Глава первая, она же и последняя

Утро пахло гарью жареного бекона, горячим тыквенным хлебом и мокрым совиным пером. Большой зал гудел — лениво, будто сам ещё не проснулся: где-то скрипели скамейки, кто-то зевал, кто-то царапал пером по пергаменту, догоняя забытое сочинение. Над головой парили звёздные облака, мерцая тускло-жёлтым — сегодня имитировали рассвет. Понедельник. Гермиона сидела между Гарри и Роном, щурясь на расписание, разложенное поверх тарелки с кашей. В волосах застряло перо, щёки пылали от беготни, а щётка, как всегда, оказалась бессильна против своего врага — её собственной головы. Она пыталась расчесаться трижды и трижды бросала, плюнув. Пряди торчали, как одуванчик, и блестели на свету тонкими, упрямыми завитками. — Какой у нас первым? — буркнул Рон, уронив масло на мантии. — Зелья, — сухо ответила она. — Двойной урок со Слизерином. Потом Заклинания. После обеда — Травология с Пуффендуем. А ты мог бы хоть раз посмотреть сам. В ответ он только что-то неразборчиво промычал и потянулся за тостом. Гермиона отложила расписание, взяла чашку — чай уже остыл. Она прикусила губу, о чём-то напряжённо думая, и в этот момент… — О, — сказал Гарри. Это было не «о» удивления. И не «о» страха. Это было то «о», что вырывается прежде, чем мозг находит слова. Она проследила за его взглядом, и ком в животе сжался. Леонор Ларкин входила в зал. Нет, не просто входила — она входила, как в витражный свет: с лёгкой поступью, с шелестом мантии цвета вороного крыла и золотого шнура на поясе, чуть улыбаясь, будто знала, что все уже смотрят. Даже потолок, казалось, чуть посветлел. Воздух зашевелился, как от внезапного дуновения — или как будто кто-то прошёл по натянутой струне. Её волосы были уложены, будто бы небрежно — мягкие волны падали на плечи, а тонкая бархатная лента с пуффендуйским гербом поблёскивала, как солнечный зайчик. Она шла, окружённая теплом — или это просто шум вдруг стал мягче рядом с ней? Сьюзен Боунс и Ханна Аббот щебетали по обе стороны, как два белых воробья, перескакивая с темы на тему — то о платьях для бала, то о погоде. Но Леонор не терялась в этом ворковании. Она слушала. По-настоящему. Глаза — зелёные, глубокие, с янтарной искрой — смотрели прямо, сосредоточенно, и когда она отвечала, это было так, будто её голос струился — тёплый, как молоко с мёдом, и мягкий, как подушка в гостиной пуффендуйцев. Она перехватила взгляд какого-то шестикурсника с Гриффиндора — кажется, это был Ли Джорджан — и на одно короткое мгновение её глаза засияли, как вода при солнце. Её губы изогнулись в полуулыбке — не слишком прямой, не слишком дерзкой. Флирт без флирта. Искра, и — нет её. Через секунду она уже смеялась над чем-то сказанным Ханной, отвернулась и, перекинув взгляд через плечо, что-то шепнула Сьюзен. — «Ну вот», — подумала Гермиона. «Началось». В зале стало… не громче — но плотнее. Словно воздух между столами налился смыслом, как стекло — краской. Кто-то обернулся. Кто-то замолчал. Даже профессор Стебль приподняла бровь и, похоже, слегка улыбнулась. Гермиона выпрямилась, пряча холодную чашку в ладонях. В груди — странный осадок. Не раздражение, нет. И не ревность в привычном смысле. Просто… ощущение, что всё красивое, важное и живое начало происходить где-то рядом — но не с тобой. Она сделала вид, что читает расписание. Но слова расплывались. — …ну и если мадам Пинс опять не даст нам доступ к архиву по древним рунам, я просто… — Гермиона запнулась, осознав, что