Похороны

I'm having trouble trying to sleep I'm counting sheep but running out As time ticks by And still I try No rest for cross stops in my mind On my own... here we go. «Эффект бабочки» — термин, который знает каждый. Его очень часто используют в различных фильмах или книгах, описывая однотипными рассказами: «Если эта бабочка взмахнула здесь крылом в прошлом, то нельзя вернувшись из будущего её убить, иначе последствия могут быть плачевными». Нередко ту самую бабочку могли убить или попросту не дать ей взмахнуть крылом в нужное время в нужном месте, из-за чего будущее менялось кардинально — где-то Гитлер захватывал власть; у кого-то не встретились родители и дети стали исчезать в настоящем; где-то победили не те и устроили диктатуру всему миру; а где-то и вовсе мир стал разрушенным. Как ни крути, а эффект один — измени одну малейшую деталь и все пойдет по наклонной. Можно ли назвать этим самым эффектом все то, о чем повествуют современные фильмы и фантастические книги сейчас, когда маленький Игорь забрал отцовскую пулю из пистолета, запуская механизм, приводящий к дерьмовым последствиям? Или это все просто судьба, которая шла своим чередом и кто-то действительно дергает за ниточки, создавая лишь видимость выбора своей жизни, своего пути, а на деле все давно предначертано? Или все же выбор сделан нашим мозгом, а путь меняется? Философские размышления, не касающиеся подросткового разума в моменте. В тот самый момент, когда на глазах напарник застреливает отца, которому просто-напросто не хватает патрона. Того самого, который Игорь стащил ради Игната, лишь бы понтанутся; доказать что-то и поразвлекаться. Один патрон, казалось бы, что в этом страшного? А оно есть и то самое «оно» не просто наказание для самого мальчишки, которое он бы пережил и забыл через время, а куда хуже и страшнее. Теперь же ошибка, необдуманный поступок навсегда засядет на подкорке мозга, оставаясь сильнейшей травмой. Сильнейшей виной. И кто знает, какие еще последствия скажутся на психике мальчишки, оставшегося сиротой? Похороны. Их организовал полицейский участок, скинувшись всем составом, чтоб отдать честь Константину Грому, одному из лучших и своенравных полицейских, чьи успехи были на устах. Они шли тяжело, многие молчали, а говорить было слишком сложно. Даже каких-то шуток никто не мог услышать; никто не пытался разбавить атмосферу, никто не шептался о том, что теперь будет с Игорем. Все понимали, что теперь его ждут стены детского дома. Ни матери, ни других близких родственников, а дальним попросту плевать на судьбу своего племянника в каком-то там колене. — Игорюш, твой отец был героем. Он сделал много хорошего, помог многим людям, — Прокопенко пытается поддержать мальчонку, подобрать нужные слова и подбодрить. Сделать хоть что-то, чтоб стало легче и лучше. Но все попытки остаются тщетными, а ответа от Грома попросту не поступает. Он молчит. Не говорит со дня смерти отца, да и вообще мало что делает. Фёдор Иванович это видел с того самого момента, как забрал к себе ребёнка на время, пока не похоронят отца. Потом на время Игоря заберут, пока все документы будут готовиться, а органы опеки мучать бесконечными проверками и их семью; и, конечно же, допрашивать Грома, полностью игнорируя детское состояние, ради своих целей. Им главное выполнить работу, а как это скажется — не суть важно. На прощании Игорь не отходил от гроба, смотря на загримированное тело отца, который выглядел слишком живо. Казалось, что он просто спал. Хотелось его разбудить, закричать, извиниться и попросить, чтоб тот встал, что он усвоил урок и больше не будет так поступать, не будет таскать отцовские пули из рабочего пистолета, будет послушным сыном и перестанет лезть в плохие компании; что угодно, лишь бы батя перестал так шутить. Гром касается руки Константина — она холодная, как лёд, такое невозможно подделать, нельзя так пошутить и остудить своё тело настолько сильно, но верить в смерть все еще не хочется. Мальчик наклоняется к отцу, целует его в лоб, от которого исходил точно такой же холод, немного морозящий губы. — Прости, пап, это моя вина, — он