Часть 1

      Люси валится на стол, подкладывая руку под голову и занимаясь бесполезным перекатыванием ручки по этой поверхности.       Вперёд. Её мысли перерастают с больших в титанические, охватывают с головы до пят и не отпускают, накрывая волной переживаний и негодований. Скоро тридцать, у неё кроме карьеры ещё несколько подруг с детьми и парочка удачных отношений. Да и карьера сама по себе — не очень, платят пусть и хорошо, но финансы она никогда не любила, что уж говорить о том, что каждый её день это буквальный подсчёт денег и построение прогнозов на завтра-послезавтра-месяц, иногда по три раза на день, потому что лучше проверить самому, чем получить по голове от Аквариус.       Назад. Всё это отступает, оставляя место тишине отлива, бесшумному наслаждению жизнью. Мозг помещает её в вакуум, высасывает все мысли и окружает пустотой; застревает в воде и теряет ощущение реальности, будто погружаясь в другой мир: звуки тихие, картинка мутная, да и свет блеклый. Она забывает как мыслить и просто смотрит в пространство, пытаясь переваривать кто она, где она и зачем она.       Вперёд. Поток переживаний снова накрывает огромной волной, за секунды переходя от: цифры, цифры, цифры, до: мне надо отдохнуть или сдохнуть. Настроение было отвратительным, граничило с «убейся» и «за что», но женщина стойко продолжала ходить на работу и втыкать во все эти отчеты-договора, понимая, что променять должность чуть ли не заместителя директора их банка на какую-то дешевую работу журналистом или писателем — не стоит.       Назад. Плевать.       Вперёд. Или стоит?       Назад. Ну и пусть.       Вперёд. Нет, не пусть.  — Только что была у Тачки в кабинете, ты не представляешь, что и с кем он там вытворял! — блондинка аж подпрыгивает, тут же оглядываясь на вошедшую в её кабинет Кану и пытаясь вообще понять смысл сказанных слов. Тачка, их босс? Лаксас? Почему он Тачка, если недавно был Пикачу?  — Вся внимание, — она подпирает подбородок рукой и пытается подавить зевок, вовсе не от скуки, а от банального желания выспаться.       Мозг Люси вообще ничего не варил в промежуток между двумя и четырьмя, если она не успевала добраться до её запасного кабинета с шикарным мягким диваном, где можно было отоспаться за весь день на обеденном перерыве, но кто ж виноват, что этот самый Лаксас так не вовремя приехал в офис. Кстати о нем, это ведь он купил себе Лексус новой модели на прошлой неделе? Ну конечно, кто ж ещё, иначе они б не называли его Тачкой. Отвратительное прозвище.  — Он изменяет Лис с, барабаная дробь… её же сестрой! — её будто холодной водой окатили, отчего блондинка громко стучит руками по столу, тут же охнув и будто не поверив самой себе.  — Он изменяет Лисанне с Мирой?!       Неужели шутка? Очень неудачная.  — Не ори ты так! Да, причём очень страстно и очень долго.       Они стоят-сидят в тишине всего с пару секунд, после чего Хартфилия не выдерживает первая, захихикав и стараясь прикрыть это хоть рукой, хоть документами, но в итоге обе подруги начинают громко смеяться непонятно с чего, пытаясь остановиться, но лишь усиливая волну смеха от тихих похрюкиваний Каны или слишком высоких нот, которых брала Люси.       В тот момент им словно снова было по восемнадцать, когда они впервые увидели друг друга ещё в сентябре две тысячи первого, обе напуганные от недавнего теракта и обе с непонятными стремлениями и желаниями в жизни. Они попали в одну комнату и в один поток, оказавшись такими похожими и разными одновременно, что Хартфилия в первое время даже боялась амбиций своей соседки, искоса поглядывая на количество выпитого и иногда одалживая ей пропущенные лекции, не забывая оставить записку с «парой ласковых» о её способе жизни. Когда это перешло в привычку и когда блондинка начала пить вместе с ней, попутно перемывая кости не только экономическому факультету в виде школы бизнеса Леонарда Штерна Нью-Йорского университета (а ведь они говорили далеко не только про их поток), но и все остальные учебные заведения в составе их университета, иногда даже затрагивая магистратуру, а не только бакалавриат? Она, чёрт возьми, не знала, да и не особо углублялась в воспоминания, не являясь фанатом сравнивать «до» и «после».       