выдохнула она почти беззвучно. Её глаза распахнулись так широко, словно в них зажгли дополнительную лампу. А ладонь сама поднялась прикрыть рот то ли от удивления, то ли от восторга, который невозможно было сдержать. — Я… правда… ничего лучше в жизни не пробовала… Тэхен расплылся в довольной, почти мальчишеской, улыбке. Стало понятно: её реакция была для него отдельным, тайным счастьем. Будто этот суп — не просто блюдо, а часть его детства, его памяти, которую он сейчас делил с ней. Он аккуратно придвинул поближе тарелочку с закусками, подложил ей пару кусочков. Движением мягким, не навязчивым, но до дрожи заботливым. — Вот с этим самое оно, — сказал он, склонившись чуть ближе, так что Юна почувствовала его запах. — Ни в одном сеульском ресторане вкуснее не найдёшь. Тут рецепт охраняют, как национальное сокровище. Юна улыбнулась теплее, чем раньше. И вот они сидели вдвоём: будто исчезла вся странная дорога до Пусана, все недосказанности, сдержанные эмоции и целые стены, которые они так старательно строили между собой. Всё растворилось в мягком паре супа и тихом уюте. Пусан за окном жил своим собственным ритмом: спокойным, зрелым. Море в этот вечер было стальным, тяжеловатым, но удивительно мирным: его волны перекатывались лениво и глухо ударялись о камни набережной. Лампы под потолком отбрасывали мягкий свет, который дрожал в стекле окна, в мисках, в их глазах. Атмосфера смягчила всё вокруг: их голоса стали ниже, мягче, слова ложились естественно, будто сами собой. Они смеялись над мелочами. Перекидывались короткими фразами, делились кусочками еды, будто были давними друзьями, случайно встретившимися после долгой разлуки. Между ними не осталось прежнего напряжения, только домашняя еда, тихий зимний вечер и ощущение, что этот момент… хочется растянуть. Иногда Тэхен смотрел на Юну слишком долго. Он смотрел так, будто пытался понять её по-настоящему, каждую эмоцию, каждое движение. Юна ловила эти взгляды и не отводила свой. И каждый раз в груди слегка дрожало что-то хрупкое. Эта близость была простой. Тёплой. И пугающе настоящей.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Тэхен остановился прямо у перил набережной. Ветер налетал порывами, пропитанный солью и далёкими тайнами моря. Закат растекался по волнам огненной дорожкой, словно кто-то пролил расплавленное золото на поверхность. Вдали перекликались чайки, и их крики вплетались в шёпот волн. Улица напротив была узкой, старой и уютной: маленькие рестораны, вывески с облупившейся краской, подвесные фонари, что уже начинали теплиться мягким янтарным светом. В витринах отражались фигурки прохожих: пары, туристы, местные дедушки с рыбными корзинами. Запах жареных кальмаров, сладкого хоттока и солёного ветра смешивались в одном дыхании, создавая ту самую атмосферу вечернего Пусана. Тэхен медленно выдохнул, будто собирался прыгнуть в ледяную воду. — Так вот… — произнёс он почти шёпотом. — Думаю, теперь пора выкладывать карты на стол. Юна догнала его и встала рядом, её пальцы дрожали, когда она поправляла шарф. А ветер пытался сорвать его с её плеч. Она перевела взгляд на него, чуть нахмурив брови, а потом на море. Ей нужно было это спокойствие горизонта, чтобы удерживать себя в настоящем. Тэхен продолжил, опираясь ладонями о холодный металл перил: — В тот день, когда мама… бросила меня… — его голос сломался на долю секунды, еле заметно. Уголок губ дёрнулся, но это не улыбка, а попытка спрятать боль под кривым жестом. — Она привела меня в парк и просто… оставила там. Забавно, да? — он выдохнул, но не было ничего смешного. — До сих пор не понимаю, почему она не взяла меня с собой. Юна сильнее сжала край шарфа. Тэхен снова посмотрел на море, и равномерное движение волн будто поддерживало его, помогало говорить: — В тот день там было две девочки. Маленькие. — Он улыбнулся мягко, почти ностальгически. — Одна была такая громкая… я помню, она всё время пыталась меня развеселить. А вторая… — он чуть повернулся к Юне, но не смотрел прямо, глаза всё ещё цеплялись за линию горизонта. — Такая спокойная. Умная. Как взрослый в маленьком теле. Она держала меня за руку и всё время повторяла, что всё будет хорошо. — Они пообещали присмотреть за мной. Я… ревел так, будто мир рушится. А позже с одной из них мы даже… — он недоговорил, но голос стал теплее, мягче, почти нежным. — …обменялись обещаниями. Юна повернулась к нему. — Найти твою маму… — закончила она едва слышно. Слова вышли тихими, но в них пробежала вибрация, будто что-то внутри наконец встало на своё место, словно ключ повернулся в старинном замке. И в тот миг, когда она произнесла эту фразу, что-то обрушилось на неё, как светлая, резкая вспышка. Память, смутный силуэт, детский плач, запах травы в парке, маленькая рука, цепляющаяся за её ладонь. Парк. Юна ощущала его так ясно, будто кто-то взял её за руку и мягко втянул обратно в детство. Сквозь туман воспоминаний