Гарри её не слушает. Он сидел, развернув голову вправо, и, кажется, даже дышать перестал. У него был такой вид, будто перед ним внезапно материализовался квиддичный мяч посреди стола. Рон, конечно, тоже не упустил случая. — Эй, глянь, — сказал он, толкнув Гарри локтем. — Там у слизеринцев кто-то сцепился. Похоже, прям сейчас взорвутся. Глянь туда! Гермиона нехотя повернулась. Да, действительно, за столом Слизерина царило какое-то оживление. Несколько учеников столпились с краю, кто-то улюлюкал, кто-то всерьёз пытался заглушить смех салфеткой. Чуть в стороне — какая-то парочка, переплетённая как лозы в теплице, не слишком скрывала свою страсть за подносами с яичницей. Гермиона скривилась. Не потому, что это было неприлично. А потому, что это было громко. Открыто. Навязчиво. Такие сцены всегда вызывали у неё ощущение, будто она гость не на том празднике. — Не в этом дело, — сказала она, уже отворачиваясь, но взгляд случайно зацепился за другую фигуру, сидящую чуть поодаль от центра стола. Драко Малфой. Сидел, как обычно, прямо, высоко задрав подбородок. Только на этот раз — он не говорил, не усмехался, не гримасничал. Он смотрел. Прицельно. Внимательно. И не на парочку. Он смотрел на Леонор. Гермиона почувствовала, как её ладони стали холодными, хотя в зале было тепло. Словно воздух сгустился и стал липким. Рядом с Малфоем сидели Блейз Забини и Теодор Нотт. Нотт что-то шепнул — коротко, с озорной усмешкой. Малфой не ответил, но угол его рта дрогнул. Забини же не смеялся. Он только смотрел в ту же сторону, где шла Леонор, и в его взгляде не было ни насмешки, ни удивления. Только интерес — неторопливый, ленивый, опасный. Гермиона отвернулась. Резко. Почти шумно. На мгновение ей показалось, что она стала невидимой, прозрачной, что её взгляд тоже не заметили — потому что он ничего не значил. Ни для кого. Она вновь перевела взгляд на Леонор, и та — как нарочно — в этот самый момент садилась за стол Пуффендуя. Рядом — те же щебечущие Сьюзен и Ханна, уже завалившие её вопросами. Леонор улыбалась — легко, по-настоящему. Она будто обнимала взглядом тех, с кем говорила. И даже когда смеялась, делала это так, будто никого в мире, кроме собеседника, не существовало. Ни малейшего внимания на слизеринский стол. Ни на взгляд Малфоя, ни на усмешки его друзей. И тут же, как по команде, рядом с ней опустился на скамью Седрик Диггори. Чемпион Хогвартса. Любимец школы. Он улыбнулся — тепло, открыто — и сказал что-то. Гермиона не услышала, но Леонор засмеялась в ответ, и в этом смехе было… настоящее. Простое, но светящееся. Седрик рассмеялся тоже, чуть покачнув плечами. Как будто они были частью одной сцены, одного света. Одной энергии. Гермиона смотрела, и внутри всё вдруг стало очень…тихо. — «Никогда», — подумала она, глядя, как Седрик наклоняется ближе к Леонор, — «никогда никто не смотрел на меня так. Ни один мальчик. Ни разу.» И вовсе не потому, что она глупа, или зла, или не старается. «Мы обе магглорождённые. Но будто бы — из разных сказок.» Она опустила глаза, чувствуя, как внутри зарождается горькая, медленная мысль, похожая на подтаявший лёд под ногами. Хотелось учиться. Хотелось быть собой. Хотелось не обращать внимания. Но ещё сильнее хотелось понять. «Что делает её — звездой?» «А меня — нет.» *** К полудню Гермиона уже дважды поднимала руку первой, трижды вызвалась отвечать, однажды — спасла Невилла от провала на Заклинаниях и ещё в Зельях напомнила Снейпу о забытом