What Was Lost, and What Remains

      Меня зовут Моника Джоан Уилкинс. Мне пятьдесят семь лет. Я живу в Сиднее, в штате Новый Южный Уэльс. Работаю в стоматологической клинике вместе со своим мужем. Мы женаты уже тридцать два года.       Каждое утро, после душа, я провожу ладонью по запотевшему зеркалу в ванной — чтобы увидеть своё лицо. И, глядя на отражение, повторить эти слова.       Надеюсь, что однажды я смогу понять, какие из них — правда. ***       Мы с Венделлом живём в Сиднее уже шесть лет. Эта истина — моя незыблемая опора, один из берегов, за который можно ухватиться, прочный, как пласты рыжей глины под городскими мостовыми.       По субботам мы любим гулять по нашему пригороду. Неспешно прогуливаемся мимо домов и витрин, мимо нас проезжают велосипедисты и проходят родители с колясками. Каждый из нас берёт себе кофе и пирожное. Обходя парк по кругу, я всегда наблюдаю за детьми на площадке: они качаются на качелях, съезжают с горок — лица у всех сияют широкими, здоровыми улыбками.       Мы решили не заводить детей.       Я знаю — это было нашим решением. Но я не помню, как мы его приняли. Должно быть, за этим стояли долгие обстоятельные разговоры. Только там, где у меня должны быть воспоминания об этом, зияют пустоты. И чем ближе я подбираюсь к ним, чтобы получше рассмотреть, тем дальше они отступают. В час ночной тревоги, незадолго до сна, я представляю: если бы мне удалось подойти к ним вплотную, обойти их по кругу и понять — всё это лишь плоские, картонные макеты. Одного лёгкого дуновения хватит, чтобы они рассыпались в прах. Но это ночью.       Днём мы с Венделлом счастливы. Только мы вдвоём.       Я пью кофе, не ощущая вкуса, и беру его руку в свою. ***       Через месяц после начала седьмого года нашей жизни в Австралии я просыпаюсь от ощущения, что тону.       Боль, рвущая меня изнутри и стекающая по моим щекам, — оттого, что мы далеко от Англии… и от чего-то ещё, чего мне не хватает и чего я не могу назвать.       У нас нет семьи, к которой можно было бы вернуться. Мы продали дом и остались вдвоём, только мы друг у друга. И, казалось бы, этого должно быть достаточно.       Но с несвойственной мне спонтанностью и необычной настойчивостью я предлагаю Венделлу вернуться. Он соглашается — без колебаний и вопросов. На его лице мгновенно расцветает облегчение, чистое и неприкрытое, такое же, какое испытываю я.       В декабре мы садимся в самолёт и улетаем прочь от невыносимой австралийской жары. ***       Мы покупаем коттедж в Уилтшире — с гостевой комнатой и клумбами спящих на заднем дворе роз.       И на этой тоскливой земле, даже в самые тёмные недели зимы, я чувствую: я дома. ***       В обеденный перерыв я иногда захожу в книжный магазин на центральной улице. Деревенский, маленький и тесный, с полками доверху заваленными книгами в очаровательном беспорядке.       В январе я замечаю объявление о книжном клубе и решаю вступить. Называю владелице своё имя — она аккуратно вписывает его в потрёпанный блокнот.       В магазине в этот момент пусто, не считая меня и ещё одного молодого человека: он стоит у стеллажей с книгой о береговых птицах в руках.       Бледный, худой и высокий. Серьёзный. Красивый — по-настоящему красивый, думаю я — с аккуратной копной белокурых волос и в чёрном шерстяном костюме.       Когда я покупаю книги, я снова произношу своё имя.       А он смотрит. Смотрит и не отводит глаз. ***       Клуб собирается в субботу утром — пасмурным и холодным — чтобы обсудить американский роман.       Со своего стула у окна, с книгой на коленях, я слежу, как молодая женщина входит в дверь. Ей столько же лет, сколько было мне, когда я вышла замуж. Её непослушные тёмные волосы собраны в пучок на макушке.       Когда она поворачивает за угол, направляясь к нашему столику, я невольно вздыхаю — чем привлекаю внимание соседки.       Девушка садится напротив меня.       Её имя редкое — вырванное из «Илиады».       Мы говорим о судьбе и насилии, о справедливости и морали, но я не могу отвести от неё глаз.       