И совсем чуть-чуть - умереть

      «Эльф начинает жить по-настоящему лишь тогда, когда он находит причину, чтобы жить» — звучит в голове подростка, пока он смотрит, как младшие кузены, совсем ещё мальчики, бегут играть на улицу.       Отец часто повторял это «жить по-настоящему». Вот только почему — непонятно. Гильраэна и до начала этих тренировок всё устраивало. Он бегал с друзьями по лесам, шутил с девчонками, разговаривал с друидами. Может, это и было его «по-настоящему»? Чем сама жизнь не причина жить?       Вот только он уже понимает, что вопрос о том, зачем ему, незнатному подростку, обучаться фехтованию у такого же незнатного мастера, вызовет у отца одно только глубокое разочарование, и научился бояться его. Эти глаза, полные боли… Почему им обоим вдруг стало так важно сохранять иллюзию, что пресечётся простым неимением права носить оружие?       — В конце недели ты пойдёшь к танцующим на тренировку, якобы посмотреть, и вызовешь на дуэль одного из бойцов. По правилам, если ты победишь, то тебя возьмут в обучение. Запомни, кто даст тебе свой клинок. Он — твой будущий ближайший брат по оружию.       — Разве у нас есть на это деньги? — спросил Гильраэн, пряча глаза под русыми непослушными прядями, всё норовившими вылезти из пучка.       «Разве тебе не плевать на то, что с равной вероятностью меня могут просто бросить в темницу? Я же не могу…»       Отец поморщился, словно его сын снова сказал какую-то нелепость.       — Деньги я достану. А вот твои ноги вызывают во мне настоящие сомнения. Сегодня будем тренироваться до тех пор, пока ты не научишься ими шевелить.       Гильраэн как по команде переставил ноги в более устойчивую позицию и приготовился напасть первым. Он уже решил исход этого боя, но не мог ручаться за то, чего он хочет от своего будущего. ***       «Эльф начинает жить по-настоящему лишь тогда, когда он находит причину, чтобы жить» — звучит в голове Гильраэна, когда он выходит на арену. Он скорее чувствует, чем видит, как его оценивают. Смеются над ним.       Отец не достал денег. Просто не мог.       И всё это оказывается неожиданно обидно. Не так, как когда смеётся мать или кузен. Не так, как смеются умудрённые жизнью друиды или глупые феи.       То, что ему не подали клинка, не значит, что битва не началась. Он, в конце концов, этого и ожидал. Его часто подводят.       — С чего бы нам подавать тебе оружие? Знаешь ли ты, что каждый из нас отвечает за свой клинок не головой даже, а честью всей семьи? — сказал тот, что был ближе всех. Тут же откликнулся старший, стоявший поодаль:       — Знаешь ли ты, что такое честь семьи?       Ну и что он должен ответить этим напыщенным старикам? Что плевать он на честь хотел? Может, впрочем, он бы и ответил, но задыхался от переполнявшего его всего — до покраснения кожи, до головокружения, до пота на руках.       — Я пришёл сюда сражаться, а не философствовать! — раздражённо ответил юный эльф, после чего… один из эльфов всадил клинок в землю, подошёл к Гильраэну и взял его за ухо.       — Ты ещё не мужчина, чтобы с тобой мечами махаться.       — С детьми драться — себя позорить. — добавил кто-то за спиной у Гильраэна.       — Тогда научите меня тому, что такое честь! — в гневе и боли прошипел Гильраэн. — Расскажите, почему это должно стоить моей жизни, и почему я не могу просто научиться этому как красивому искусству.       — Можешь и как искусству, — подтвердил старший, весь в чёрных змеях татуировок. — вот только с этим не сюда и просят об этом иначе.       — Как тогда?       — Вот так, — сказал старший и, сделав знак, поклонился.       — Что это за знак?       — Это значит, что всё твоё теперь моё тоже. Что мы едины.       Вдруг что-то в Гильраэне от этих слов оборвалось. Как будто что-то тяжёлое упало. Это потому, что с ним всё же не будут драться? Это потому, что больше можно не умирать?       — Пойдём.       — Куда? — бросил вьюноша в широкую спину, впрочем, быстро шагая за отступающим оппонентом.       Оппонент обернулся, едва заметно улыбаясь. От этой улыбки было стыдно думать о нём что-либо грубое — лицо осветилось чем-то таким, что Гильраэн видел у дядюшки продающего яблоки.       — Домой. ***       — Скучаю ли я по отцу, которого не мог оценить, понять, принять? Не знаю. Не знаю… Я едва помню его лицо. Но на лице этом, даже в моих самых счастливых снах, проступают черты Мастера. Потому что именно в его семье, рядом с его сёстрами и братьями, матриархом и вьюнцами вроде меня, я начал жить по-настоящему.