проступили цвета: качели, рябь солнечных пятен на жёлтой горке. Громкая и яркая как фейерверк Соя. Она хохочет, задирая голову к небу, и дразнит маленького мальчика: «Плакса! У меня уже от тебя голова болит!». Мальчик сидит на скамейке, ноги болтаются в воздухе. Щёки блестят от слёз. Он прячет лицо в кулаках. Но не уходит. Каждый день он сидел на этом месте. Каждый день ждал. Юна видит маленькую себя: тихую, с аккуратно собранными волосами, в платье, которое ей запрещали портить. Она подходит к нему сначала робко, будто к дикому зверьку. Потом увереннее. Потом ежедневно. Так незаметно они и начинают общаться. Так просто и честно, как умеют только дети. И вот, ещё одно воспоминание вспыхивает, как сорвавшийся с ветки лепесток света: Он был первым, кто увидел её проблему. Первый, кто сказал, что обязательно найдёт способ помочь. Первый, кто пообещал спасти. Юна часто заморгала, будто стягивая липкую пелену с глаз. — Это… был ты… — прошептала она, голос растворился в ветре. — Я… ты знаешь, как я расстроилась, когда ты перестал появляться? — она, мягко и возмущено ударила его кулачком в плечо. — Почему? Почему ты не сказал с самого начала проекта? Тэхен поднял на неё прямой, без единой маски, взгляд. Тот самый взгляд мальчишки со старой скамейки в старом парке. — Я знал, что мы встретимся, — тихо сказал он. — Но хотел, чтобы ты вспомнила сама. Чтобы это было твоим шагом. — он выдохнул. — Пришлось немного подтолкнуть. Море ударило по сваям низким, глухим звуком. Волны подбирались ближе, как будто слушали их. Закат густел, тёмный мед сменялся оранжевой тенью, а мир на секунду застыл между мигом до и мигом после. Юна фыркнула, скривила губы, но глаза выдавали куда больше беспорядка внутри. — Как же ты любишь всё усложнять и драматизировать! — пробурчала она и снова стукнула его плечо. Но Тэхен перехватил её руку. Не грубо, наоборот, так бережно, будто она была чем-то хрупким. Его пальцы скользнули по ткани, чуть приподнимая рукав пальто. Кожа встретилась с кожей. Тёпло, неожиданно нежно. От его прикосновения по её руке пробежали мурашки. Он посмотрел ей прямо в глаза, будто видел в ней ту маленькую девочку, которая держала его за руку. — Зато теперь тебя уже не нужно спасать, — произнёс он с мягкой, почти светлой улыбкой. — Но… — его пальцы чуть сильнее сжали её ладонь, будто приглашая. — Я хочу услышать. Знать. Расскажешь мне подробнее, что тогда было? Ветер дёрнул её шарф, море тихо вздохнуло. Но слова едва успели повиснуть в воздухе, как Юна резко отпрянула, будто его прикосновение было раскалённым, а кожа под пальто помнила больше, чем хотелось бы признавать. Она торопливо заправила рукав, словно ткань могла стереть след тепла, выровнять дыхание, успокоить то бешеное биение сердца, которое выдавало её сильнее любых слов. У Тэхена дрогнули ресницы. Плечи его чуть осели, как будто кто-то незаметно снял с них маску уверенного человека и оставил простого мальчишку, который боится сделать лишний шаг. — Или… не закончилось, — выдохнул он, и голос его был таким тихим. Внезапно взгляд Тэхена сорвался, проскользнул мимо Юны. Лицо его напряглось, стало жёстче. Он шагнул ближе, почти незаметно заслоняя её собой. И это защитное движение пронзило Юну ледяной дрожью. — Юна… — произнёс он почти беззвучно. — Не двигайся. Она медленно обернулась, чувствуя, как сердце ударилось в грудную клетку, как воздух стал густым. — Что там?.. — шёпотом. И она увидела женщину. Та шла вдоль набережной. Длинное пальто цвета мокрой гальки развевалось мягкими складками, перехватывая отблески заката. Тонкое, правильное, будто выточенное из камня, лицо того же холодного света, что падал с неба. Аккуратные тёмные волосы блестели, каждый локон лежал идеально, как будто ветер обходил её стороной. А глаза… Глаза были самыми страшными и самыми прекрасными в ту секунду. Глубокие, тёмные и уставшие. Такие же, как у Тэхена. Такие же… только старше, мудрее, непроницаемее. — Это… — Юна едва слышно выдохнула, горло предательски пересохло. — Да, — голос Тэхена сорвался и стал грубее, будто ему приходилось проглатывать воздух, чтобы удержаться. Юна перевела взгляд на него и впервые увидела настолько отчётливо. Он действительно был похож на своего отца: резкие скулы, прямая линия носа, сильный профиль. Лицо, которое запоминается. Но глаза… эти тёмные, глубокие глаза были её. Мамины. И в том, как он смотрел сейчас, было что-то невыносимо хрупкое. Будто вся его броня дала трещину от одного шага этой женщины по набережной. Тэхен стоял, будто врос в землю. Холодный воздух морской набережной бил в лицо, но он едва это чувствовал. Пальцы предательски дрожали, выдавая всё, что он годами прятал под кожей. Плечи были напряжены до боли: каждая мышца тянулась вперёд, как будто тело готово сорваться на шаг… а душа, наоборот, рвалась назад. Юна видела это. Видела, как внутри него поднялась буря, давно забытая и слишком знакомая.