ингредиенте. Всё — чётко, грамотно, безошибочно. — Выдающееся, мисс Грейнджер, — сказал Флитвик, сияя. Снейп, конечно, только скривился. Но даже он не смог найти, к чему придраться. И всё же… Никто не аплодировал. Никто не смотрел с обожанием. Гарри был занят своими мыслями, Рон — своим желудком. А остальные? Их восхищение было… немым. Невесомым. Таким, которое забывается, едва выйдешь из класса. За обедом она села рядом с парнями, чуть уставшая, но довольная. Ей казалось — вот теперь-то! Может быть, хоть Гарри скажет, мол, ты сегодня была молодцом. Или Рон — удивится, что она снова выучила тему вперёд профессора. Но Гарри что-то чертил вилкой на скатерти, а Рон только жаловался, что пудинг закончился слишком рано. «Может, дело во мне?» — подумала Гермиона, ковыряя картофель. «Может, если бы я… если бы не эти волосы. Или если бы я умела шутить. Или…» Мысль угасла, как свеча на сквозняке. После обеда у них была Травология. Воздух за пределами замка был свежим, колючим, с лёгким привкусом сырости и земли. Осень уже вступала в свои права — не золотая и тёплая, как на картинках, а хмурая, лохматая, с грязными клочьями туч на горизонте. Перед теплицами толпились ученики Гриффиндора и Пуффендуя, оживлённо переговариваясь и зябко кутая руки в рукава. Гермиона стояла рядом с Гарри и Роном, перекидывая сумку с плеча на плечо. Локоны мешались, щекотали лицо. Она пыталась их заправить — без толку. И тут — снова она. Леонор Ларкин. Стояла у стеклянной стены теплицы, легко опершись на деревянную стойку. Солнечный луч, прорвавшийся сквозь прореху в облаках, скользнул по её волосам — и те сверкнули, как карамель, на секунду делая её почти нереальной. Она была без мантии — в вязаном свитере цвета сливок, с распахнутым воротом, из которого выглядывала белоснежная рубашка. Вокруг неё — четверо парней. Эрни Макмиллан, Джастин Финч-Флетчли, Симус Финниган и Дин Томас. И — что раздражало особенно — они смеялись. Все четверо. Не из вежливости, не натянуто, а по-настоящему. В голос, с хрипотцой, с шлёпаньем ладонью по спине, с тем особым парнишеским «ха!» от которого девчонки обычно краснеют. Гермиона прищурилась. Леонор что-то рассказывала — с живыми жестами, слегка наклоняясь вперёд, с тем самым выражением лица, когда каждая фраза — как личный секрет, как часть игры. Глаза её блестели, щеки порозовели от холода, а голос — доносился через шорох ветра, наполовину понятный. — …и тогда он реально сказал: «Это не тролль, это мой отец!» Раздался смех. Гарри, стоявший справа, вдруг фыркнул. Гермиона резко повернулась к нему. — Что? Он виновато пожал плечами. — Ну, она смешная. Рон, пожав плечами, добавил, хрустя леденцом: — Ага. А вообще… она классная. Слова будто отозвались в груди чем-то неприятным — хрустом, словно по стеклу прошёл каблук. Гермиона опустила глаза, уставившись на свои ботинки, испачканные землёй. Было ощущение, будто все её усилия — все эти выученные темы, поднятые руки, отличные оценки — ничего не значат. Она делает всё правильно. И всё равно стоит в стороне. Там, где тень. Там, где её просто… не замечают. Леонор вновь наклонилась к Джастину, сказала что-то тихо. Он рассмеялся так, что икнул. Остальные закивали, один из них — кажется, Дин — что-то пробормотал в ответ, и она кивнула с лёгкой, почти королевской улыбкой. А Гермиона стояла. Молча. С камнем в горле и вопросом в сердце: «Что во мне не так?» Теплица №3 встретила их влажным воздухом и густым ароматом земли и