Её рот и подбородок — мои. А всё остальное — от изгиба бровей до вьющихся, непокорных волос — от Венделла. Его черты, смягчённые женственностью, но отточенные с мужской точностью.       И в тот самый миг, когда картонный замок моей памяти вздрагивает и начинает рушиться, она поднимает на меня тёплые, карие и слишком знакомые глаза моего мужа. ***       Она спрашивает, замужем ли я. Где сейчас мой муж? Как долго мы живём в Уилтшире? Как прошёл перелёт из Австралии? Где именно мы поселились? Есть ли у нас розы в саду? Собираемся ли мы остаться? Когда у меня день рождения? Правда ли, что он был на прошлой неделе? Поздравляет — тихо и с нежностью.       Она говорит, что живёт неподалёку со своим мужем.       Уточняет, не хотели бы мы прийти к ним на ужин? Она не хочет быть навязчивой… но всё же: придём ли мы? Сможем ли приехать? А когда?       Она говорит быстро — почти задыхаясь от слов.       Она худощавая — худее, чем я помню. И хотя никто не обращает внимания и не задаёт вопросов, я замечаю её округлившийся живот под ладонью, которой она его придерживает.       — Твоё имя, — говорю я, — есть в книге, которую мой муж читал в день нашей первой встречи.       — А как вы познакомились? — спрашивает она.       Это одно из немногих цельных воспоминаний: Венделл — хотя на самом деле это не его имя; здесь, в памяти, как раз зияет пропасть — лежит на траве в университетском парке. Его тёмные волосы мягко падают на лоб, завиваясь у самых глаз.       — Я считал себя неуязвимым, — всего через несколько дней прозвучал его сонный голос, укутанный нежностью моих простыней, — пока твоя стрела не пронзила моё сердце.       Эти слова — как редкое сокровище. Я храню их там, где никто не сможет коснуться, — глубоко, в самом центре души.       — Мы познакомились, — рассказываю я ей, — благодаря мифологии. Это было наше общее увлечение.       — Это прекрасно, — отвечает она.       Её глаза — точная копия глаз её отца — наполняются слезами. ***       — Мы хотели детей? — спрашиваю я его этой же ночью, в темноте.       Всем сердцем надеюсь, что муж рассмеётся. Назовёт меня безумной.       Но он молчит. А потом говорит правду.       — Хотели, — выдыхает он. — Пытались.       — Долго? — шепчу я.       — Годами.       — Получилось? В конце концов?       — Не знаю, — отвечает Венделл — Не могу вспомнить. Иногда кажется, что я почти ухватился за воспоминание — но оно ускользает сквозь пальцы, как песок. ***       Девушка из книжного клуба живёт в поместье, и оно больше любого загородного дома, в котором я когда-либо бывала. По лужайке у них неспешно расхаживают павлины.       Её муж — серьёзный и неподвижный. Я слежу, как его рука неловко тянется в сторону девушки… но затем он отводит её назад.       Без сомнений и с необъяснимым облегчением я думаю, что он научится быть любящим отцом.       Она старается, чтобы мы вдоволь насладились едой — они готовили её вдвоём с мужем. Хочет, чтобы мы чувствовали себя как дома.       Они говорят, что полностью переделали поместье: сделали его современным, тёплым. Таким, где легко представить молодую семью.       Мы оставляем наших мужей в гостиной, и она проводит для меня экскурсию. Про себя же я поражаюсь бессмысленной роскоши, в которой живут эти двое молодых людей.       Они всего четыре года в браке. И её, кажется, тревожит выражение моего лица, с которым я её слушаю.       Они молоды. Мне кажется, я никогда не была такой молодой.       — Мы так сильно полюбили друг друга, — делится она со мной, — что до сих пор не можем в это поверить. Я никогда не чувствовала себя так уверенно, ни в ком и ни в чём другом.       — А твоя карьера? — спрашиваю я.       Знаю, что не имею права задавать этот вопрос и всё равно спрашиваю.       Она работает на правительство. Он поддерживает все её амбиции.       — Он добр к тебе? — тихо уточняю я. — По-настоящему добр?       Мы шепчемся в коридоре, и я вытираю глаза.       Во мне поднимается почти болезненное желание — обнять её, прижать к себе, как будто это может восстановить всё, что уже случилось.       — Тебе не нужно об этом беспокоиться, — говорит она мягко. — Чтобы понять его, нужно время. Но его преданность моему счастью… непоколебима. ***       Венделл и Моника.       Моника и Венделл.       Наши имена стираются.       Мы живём чужой жизнью. ***       Мы с ней быстро становимся хорошими подругами.       У нас оказывается так много общего: любовь к Чехову, страсть к политике, привычка пить чай с молоком.       Однажды за обедом в Лондоне официант улыбается и замечает:       — У вас одинаковый смех.       Когда она расписывается в чеке, я машинально пишу своё имя на салфетке.       — Послушай, — говорю я, — наши почерки почти неотличимы.       Грейнджер-Малфой.       Уилкинс.       Грейнджер.       Грейнджер.       Грейнджер. ***       Я покупаю вещи для её ребёнка — простые мелочи.       Листаю книгу с тяжёлыми картонными страницами.       Однажды воскресным утром взошло тёплое солнце…       Она станет матерью.       Моргни — и ты…       Я это пропустила. ***       Мы гуляем вчетвером — ходим в оперу, ужинаем, выпиваем вечерами по бокалу вина.       Она вступает в третий триместр и с трепетом ждёт родов. Внутри неё всё чаще шевелится другая жизнь.       — Твоя мама будет с тобой на родах? — спрашиваю я, вытирая руки в дамской комнате.       Это просто мимолётный вопрос. Ничего за ним не стоит.       Но её глаза расширяются. Она опускает голову, и я вижу, как слёзы катятся по её щекам.       В этот момент я чувствую прилив невыразимой тоски, принимаю её к себе и провожу ладонью по её волосам.       — Я пыталась, — шепчет она. — И продолжаю пытаться. Не знаю, что сделала не так.       — Иногда, — отвечаю я, — мне кажется, будто я знала тебя маленькой девочкой. ***       Я представляю слишком большой подгузник на её маленьком розовом теле, уютно уложенном в кроватке.       Копну непослушных волос.       Она могла сломать зуб. Но в ней была сила, чтобы исцеляться самой.       Я читаю ей «Паутину Шарлотты» — ей два года, она сидит у меня на коленях и пальчиком водит по картинкам.       Вижу, как она плещется в ванне — вся мокрая и блестящая, как пескарь.       ***       — Я думаю, ты всегда любила книги, — однажды говорю я.       Мы сидим, держась за руки, в шезлонгах в её гостиной. Вечер подходит к концу. За дверью слышно, как ходит её муж.       — У меня нет причин так думать, — добавляю я. — Я не могу этого знать. Но я уверена, что больше всего на свете ты любила книги.       Она икает и спрашивает, не хочу ли я почувствовать, как шевелится её ребёнок.       Говорит, что малышка очень сильная. Дерзкая.       — Как её мать, — отвечаю я.       — Мне нужна моя мама, — дрожащим голосом шепчет она.       Она не плакала так с тех пор, как была маленькой.       Я знаю, что это правда.       Я знаю. ***       Венделл и я приглашены на торжество в её доме, и мы приходим с бутылкой бренди в руках.       Она стоит рядом с мужем и парой гостей, которые смотрят на нас с неприкрытым интересом.       Она делает глубокий вдох и начинает:       — Я консультировалась с дюжиной целителей. Страдала от мысли, что если откроюсь, это может причинить вам вред. Они уверены: чары нельзя снять полностью. Но я могу рассказать вам правду. ***       Есть убеждения, что живут в уме.       Есть правда, что хранится в сердце.       Когда-то я представляла, что у меня есть дочь.       И по волшебству — это стало реальностью. ***       Меня зовут Мойра Джин Грейнджер. Мне пятьдесят восемь лет. Я живу в Троубридже, в графстве Уилтшир. Работаю в стоматологической клинике вместе со своим мужем. Мы женаты уже тридцать три года.       Почти каждый вечер, когда я возвращаюсь с работы, мне звонит дочь.       Многое ушло из моей памяти. Но того, что осталось, хватает, чтобы успокоить её — когда дочка болеет, всё выходит за рамки привычного или когда на дворе просто очередной будний день.       У моей внучки глаза её дедушки, заботливый отец и нежные белокурые волосы.       Когда я прижимаюсь носом к её макушке, она пахнет молоком и детским шампунем.       Я надеюсь: однажды, когда она подрастёт и спросит меня — я расскажу ей всю правду.