— You were beautiful — DAY6 —

Внутри смешалось всё: детское: «мама, смотри!» юношеское: «я справлюсь, правда» взрослое: «почему ты ушла?» и совсем тихое, едва живое: «я ждал». Мысли метались, как птицы, застрявшие в стеклянной клетке: Что сказать? С чего начать? «Почему?» или «Как ты могла?» «Ты скучала?» или «Я больше не тот мальчик». Он даже не был уверен, имеет ли право открыть рот. Просто продолжал смотреть, будто мир сузился до одной женщины и одной незажившей раны. И в тот момент, когда он всё-таки сделал первый, маленький, почти незаметный шаг… когда вдохнул так глубоко, что воздух обжёг грудь… — Мама! Этот крик ударил в него, как камень. Мир, который только начал складываться в дрожащее «наконец-то», одним резким движением рухнул обратно в пустоту. К женщине подлетел парнишка. Высокий, тонкий, будто вытянутый ветром мальчик. Волосы чуть растрёпанные после занятий, на щеке крошечная родинка. Глаза те же, тёплые, глубокие… такие же, как у неё. Юна едва слышно втянула воздух, будто от боли. Тэхен не издал ни звука. Даже не выдохнул. Он просто… застыл. — Ты как обычно тут? — Мальчик сиял так ярко, будто солнце пробилось сквозь зимние облака. — Я закончил дополнительные занятия и хотел перекусить с тобой! Женщина тепло улыбнулась ему. Она ласково, как касаются самого дорогого, провела ладонью по его щеке. И на фоне этого жеста боль внутри Тэхена развернулась, раскрылась, разлилась по спине, плечам, шее. Юна увидела, как он незаметно втянул голову в плечи, как будто пытался спрятать тот оголённый нерв, который так внезапно обнажился. — Юхен, — сказала женщина голосом, который резал Тэхена хуже любого лезвия. — Как же я горжусь тобой. Ты так стараешься. Эти слова, такие простые, такие обычные для кого-то другого, прошли сквозь него, словно холодная вода. — Конечно! — засмеялся мальчик, смущённо почесав затылок. — Хочу отлично сдать вступительные и поступить в Сеульский университет. Он говорил с мечтой в голосе. С уверенностью. С тем чувством, с которым Тэхен однажды мечтал говорить… с этой же женщиной. Юна уловила каждую мелочь: те микрошрамы на лице, которые Тэхен годами учился прятать. Лёгкий, почти незаметный тик века. Как дрогнули пальцы, сжались, но он тут же спрятал руки поглубже в карманы, будто хотел запечатать там свою дрожь. Как его грудь поднялась на короткий вдох. Девушка чувствовала, как волна боли прошла по нему, будто ударила прямо в рёбра. Будто вернула его назад, туда, на старую скамейку в парке, к маленькому мальчику с мокрыми от слёз щеками и пустой ладонью, которую никто не взял. Этот мальчик — её сын. Тот, кого она поднимает после неудач. Тот, кому говорит «горжусь». Тот, к кому спешит после занятий. Тот, которому она дала то, чего так не хватило Тэхену. Юна знала, что он думает. Это читалось в каждом движении его плеч, в напряжении шеи, в том, как он моргнул. Он снова стал ненужным. Снова маленьким. Снова тем, кого оставили позади. Юна осторожно сжала рукав его пальто, едва касаясь. Он вздрогнул, будто её прикосновение вернуло его в тело, но не отстранился. Его взгляд был прикован к женщине и мальчику. — У неё теперь… новая жизнь. Эти слова не были упрёком. Не обвинением. Это была констатация факта. Как холод зимнего ветра, как шум волн. Боль, проглоченная так глубоко, что она стала частью дыхания. И всё произошло быстро, как всплеск воды о камень. Женщина шла рядом с сыном, мягко говоря что-то про занятия, про ужин, про… обычные вещи. А потом её глаза скользнули в сторону. На руку Юны, осторожно лежащую на рукаве Тэхена. Потом выше, на их силуэт. И снова выше. И время хрустнуло. Так громко, что у Юны заложило уши. — …мам? Что такое? — Юхен остановился, недоумённо глядя на неё. А потом он тоже посмотрел туда, куда смотрела женщина. Она побледнела так резко, будто кровь мгновенно ушла под кожу. Юна почувствовала, как собственный желудок болезненно сжался, настолько сильна была эта реакция. И когда она заговорила, голос сорвался на шёпот — Тэ… Тэхени? Имя слетело с её губ так, будто она выговорила что-то запретное. Слово из прошлого, которое она не ожидала увидеть живьём. Слово, от которого дрогнули губы и пальцы. Тэхен стоял, как статуя, освещённый огненно-оранжевыми отблесками заката. Но внутри Юна чувствовала: он рушится. Тихо, красиво, страшно. Не моргал. Только смотрел, складывалось ощущение, что за этими глазами скрывалось то самое лето, что давно поросло трещинами, сорняками, детскими слезами. И потом голос. Резкий. Прямой. Режущий. — Вы ошиблись. Он выдернул руку из пальцев Юны так резко, будто она держала его за рану. Развернулся, что полы пальто взлетели и хлестнули воздух. Пошёл быстро, шаги хрустели по бетону набережной. Спасал