тихо шепчет эти слова, сжимая крепче чужие руки, понимая, что держит те в последний раз. Отходить не хочется, не хочется отпускать, не хочется и ехать на кладбище, и смотреть как отца будут опускать в вырытую могилу на два метра вниз, после чего гроб засыпят землёй. Оттуда уже не будет выхода. Да выхода, в целом, уже нет для Константина. И осознание этого факта бьет прямо под дых, выбивая воздух из лёгких без возможности в глотнуть новую порцию кислорода; а тем временем слезы проступают на глазах, скатываясь вниз по лицу и застревая на подбородке, скапливая побольше влаги прежде, чем упасть с него на мёртвое тело. Игорь стоял неизвестно сколько, да и продолжил бы так стоять, хоть сутки, хоть двое. Не важно сколько, главное здесь, вблизи отца, но пришлось отойти, когда взрослая рука Фёдора аккуратно опускается на маленькое плечо и сжимает то. — Пора закрывать гроб. Попить хочешь? — рука Прокопенко чуть тянется назад, сгибаясь в локте, и тем самым отодвигая Грома от гроба, а потом и вовсе уводя за собой на кухню, где дает мальчишке стакан воды. Но Игорь лишь держит стакан, смотря на воду. Он не пьет, не смотря на сухость во рту, после выпущенных слез. Вина. Она расползается едким ядом по организму, переносится вместе с кровью в мозг, заставляя наказывать себя за содеянное. И не пить — самое простое, что сейчас можно сделать, лишь бы прочувствовать хоть что-то плохое на себе. Дать организму то, что хочет мозг, а именно — страдание в качестве наказания. — Ты не виноват. Такое иногда бывает. Постарайся себя не изводить. Твой папа этого бы не хотел. Давай ты выпьешь воды и пойдем обратно, — мужчина присаживается возле мальчика и смотрит на того своим добрым взглядом с некой надеждой, что его послушают. И Игорь все же прислушивается, быстро опустошая стакан, но все также не произнося ни слова. Если он признаётся Фёдору Ивановичу, что это его вина, что он забрал пулю вдруг все поменяется и его возненавидят? Будут винить также, как винит себя он сам. Но с другой стороны это было бы честно. И как бы не хотелось в моменте сказать правду — он просто не может, язык не поворачивается. Захоронение гроба оказалось еще сложнее, нежели прощание в квартире. Смотреть на то, как опускают под землю закрытое крышкой тело, а потом засыпают землёй. Еще и священник говорил много банальных фраз, присутствующих попросту везде, от чего слезы не прекращали идти из глаз. Но все закончилось и это последний день не в стенах детского дома. Игорь это понимал, но и не сильно волновался. Ему попросту плевать, что будет дальше с ним. Мир и без того уже рухнул, обратившись в руины. Всю ночь у Игоря не получалось уснуть. После похорон все флэшбэки и кошмары попросту усилились раз в десять. Стоило ему закрыть глаза, как проявлялся образ той самой сцена, где отца застреливают, а в ушах начинал звенеть тот самый выстрел. И так круг за кругом. Ближе к трём часам Гром решил уже не пытаться уснуть, он сел на кровати, смотря в одну точку на стене, сверля ту взглядом. А тело становилось всё тяжелее, словно на него скинули груду камней, заставляя те постоянно таскать с собой, ведь теперь и руку поднять оказалось слишком проблематично. Может виной тому мысли, крутившиеся в голове не сканчаемым потоком и кричащим в один голос, слишком громко: «Это твоя вина». Только его. Его проступок, его косяк и больше ничей. Отец был бы жив, если б не он; не его желание пойти на поводу и похвастаться. Все он и только он. Нет виноватого сильнее, чем он. Эти мысли поедали слишком медленно, мучительно и вонзались острыми иглами под кожу; сдавливали грудную клетку и мешали дышать. Час, второй он сидел неподвижно, пока не пришёл к мысли, что надо уходить. Нельзя, чтоб Фёдор Иванович его себе под опеку взял и потом пострадал от него точно также, как пострадал сейчас отец. Мальчишка быстро одевается, собирая часть своих вещей и тихо проходит через спальню семейства Прокопенко. В коридоре он тормозит и ищет ближайший листок с ручкой, где пишет лишь одно предложение: «Это я виноват в смерти отца и не хочу, чтоб вы пострадали», после которого тихо уходит прочь в неизвестность.