спор. Внутри было тепло — даже душно, и запотевшие стёкла искаженными мазками отбрасывали свет на лица, придавая каждому вид будто из другого мира: светлый, затуманенный, нереальный. Профессор Стебль, как обычно, уже была на месте — в пыльном переднике, с острым блеском в глазах и маленькими земляными крошками на щеках. Она радостно потерла руки и прокашлялась, оглядев учеников: — Сегодня мы займёмся Флоримимусом ползучим — очень чувствительным, нежным существом. Не терпит резких движений, громких голосов и плохого настроения. Итак, разбиваемся по парам. Осторожно, он может… слегка… защекотать. Смех прошёлся по группе. Гермиона сглотнула, ловя взгляд Гарри — но он уже повернулся к Рону. Конечно. Они — пара. Она встала рядом с Невиллом. Он был хорошим партнёром — внимательным, старательным, правда, слегка дрожащим под напором любой ответственности. — Всё будет хорошо, — сказала Гермиона, натянув перчатки. — Главное — двигайся медленно и ровно. Работа началась. Флоримимус был нежный, как плюшевая мандрагора, и при этом коварный: стоило чуть передавить стебель — он втягивался в землю и «обижался», не даваясь в руки. Гермиона сосредоточилась. Каждый её жест был выверен, точен, чёток. Она чувствовала себя как скрипач в финале концерта: всё тело — напряжённая струна, всё внимание — в кончиках пальцев. Стебель скользнул в её ладонь, она ловко привязала его к опоре, не спугнув ни одного побега. Флоримимус задрожал — и расцвёл. Три лепестка, мягких, как перо совы, распустились навстречу свету. — Превосходно, мисс Грейнджер! — воскликнула профессор Стебль. — Пять баллов Гриффиндору! Гермиона выпрямилась. Щёки горели. Сердце билось от восторга. Это был настоящий момент триумфа. Но… Никто не смотрел. Ни один взгляд не задержался на ней. Никаких «вау» от одноклассников, никаких улыбок. — Что, правда? — услышала она за спиной голос Симуса. — Она привязала его не за тот побег, да? — Да нет, он же не обиделся! — возразил Дин. — Посмотри, он снова вытянулся! Они смотрели… на Леонор. Та стояла, морщась, у своего горшка. Её Флоримимус вяло оплетал ближайший колышек, обиженно опуская листья. Рядом с ней — Джастин, поддерживающий стебель руками, и Эрни, на полусогнутых, с куском ткани, будто собирался делать перевязку. — Ну всё, теперь он на меня в суд подаст, — сказала Леонор, театрально вздыхая. — Я, кажется, оскорбила его целую флоримимную династию. Смех. Снова. Звонкий, живой, одобрительный. — Ты хотя бы не сломала, — сказал Джастин, всё ещё улыбаясь. — Это просто потому, что он меня пожалел, — сказала Леонор. — Увидел и подумал: «Ну она же симпатичная, пусть живёт». Снова смех. — Не у всех такое лицо, чтобы даже растения сдавались, — хмыкнул Симус. Даже профессор Стебль усмехнулась — не строго, а… по-доброму. Гермиона отвернулась. Медленно сняла перчатки. На внутренней стороне ладони остался тонкий след зелёного сока — свидетельство её победы, точной, чистой, но… тихой. Незамеченной. «Я сделала всё идеально. Я заработала баллы. Я не допустила ни одной ошибки.» И всё же в этой теплице сиял не цветок Флоримимуса, а улыбка Леонор. *** Утро среды началось с серого дождя, хлюпающего по оконным стеклам, и с очередного двойного урока Зельеварения. Подземелья, как обычно, встретили их затхлым холодом, запахом тины и прокисшего снадобья. Каменные стены сочились влагой, в воздухе стоял тихий, почти злобный гул. Гермиона села ближе к котлу, стараясь не думать о том, как ледяной камень пронизывает