себя бегством. Юна стояла ошарашенная и пустая. Женщина тоже застыла, а руки дрожали. Юхен не понимал, что произошло, его взгляд метался между матерью и чужим силуэтом, уходящим в закат. — Подожди! — вырвалось у Юны, тише, чем она хотела. Но Тэхен не остановился. Он становился всё меньше. Всё дальше. Всё туманнее. И в какой-то момент исчез в отблесках уличных фонарей, которые только начинали разгораться золотыми точками по набережной. Юна резко и глубоко выдохнула, словно сама себя ударила изнутри. Сделала шаг вперёд, а потом ещё один. И уже не могла остановиться. Она подошла к женщине и слова, которые она хотела удержать, сами сорвались. Горели внутри, не давая молчать. — Аджума… — начала она, всматриваясь в бледное, растерянное лицо женщины, — я всё ещё присматриваю за ним. Как вы просили. Глаза матери Тэхена дернулись. Веки задрожали. Словно кто-то приоткрыл рану, которую она долгие годы зашивала криво, наспех, лишь бы не смотреть. Юхен настороженно шагнул чуть ближе к матери с детским непониманием и странной, беспомощной попыткой её защитить. Женщина сделала шаг к Юне. Её пальцы так сильно дрожали. — Я… Юна тихо, уставше усмехнулась. Не злорадно. Не с упрёком. А так, будто прекрасно знает, сколько боли помещается между «я» и первым полным предложением. — Вы же сказали, что это ненадолго, — перебила она мягко, но точно, и горячая слеза сама покатилась по щеке. — Так почему же сейчас вы счастливы больше него? У женщины будто подкосились колени. Она закрыла рот рукой. Губы дрожали. Плечи тоже. Юхен тут же трогательно, неловко положил ладонь ей на спину, словно пытался удержать её от падения, хотя сам едва понимал, что происходит. — Простите… пожалуйста… — выдохнула она, хрипло, — но скажите… он… счастлив? Юна моргнула. Сердце болезненно сжалось. Она знала, что не имеет права лгать. — Он живёт, — произнесла она честно. Горло перехватывало, но её голос не дрогнул. — Но улыбается он не так часто, как делает вид. — Ветер тронул её волосы, как будто хотел забрать часть тяжести. — И да, он сильный, — продолжила она, глядя женщине прямо в глаза. — Настолько сильный, что вы бы гордились им… если бы знали его по-настоящему. Если бы видели его сейчас… видели, кем он стал и чем занимается. Женщина всхлипнула. Звук, будто разбилось стекло. Она согнулась, ладонью закрывая лицо. Волосы упали вперёд, закрывая дрожащие губы. Она была красива, но сейчас красота превратилась в нечто ломкое. — Он всё ещё ваш сын, — сказала она почти шёпотом. — Даже если делает вид, что вы ему безразличны. Эти слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Правдивые. Необратимые. Юнхен осторожно подошёл ближе. Шаг был неуверенным. — Но… кто вы тогда ему? — спросил он так искренне, так по-детски прямолинейно, будто смотрел дораму, которую случайно включили на пятой серии. Юна выдохнула, будто этот вопрос ударил прямо в грудь. Опустила взгляд на свои пальцы: тонкие, дрожащие, цепляющиеся за край рукавов пальто так, словно это единственная стабильная точка в мире, который сейчас рушился под ногами. Ногти впивались в ткань, а по запястьям тонкими нитями стекала растерянность. Но времени ответить ей не дали. Позади раздались быстрые шаги. Воздух дрогнул, и Юна почувствовала его раньше, чем увидела. Тэхен. Он остановился рядом, дыхание у него было рваным, будто каждое слово давалось усилием. — Юна. — её имя сорвалось с его губ низким, сдавленным тоном, где смешались злость, отчаяние и то самое раненное, старое чувство. — Пошли. Но, увидев её мокрые ресницы, он словно запнулся. Глаза Тэхена задержались на её лице слишком долго, слишком трепетно для человека, который только что пытался убежать от всего мира. А потом на лице его матери… и что-то внутри него обрушилось. Женщина шагнула вперёд. Её губы дрожали. Глаза блестели от слёз, которые она, кажется, копила годами. — Тэхени… — имя прозвучало, как оставленная на дожде открытка: размокшее, потерянное, но всё ещё хранящее смысл. — Пожалуйста… давай поговорим. Вдвоём… Он застыл. Тело напряглось, как струна, натянутая до предела. Он не поднял на неё взгляд, будто знал: стоит увидеть её глаза, и всё, что он так старательно удерживал внутри, рухнет, вырвется наружу, подожжёт прошлое. Он просто крепче сжал руку Юны. Будто она была единственным якорем, способным удержать его от штормового рывка обратно в себя. И потянул её за собой, уводя из этой сцены, словно из кошмара, который снова, спустя годы, решил настигнуть его. — Не называй меня так, — бросил он через плечо. Мать замерла, затем понимающе кивнула, словно приняла приговор, который сама же когда-то и вынесла. Юна шла рядом, слыша, как он часто дышит. — Тэхен… — её голос был мягким, почти шёпотом, почти как лекарство. — Мы ведь ради этого и приехали… Ты правда хочешь уйти вот так? Словно ничего не было? Словно всё можно просто… выбросить? Он резко остановился. Медленно повернулся к ней. На секунду он перестал быть камнем и снова стал тем мальчиком, который впервые за долгое время разрешил себе смотреть правде в глаза. Тэхен развернулся наполовину, плечи его чуть дрожали, но он так и не взглянул в сторону матери. — Завтра. В двенадцать. «Набережный дом», — произнёс он коротко, будто каждое слово было тяжёлым кирпичом, который он всё же решился поставить на место. Он сделал шаг вперёд. — Я… я буду там! — выкрикнула мать ему в спину, и голос её прорезал зимний воздух так отчаянно, что даже Юна почувствовала, как что-то болезненно дёрнулось внутри. Тэхен не обернулся. Он просто шёл вперёд с уже прямыми плечами, с застывшим лицом, но с рукой, которая всё ещё крепко держала Юну. Единственное, что говорил за него в этот момент, его слишком быстрые шаги. Юнхен остался стоять рядом, как выброшенный на берег бумажный кораблик. Он моргнул один раз, второй, но картинка перед ним всё равно оставалась такой же сбитой и расплывчатой, будто кто-то тряс камеру в момент съёмки. Мешанина чувств не собиралась в цельное предложение: только рваные фрагменты мыслей, обрывки догадок, странное предчувствие, что этот вечер станет для него границей между «до» и «после». Мозг, измученный субботними дополнительными занятиями, отказывался прогружать новую реальность. Он будто завис. Его мама, всегда такая спокойная, безупречно собранная… сейчас выглядела так, словно у неё из груди выбили весь воздух одним ударом. Плечи мелко дрожали. В глазах туманилось. Она будто бы одновременно и хотела сделать шаг вперёд, и была прибита к земле прошлым, которое вдруг вырвалось наружу. А он? Он только что услышал имя, которое никогда прежде не звучало в их доме. Имя, от которого в маминых глазах мерцало что-то очень старое и очень больное. И Юнхен вдруг понял: он знает о ней, о её жизни, о её молодости едва ли половину. Может, и четверть. Может, и того меньше. — Мам… это… кто?.. — выговорил он наконец. Слова будто царапали горло. Женщина крепко сжала губы. Она не смогла ответить. Только опустила взгляд, чтобы спрятать дрожь в ресницах. Юнхен перевёл глаза туда, где исчезал высокий Тэхен, рассекающий холодный воздух быстрыми шагами, и невысокая девушка рядом с ним, такая лёгкая, как тень от уличного фонаря. Тэхен не отпускал её ладонь. Пальцы сжаты слишком крепко, почти болезненно, словно она была единственной ниточкой, что удерживала его от полного распада. Юна шла рядом. Каждое её движение было осторожным. Она боялась сказать хоть слово, чтобы не спугнуть его хрупкое состояние, не разрушить шаткий мостик, который он сам ещё не решил, ведёт к спасению или к новому краху. И тогда он сам разрезал тишину: — Ты не против остаться тут? — голос был хрипловатым, сдавленным. — Завтра воскресенье… Я обещаю, что после встречи отвезу тебя обратно. Если хочешь. Но если нет… я пойму. Эти слова повисли между ними, как холодный туман, от которого невозможно спрятаться. Юна подняла взгляд. Её ресницы ещё блестели остатками слёз, а вторая рука дрогнула, вытирая ту единственную каплю, что никак не хотела подчиняться и скатывалась по щеке, оставляя тонкую дорожку. Сердце стучало неровно. — Я же обещала тебе, — сказала она, собирая улыбку буквально из осколков. И пусть она вышла чуть кривой, в ней было больше искренности, чем в любой идеальной. Тэхен тоже улыбнулся… раненой, уставшей улыбкой человека, который держится за край собственных сил только потому, что рядом остался кто-то, кто не бросил. — Госпожа Пак будет рада, если мы останемся на ночь, — произнёс он, будто говорил о чём-то обыденном, но на самом деле это была просьба без слов: останься со мной в этой реальности ещё чуть-чуть… хоть до утра. Юна мягко кивнула. — Мне у них понравилось. — Сказано было так непринуждённо, будто она просто отмечала уют, но в интонации пряталось нечто большее: дыши ровнее, перестань винить себя, расправь плечи. И они повернули обратно. Туда, где за окном всё ещё светился тёплый ресторанчик, будто маяк на берегу. Сквозь окна лился мягкий янтарный свет, в воздухе висел аромат зимнего бульона, кимчи и моря. Холодный бриз с набережной уже не кусался, он стал спокойнее, смирнее, как будто и он понимал, что ночь должна стать тихой. Их шаги выровнялись. Словно они возвращались не просто в ресторан, а в какое-то маленькое убежище, где можно на одну ночь перестать держать фасад, перестать быть сильными, перестать прятать шрамы. Хотя бы до утра быть рядом. Не по обязанности. Не по просьбе. А потому что сейчас это важно. И нужно. Им обоим.