даже через подол мантии. Снейп шагал между партами медленно, как хищник в ожидании ошибки, его мантия шелестела, как чёрное пламя. Он молчал, пока не дошёл до центра класса, и только тогда, остановившись, произнёс: — Сегодня мы изучаем свойства настойки Кристоциана. Кто может сказать, каковы побочные эффекты, если добавить в неё сломанный лепесток герании вместо сушёного? Пауза. Класс притих. Слизеринцы опустили глаза. Кто-то из пуффендуйцев нервно шаркал ботинком. В воздухе — напряжение. Снейп повернулся. Его взгляд — хищный, тяжёлый — остановился на одной фигуре: — Мисс Ларкин? Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Он никогда не спрашивал её первым. Никогда. Он всегда выбирал тех, кто был слабее, чтобы унизить, или красивее — чтобы… дать шанс блеснуть? Леонор сидела за партой у окна, склонившись над заметками. Услышав своё имя, она подняла голову, чуть приоткрыв губы. — Я… — Она замолчала. Прошло несколько секунд. Гермиона уже знала ответ. Конечно, знала. Она прочитала про это в книге «Зелья и их нестабильные элементы», даже сделала пометку в полях. Лепесток герании, если он не засушен, придаёт зелью летаргический эффект, ослабляя его действие и… Она подняла руку. Высоко. Уверенно. Пальцы вытянулись, как стрела. Снейп не повернулся. — Я думаю… — тихо произнесла Леонор, задумчиво глядя в потолок, будто выискивая ответ среди паутины. Гермиона затаила дыхание. Сердце стучало. Она знала. Пусть он только… пусть он даст ей сказать. Ещё секунда — и он обязан будет обратить внимание. — Возможно… зелье станет менее эффективным, — произнесла наконец Леонор. — Или вызовет лёгкий упадок сил? Летаргическое состояние? Снейп медленно кивнул. — Верно. Он повернулся к доске, не глядя ни на кого. — Пять баллов Пуффендую. Пять баллов. Её ответ. Её знания. Но не её победа. Гермиона опустила руку. Медленно, как будто по ней ударили. Внутри всё сжалось, как горячий пузырь. Несправедливость была вязкой, липкой, и будто впиталась в кожу. — Но я же… — прошептала она. Не вслух. Себе. Она вновь посмотрела на Леонор. Та чуть улыбалась — не торжествующе, нет. Просто спокойно, благодарно. Будто… действительно сама это знала. Или — почти знала. А может, просто знала, что её услышат. «Это не её вина», — сказала себе Гермиона. «Но почему всё время — вот так?» Она склонилась над пергаментом, сжала перо так крепко, что побелели пальцы. Пусть никто не замечает. Пусть не дают баллы. Она будет всё равно лучшей. *** Подземелье казалось особенно душным. Воздух был густой, будто насыщенный пылью старых книг, зельями и чем-то ещё — неуловимым, но тревожным. Где-то капала вода, и этот звук раздражал, как комар в ночной тишине. Котлы дымились. Слизеринцы переговаривались лениво, вполголоса, пуффендуйцы шептались, Гриффиндорцы — зевали. Гермиона сидела прямо, спина ровная, руки скрещены на столе. Перо — новое, ровное — лежало рядом с пергаментом. Она уже наметила весь алгоритм работы: температуру нагрева, порядок добавления, время размешивания. Всё — точно. Безупречно. Снейп шагал между столами, расстёгнутая мантия тихо скользила за ним, как чёрное пятно. Он был особенно молчалив сегодня, особенно… опасен. — Старайтесь не перегреть настой, — проговорил он, не оборачиваясь. — Или мне придётся снова объяснять, чем отличается зелье от помойной жижи. Симус нервно фыркнул. Гермиона закатила глаза. Она уже знала: тот снова переборщит с мятой и взорвёт котёл. Но в этот момент… — Простите, профессор, — раздался