. ܁₊ ⊹ . ܁ ⟡ ܁ . ⊹ ₊ ܁.

Южный вечер окутал Пусан мягким, влажным воздухом, пропитанным запахом моря и холодного асфальта. Небо медленно тлело тёмно-синим. Семья Пак в этом пейзаже была живым огоньком среди зимней суеты: громкие голоса, смех, звяканье тарелок, аромат жареного и тушёного, тянувшийся из кухни, будто хотел обнять каждого, кто стоял рядом. Чимин подшучивал над Тэхеном, слегка наклоняя голову и подмигивая так, что тот невольно хмыкал. Госпожа Пак, словно дирижёр домашнего оркестра, успевала подливать бульон и поправлять салфетки на столе. Ин Ёп строгим взглядом следил за тем, чтобы никто не остался без добавки, хотя сам ел меньше всех. Юна сидела между ними, закутавшись в плед, держала чашку с горячим чаем, и впервые за долгое время ощущала это настоящее тепло. Каждое движение, каждый смех, каждый запах стали частью её собственного ощущения дома, которого она никогда не знала. После ужина Тэхен тихо и задумчиво встал. Он сказал, что хочет пройтись вдоль набережной один. Дверь забора мягко захлопнулась за ним, а он растворился в холодном зимнем воздухе. Руки глубоко зарытые в карманы пальто, плечи чуть сгорбленные, как будто тянули на себе не только пальто, но и мысли. Юна проводила его взглядом, ощущая лёгкую пустоту, и поняла, что осталась сидеть на крыльце рядом с Чимином. В пледе, с горячим чаем и странным, но тёплым чувством безопасности, будто кто-то невидимый держал её за плечо. — И ты всё это время знал всё? — её голос был тихим. Она слегка отпила, чувствуя тепло напитка, смешанное с запахом пряностей из кухни. Чимин поднял взгляд. Волосы слегка взъерошены. Привычно криво усмехнулся — это его маленький жест, когда он ищет мягкий способ сказать что-то важное. — Да-а… — протянул он, словно растягивая момент. — И я тебе больше скажу. Юна почувствовала, как что-то тихо шевельнулось внутри. Рядом с Чимином было удивительно легко дышать. Воздух будто сам становился теплее и мягче. Когда она успела так быстро научиться доверять людям, которые раньше казались чужими? Чимин, действительно, умел расположить к себе. Его лёгкая манера разговора, случайные жесты, тихие смешинки, взгляд, который словно говорил: «я рядом и всё будет хорошо»… наверное, это росло вместе с ним, в семье, где каждый день был наполнен заботой и смехом. — Я помогал отыскать хоть какой-то след его матери, — продолжил он. — И вот недавно узнал, что она год назад переехала сюда. Слова звучали непринуждённо, но Юна чувствовала глубину, ту самую заботу, которую он умел прятать за улыбкой и лёгкой шуткой. Она перевела взгляд на тёмнеющее море. Оно было тихим, почти безмолвным. Девушка медленно кивнула, чувствуя, как прохладный ветер обдувает щёки, а чай в её руках обжигает ладони. Каждый вдох был наполнен ароматом моря и специй, смешиваясь с тихим урчанием волны о причал, словно сам Пусан делал паузу, чтобы дать им момент спокойствия среди хаоса прошлых историй. Чимин чуть опустил взгляд, медленно ставя чашку на холодную, шероховатую ступеньку. — Тяжело ему… — повторил он, слова звучали осторожно, будто он пробовал их на вкус, смакуя каждую эмоцию. — Хорошо, что ты согласилась поехать с ним. Я думаю… это правда ему помогло. Он посмотрел на Юну глазами, полными искренней теплотой, такой мягкой и одновременно сильной, что та почувствовала лёгкий укол под рёбрами. Она глубоко вздохнула, стараясь собрать мысли, как разбросанные по полу бумаги: — Честно… я всё это время ничего не знала. И… я чувствую такую вину. Что не узнала его тогда… что не вспомнила… — Ты что, — мягко перебил он, не давая ей застрять в тяжести слов. — Столько лет прошло. Это просто жизнь. — Он прищурился и привычно подмигнул. — Просто тогда ты его поразила. Как и сейчас. Юна тут же отвела взгляд, чувствуя, как щёки непроизвольно разогрелись. Чимин улыбнулся, лёгкая искорка в глазах, но улыбка быстро уступила место серьёзности. Он чуть подался вперёд, локти упёрлись в колени, плечи немного наклонились. — Я очень ценю Тэхена, — сказал без привычного озорства. — Для меня он как брат. И… — он глубоко вздохнул, плечи едва заметно опустились, — просто… не делай ему слишком больно. Он долго собирал себя по кускам. Юна нахмурилась, морщинка легонько прорезала лоб, глаза сжались, будто она пыталась собрать воедино его слова и понять их смысл. — О чём ты?.. — тихо спросила она. Чимин перевёл взгляд на ночное море, где рассыпались огни набережной. Потом медленно поднял глаза на Юну. В них читалось больше, чем простая забота. — Разберитесь в этом сами, — произнёс он, слегка лениво, будто пытаясь смягчить серьёзность момента, но в голосе всё равно слышался лёгкий оттенок тревоги. — Я не могу сделать всё за вас двоих. Он поднялся, растянул спину, поправил мягкий тёплый свитер и встряхнул бахрому пледа с плеч. Юна поднялась вслед за ним, бережно прижимая к груди тёплую чашку. На дне напитка отражался слабый свет фонаря. А внутри у неё всё ещё ходили кругами его слова. — Пойдём, — Чимин обернулся. Его голос прозвучал мягче. Он кивнул в сторону узкой лестницы сбоку от веранды. — Я покажу твою комнату. Он ступил на первую деревянную ступеньку, и дерево тихо вздохнуло под его весом. Шаги отдавались лёгким скрипом. Чимин двигался уверенно и неторопливо. Сквозь перила пробивался свет изнутри, полосами ложился на его плечи, размывал тень от свитера. Юна осторожно шла следом. Она чувствовала, как от ступеней исходит холод, вползающий через подошвы в тело. Она не могла дать название чувству, все будто смешалось: тревога, тянущая под рёбра, и странное тепло, похожее на слабый огонёк на пустынной улице. Девушка подняла взгляд на спину Чимина, на лёгкое покачивание его большого свитера, на уверенность в походке. Комнатка встретила их такой бережной тишиной, что Юна невольно сбавила шаг, словно боялась разбудить спящих в углах призраков прошлого. Чимин щёлкнул выключателем, и мягкий медовый свет разлился по стенам, пробежался по полкам, зацепился за выцветшие уголки постеров. Узкая кровать с деревянным изголовьем, на котором время оставило тонкие шрамы, стояла у стены. Над ней висели постеры: баскетболист, зависший в прыжке, плёнка из какого-то старого фильма, улыбки актёров, у которых давно прошли премьеры. Краски почти выгорели, но в них всё ещё держалось чьё-то подростковое упрямство, храня юность до конца. На полке множество манхв. Между ними фигурки персонажей, чуть покоцанные, но оттого только роднее. В углу расположилась картонная коробка, края разошлись от времени. На ней выцветшая надпись маркером. Рядом на столе ручка с погрызенным колпачком, как память о нерешённых задачах и тревожных контрольных, о тихих ночах, когда кто-то считал, что мир рухнет, если он получит “четвёрку”. Запах был особенный: древесный, тёплый, едва сладковатый, как запах шкафа, в котором хранят пледы и воспоминания. Таким пахнут дома, где не спешат переделывать жизнь по новым правилам. — Раньше это была его комната, — тихо сказал Чимин. В его улыбке было что-то очень мягкое, почти прозрачное. — Мама ничего не меняет. Мы иногда возвращаемся сюда вдвоём… просто чтобы снова почувствовать себя детьми. На мгновение Юне показалось: стоит только оглянуться, и дверь распахнётся. Влетит двенадцатилетний Тэхен, щеки красные от мороза, рюкзак слетит на кровать, а он сам будет громко возмущаться, что Чимин опять обошёл его в каком-нибудь дурацком споре. Ей даже слышалось его смешное фырканье. Юна осторожно прошла внутрь. Пальцем провела по корешку старой манхвы, и подушечки почувствовали шершавость, тепло бумаги, чуть пыли. — А где будет спать Тэхен? — она обернулась. — Со мной, — тяжело выдохнул Чимин. — К сожалению для меня, конечно. — Он ухмыльнулся. — Отдыхай. Спокойной ночи, Юна. Дверь смягчённо щёлкнула, и комната снова замерла. Юна вдохнула густой, наполненный прошлым, воздух и сердце внезапно ухнуло в грудь и забилось так сильно. Комната будто дышала чужими воспоминаниями. А девушка стояла посреди этого кокона прошлого, прижимая руки к груди, словно беспокоилась, что любое движение нарушит баланс. Маленькое и наглое любопытство царапало изнутри, скреблось, как бездомный кот, требующий внимания. «Ну посмотри… никто ведь не узнает…» Она резко мотнула головой, пытаясь прогнать мысль, но взгляд всё равно скользил: по выцветшим манхвам, по фигуркам, по стопке тетрадей, где каждая обложка была слегка помята, по столу, чьи углы стерлись, будто их годами шлифовали локти подростка, склонённого над уроками. Тихо, почти неслышно, Юна подошла ближе. На столе лежал старенький блокнот. Край был загнут, что перед глазами мгновенно возник образ мальчишки, крутившего его между