голос Леонор. Мягкий, с лёгкой улыбкой в интонации. — А если кому-то нравится запах болота, это считается творческим подходом или провалом? Класс тихо хихикнул. Даже Тео Нотт сдержанно усмехнулся. Кто-то из слизеринцев фыркнул с притворным восхищением. Снейп… промолчал. Даже не обернулся. Не сделал замечания. Не снизил баллы. Не смерил холодным взглядом. Гермиона почувствовала, как что-то поднимается в ней — медленно, как вода в чайнике перед кипением. Горло сжалось. Кончики пальцев похолодели. — Ну конечно, — вслух, резко, громче, чем хотела, сказала она. — Если достаточно улыбаться, можно превратить любую ошибку в шутку. В классе повисла мертвая тишина. Снейп остановился. Все взгляды — будто выстрелы — обратились к Гермионе. Леонор повернулась к ней. Лицо у неё было удивлённое — не испуганное, не оскорблённое. Просто — искренне растерянное. — Простите? — мягко сказала она. — Ты же ошиблась, — выдохнула Гермиона. — Но если всё сказать… красиво, все только смеются. И баллы никто не снимет. Даже профессор Снейп. Снейп повернулся наконец. Медленно. Его лицо было, как всегда, закрыто маской — но в глазах блеснуло то самое: холодное, ленивое, едкое. — Мисс Грейнджер, если вы закончили высказывать свои — пусть и неуместные — наблюдения, займитесь зельем. Вы же не хотите, чтобы я отвлёкся от вашей идеальности? Смех. Где-то сзади. Низкий. Капелька яда. Рон кашлянул неловко. Гарри молчал. Кто-то хихикнул. Гермиона почувствовала, как щеки вспыхнули. Горячо. Жгуче. Это не честно. Это не честно. Это не честно. Она опустила взгляд в котёл. Зелье булькало, пуская редкие пузыри. Всё ещё можно было спасти. Если бы только руки не дрожали. На краю зрения — Леонор. Та снова повернулась к своему партнёру. Но не засмеялась. Не пошутила. Просто что-то тихо сказала, отвернувшись. Никто не пришёл на помощь. Никто не сказал: «Гермиона права». Она осталась одна. Посреди подземелья. В собственной правоте. Которая не звучала как мудрость — только как зависть. *** Библиотека была тёплой и тихой, как старый плед. Под потолком горели зачарованные лампы, их свет ложился золотистыми лужами на столы. Между стеллажами вилась пыль, лёгкая, почти невидимая. Где-то в дальнем углу шелестел пергамент, кто-то переворачивал страницу. Всё было очень тихо. Гермиона сидела в дальнем ряду, почти у окна, одна. Перед ней — раскрытая книга о сложных комбинациях зелий, строчка подчёркнута. Перо в руке застыло, чернила медленно стекали на край. Она не писала уже несколько минут. Просто смотрела. В слова. Сквозь них. Почему? Почему даже когда права — она проигрывает? Шаги она услышала сразу. Тихие. Лёгкие. Без резкости. Гермиона не подняла глаз. Не хотела. — Гермиона? Голос был мягкий. Тот самый. Она сжала перо. — Что тебе нужно? — ровно. Сухо. Почти шепотом. Леонор медленно подошла ближе. Постояла. Не садилась. Просто стояла, скрестив руки. — Я не враг тебе, Гермиона. Пауза. — Я правда не хочу им быть. Гермиона медленно подняла глаза. Свет от лампы скользнул по странице, разделяя их лицами: одну — в тени, другую — в сиянии. — А кто ты тогда? — спросила она. — Любимица? Звезда? Та, кому всё сходит с рук? Леонор не отводила взгляда. — Я просто человек. Такой же, как ты. — Нет. Не такой. — Голос Гермионы дрогнул. Она резко встала. Стул скрипнул. — Почему все думают, что ты хорошая? Эти слова вырвались сами. Без разрешения. Голые, как рана. — Ты красивая. Ты умеешь улыбаться. Ты можешь не знать ответ — и всё равно получить баллы. Все тебя слушают. Все хотят быть рядом. Она сглотнула. — А я… я всё делаю правильно. Но каждый раз — будто меня не существует. Леонор смотрела молча. В её глазах — не снисхождение. Не жалость. Что-то сложнее. Что-то, в чём Гермиона не смогла разобраться. Тишина затянулась. Где-то шелестнула страница. Всё будто замерло. И тогда Гермиона сказала: — Я не хочу ссориться. Но я… просто не могу притворяться, что всё в порядке. Она прошла мимо Леонор. Тихо. Быстро. У книжной стойки задержалась на секунду, словно собираясь сказать ещё что-то. Но не сказала. И ушла. Леонор осталась стоять у окна. Одна. Рядом на столе лежало перо Гермионы, забытое и всё ещё полное чернил. *** Праздник закончился раньше, чем успел начаться. Фейерверки погасли. Смех захлебнулся. Флаги висели, обвисшие, как будто сама ткань устала от лицемерия. Люди толпились на лужайке — кто-то плакал, кто-то стоял с каменными лицами, а кто-то всё ещё не мог поверить. Слова с трудом выговаривались — «Седрик», «мертв», «А где Гарри Поттер?», «Тот-Кого-Нельзя…». Гермиона стояла рядом с Гарри. Он был белый, как пергамент, руки дрожали, губы не двигались. Рон молчал. Только стиснутые кулаки и красные глаза. И тут Гермиона увидела её. Леонор. Она сидела на каменной ступеньке возле фонтана. Никакого макияжа. Волосы — растрёпанные, влажные. Мантия смята, подол испачкан в пепле и траве. В её глазах — ничего. Пустота, которая казалась глубже ночного неба. На коленях — тонкая золотая брошь с гербом Пуффендуя. Сломанная. Наверное, с формы Седрика. Никто не подходил к ней. Сьюзен Боунс стояла в отдалении, сжимая платок. Ханна Аббот тихо рыдала, уткнувшись кому-то в плечо. А Леонор — просто сидела. Молча. Вся её ослепительность будто исчезла, смыта одним горьким порывом судьбы. Гермиона смотрела. И внутри что-то треснуло. Это не соперница. Не враг. Это — девочка. Такая же, как она. Просто… потерявшая друга. Она вдруг вспомнила, как Леонор смеялась рядом с ним. Как Седрик наклонялся, чтобы услышать её шёпот. Как смотрел на неё — искренне, тепло, так, как никто никогда не смотрел на Гермиону. И теперь его нет. Гермиона сделала шаг вперёд. Остановилась. Не знала, зачем. Что сказать. Леонор подняла взгляд. — Я не верю, — прошептала она. — Он был… всегда таким живым. Пауза. — Ты когда-нибудь думала, что один человек может быть твоим счастливым местом? Гермиона кивнула. Тихо. Почти незаметно. И села рядом. Они сидели молча. Не как враги. Не как соперницы. Просто — две девочки. В одном сломанном мире. Иногда мы завидуем тем, кого не понимаем. Думаем: раз она красива — значит, всё легко. Раз смеются в ответ — значит, любят. Раз все смотрят — значит, видят. Но есть такие люди, рядом с которыми чувствуешь себя блеклой тенью. Не потому, что они стараются ослепить — а потому, что ты сам не веришь в свой свет. Леонор сияла. «И я злилась. Я старалась быть правильной. Умной. Нужной. А она просто была — и все тянулись к ней. Я не понимала, почему. И потому — завидовала. Жестоко. Молча. Упрямо. И ошибалась.» Потому что не всё, что сияет, — легко. «Свет, который видят другие, может быть только отражением. А внутри — страх. Потери. Давление. Пустота, которую невозможно объяснить. Возможно, она тоже завидовала мне. Моей уверенности. Моей сосредоточенности. Моей правоте. Но мы молчали. Обе. Как будто девочкам не разрешено быть уязвимыми рядом друг с другом. Теперь я знаю: мы обе были сильными. Просто по-разному.»