пальцами перед тем, как решиться что-то написать. Она протянула руку и тут же отдёрнула, будто обожглась. — Юна, ты что, шпионка? — сердито прошептала она самой себе. Но желание всё равно тянуло. Это был кусочек пазла его души; то, что он, возможно, хотел рассказать, но не находил слов. И она всё-таки раскрыла блокнот. Страницы встретили её кривыми каракулями: смешные человечки в нелепых позах, логотипы любимых групп, какие-то неуклюжие быстрые наброски. На последней странице попытка нарисовать ночное море. Линии дрожали, было видно, что рука ещё училась. И внизу подпись: “Когда стану взрослым, вернусь сюда с тем, кого люблю и увижу маму.” И дата. В груди у Юны что-то болезненно защипало. Она увидела что-то слишком личное. Слишком честное. Маленький, потерянный Тэхен смотрел на неё сквозь эти строки, и хотелось обнять того ребёнка, который мечтал вернуться и не быть один. И тут в голове вспыхнула странная мысль. Глупая. Неуместная. И тем не менее, очень упрямая. Юна взяла ту самую погрызенную ручку. Серая шероховатая картонка после последней страницы была пустой. И она начала рисовать. Сначала глубокое море с волнами, которые она аккуратно выводила, будто пыталась успокоить собственное сердце. Потом силуэт взрослого Тэхена в длинном пальто, стоящего у воды. Он получался немного неровным из-за бугристости картона. Чуть согнутые плечи, руки в карманах. Она задержалась, глядя на рисунок. И вдруг, не задаваясь вопросом «почему», добавила рядом второй силуэт. Себя. Чуть ниже ростом, с длинными волосами, которые не удержал крабик и ветер уже уносил их в сторону. Просто стоящую рядом. А ниже аккуратно, так же по детски, как и заметка Тэхена, подписала: «Ты стал взрослым и нашёл свою маму. А я была рядом.» Слова вышли такими тёплыми. Будто, действительно, говорила это не ему взрослому, а тому маленькому, растерянному мальчику. Она мягко закрыла блокнот, как будто укрывала чьё-то детство одеялом. Поставила его ровно туда, где он лежал. Взгляд метнулся выше. На полке, среди фигурок супергероев, чуть поодаль от потрёпанных манхв, Юна заметила маленькую ракушку. На первый взгляд самая обычная, серая, невыразительная. И тогда она потянулась к ней. Ракушка была тщательно вычищена, покрыта тонким, почти незаметным слоем лака. Будто кто-то старался удержать в ней кусочек лета, или момент, который нельзя позволить времени стереть. Юна осторожно взяла её на ладонь. Провела большим пальцем по ребристой внешней стороне, а потом перевернула. И замерла. На внутренней поверхности, на нежно-перламутровом фоне, неровными, корявыми буквами было выцарапано: “Не забывать.” Словно мальчишка, сидя на берегу, сгоняя слёзы кулаком, царапал ракушку какой-то найденной шпилькой, боясь, что память о чём-то важном вымоет море или забьёт песок. Юна стыдливо выдохнула тихо, понимая, что прикасается к чему-то сокровенному. Это было важнее любой игрушки. Важнее фотографий. Важнее рисунков. Эти два слова были обещанием. Маленьким и хрупким. Обещанием себе…или кому-то, кого он тогда боялся потерять. Она бережно поставила ракушку обратно. Подтолкнула её кончиком пальца так, чтобы она стояла так же, как раньше. Юна заметила на стене тонкий, чуть ржавый гвоздь. Такой одинокий, торчащий из выбеленной краски, он выглядел почти жалким. Наверно, когда-то здесь висело фото. Она поняла это по светлому прямоугольнику на стене, по тому, как гвоздь чуть наклонён. Кто снял его? Тэхен забрал с собой то, что не мог оставлять в прошлом? Или мама Чимина тихо спрятала, чтобы “второму сыну” не было больно возвращаться сюда? Юна медленно опустилась на кровать. Матрас мягко поддался под её весом. Плед пах свежим хлопком, немного солнцем, которое высушивало его летом на балконе, и едва уловимым ароматом морской соли, будто он когда-то до вечера висел на верёвке, впитывая дыхание пусанского побережья. Она подтянула плед ближе, обвила его руками, как будто искала в этой тёплой ткани ответ. И посмотрела в ту часть стены, куда было повешено фото. — Тэхен… кем же ты был тогда? И впервые за долгий день её горло сжалось. Не от жалости. А от того, что она стояла у самого края его старой боли, которую видел каждый предмет в этой комнате. И теперь не отделить его прошлое от её присутствия. Она уже вплетена в эту историю незаметной, но прочной, тонкой нитью.