Люси пришла туда молоденькой глупышкой с зарплатой на половину ставки в магазине цветов и также занятиями фортепиано с какой-то странной семейкой французов-эмигрантов, которые давали ей очень хорошие чаевые и помогали подтянуть язык на более свободный уровень. Она была наивной и переборчивой, подолгу выбирая в какой клуб вступить или на какой вид спорта она будет ходить, потому что тогда она бежала от одного занятия на другое, успев побывать везде, начиная от пар, и заканчивая библиотекой, и совершенно забывая наслаждаться жизнью, а не просто выживать. Кана, в какой-то степени ленивая, но при этом знавшая каждого из каждой общины и клуба, а также прекрасно играющая во все алкогольные игры, была её абсолютной противоположностью, но этим также и была с ней схожа: никто из них двоих не знал слова отдых, всё время идя куда-то и зачем-то.       Сейчас, пусть и поглощённые энергией и потоком Большого Яблока, но они всё ещё успевали сделать всё, в этот раз пристроившись на нужный себе ритм и отрегулировав подходящие под собственные желания нагрузки. Жизнь казалась сказкой: хорошая работа, зарплата, квартира, одежда и косметика.       Только вот не было чего-то, чего Люси бы так истошно добивалась все эти годы.  — Так, ладно, я принесла тебе тут бумажек, разберись с ними до шести, а то нас всех сегодня отпускают пораньше, — шатенка приходит в себя первая, вроде как поправляя свой внешний вид и тут же оставляя на краешке стола Хартфилии стопку макулатуры. Вау, очень круто.  — Тут работы на два дня!  — Неправда, ты с таким за час справишься. Я подожду тебя и поедем домой.  — В плане ко мне?  — Да, я уже сбегала на обеде за двумя бутылочками Виллы Антинори, — она показывает ей на пальцах цифру два, соединяя и разъединяя их, а потом подмигивает и скрывается, аккуратно прикрыв дверь. Вау, её в этот раз хотя бы предупредили, и на этом спасибо.       Документы, документы и ещё раз документы! Звучит, как работа мечты.       Полтора часа на работу, два часа на покупку каких-то брендовых майки и пальто со странным зелёным шарфиком в комплекте, ещё час на то, чтобы поужинать в их любимом месте Чайнатауна и неизвестное количество времени, чтобы пешком-метро добраться домой, в её двушку, подаренную отцом на окончание университета в Верхнем Вест-Сайде.       В итоге, Люси лежала на тахте в своей спальне, качая ногой и пытаясь найти на полу свой второй каблук, который она закинула куда-то в ту сторону ещё минут десять назад, если не больше. Кана же в это время что-то увлечённо клацала в телевизоре, ругаясь с дисководом и не понимая, почему диск с подборкой лучших треков 2008 года, украденный, или, как она говорила, одолженный из машины её бывшего ещё год назад никак не хотел работать.       Хартфилия снова окунулась в свои размышления, думая о работе, о рутине и о собственном счастье. Она чувствовала себя странно: скорее даже ощущала где-то на периферии своего сознания, что очень даже хорошо устроилась в жизни, раз папочка покупает квартиру стоимостью миллион плюс за красивые глазки, подруга устроилась работать в тот же Атлантик Банк, что и она, а кредитки никогда не пустуют, даже, и особенно, после массовых «депрессивно-стрессовых» заходов по бутикам или её любимых поездок на Гавайи, чисто на выходные. Люси родилась с серебряной ложкой во рту и больше; не мучалась с попытками попасть хотя бы на частичное финансирование учебы, не переживала по поводу кризиса седьмого-восьмого, вместо этого спустив семь тысяч баксов на Шанель, просто на всякий случай. Она встречалась с несколькими богатыми евреями из Финансового Района, пару раз даже подумывала купить частный дом в другом боро типа Куинса, или даже того же Бруклина. Её жизнь это краски Америки, такие же строптивые и свободные, полные какого-то своего западного оттенка, но наложенные с гадкой стороны европейской манерности, с запахом денег и парковки у офиса за двадцать долларов в час, она была амбассадором изысканного поведения, при этом не становясь стервой или милашкой, и оставаясь на средине.       Но ей всегда хотелось чего-то ещё.  — О чём задумалась? — Альберона, выкинув пульт на кровать, вернулась к подруге, ложась прямо на блондинку и не особо думая о кряхтениях снизу.  — О том, что ты меня сейчас убьешь, — Хартфилия буквально спихивает её на пол, тут же оказавшись схваченной за руки-ноги и повалившись рядом. Они сидели-лежали на белоснежном ковре из меха, разглядывая друг друга и будто общаясь без слов.       «Тебе ведь плохо, да?» — «Ты даже не представляешь себе насколько.» — «Только скажи, и я тут же приду на помощь.» — «Если бы я сама знала как мне это сделать».  — Я останусь у тебя. Не хочу переться на метро обратно в Сохо, — Кана не спрашивала, ставила перед фактом, заранее зная ответ.  — Заказать такси?  — Закажешь утром, когда будем ехать на работу.       Альберона была такой же, богатой и без родительской любви, но какое-то странное умение социализироваться и находить общий язык даже с ненавистниками удивляло и пугало, наполняя её жизнь незнакомцами, которые пробегали с такой же скоростью, что и Яблоко. Казалось, она знакома со всеми восемью миллионами человек, которые тут живут, но на самом деле не знала никого, радуясь каждой встрече с Люси и ценя её как зеницу ока. Она играла в женский баскетбол в каком-то из бесплатных клубов с вонючими раздевалками по воскресеньям, смотрела почти все масштабные концерты в пабах и таскала Хартфилию на все бейсбольные матчи, часто отшучиваясь о своей «Чикагской натуре», постоянно сравнивая еду или спортивные события с её прошлой жизнью, пусть она и была с десять лет назад.       Они стали двумя частями одного целого, независимыми друг от друга, но не представляющие жизни порознь: день и ночь, вода и огонь.       Именно поэтому Люси не знала, что и как ей говорить, поэтому и билась в раздумьях, формулируя вопрос-крик о помощи, поэтому и не знала, поймёт сразу или не поймёт вообще, настолько они были разными-одинаковыми.  — Что ты делаешь, чтобы быть счастливой? — Хартфилия достаёт винтажное радио с полки и настраивает его на девяносто седьмую волну, улыбается не в себя, пританцовывает, завлекая подругу подмигиваяними.  — Я из Чикаго, моя жизнь всегда была счастливой.  — Иу, я до сих пор не могу привыкнуть к тому как ты говоришь Чикаго. Скажи ещё.  — Ну конечно, дорогуша, не все выросли в Лос-Анджелесе с походами на пляж по выходным и вечными зависаниями на парковках в машине твоих родителей.       Альберона всё же встаёт, подхватывая настроение, берет блондинку в свои руки и странно дергается, наслаждаясь движениями с закрытыми глазами — как и всегда, в принципе. Они растворялись в этой дружбе и атмосфере, ловили кайф от сезонной примерки всех вещей Люси из её гардеробной, от приготовления бессмысленных бутербродов по всяким кулинарным журналам и по часовым рассматриваниям моделей из Vogue; делились удовольствием от пьяных сплетен в той же гардеробной, открытия душ в ванной без воды, зато с вкусно пахнущим гелем для душа или шампунем, которые они постоянно нюхали и сравнивали, выкидывая все гадостные ароматы на пол, забывая потом донести до мусорки. Им нравилось даже заплетать друг другу косички, или даже просто расчесывать волосы.  — Неправда, мы ведь переехали в Сакраменто, когда мне было двенадцать.  — О, ну да, ещё больше зависаний на парковках.       И каждый раз, каждый из их знакомых спрашивал: «В чем секрет вашей дружбы?».  — Ты так и не ответила на мой вопрос.  — Вкусная еда, отличный секс, и… как ты думаешь?  — Деньги.  — Вера, моя дорогая. Неужели ты ещё не слышала? В августе выходит тот фильм с Джулией Робертс, со всех ящиков о нем трещат.       Они ещё пару минут танцуют, пока с приемника не начинает играть реклама, поэтому Хартфилия падает обратно на туфту, всё же собирая свои каблуки вместе и тянется к тарелке с закусками на кровати, пытаясь схватить брускетту с хамоном — или что они вообще туда наложили пока смеялись со старой коллекции Гогурта со Шрэком.  — И о чем он?  — Не знаю, он ведь выйдет в августе. О поиске счастья, наверное?       Люси хмыкнула, теперь уже полностью перелазя на кровать и облизывая пальцы от крошек, упала в подушки и смотрела в потолок, иногда цокая языком. Альберона садится рядом, разглядывая её и не зная вовсе, что делать: такой меланхолизм в блондинке пусть и просыпался, но ближе к средине октября, после чего заканчивался чаще всего под Хэллоуин или уже после него. Но чтобы весной, да ещё и в апреле? Нет, ей было очень плохо, раз уже всё зашло так далеко.  — Знаешь, в фильме она должна отправиться в путешествие в Италию, Индию и Индонезию, чтобы научиться получать удовольствие от еды, веры и любви. Может, это знак?  — В плане знак?  — Он выходит именно сейчас, именно в тот момент, когда тебе плохо и когда ты искренне ненавидишь свою работу. Ты ведь всегда мечтала написать книгу о приключениях Люси, которая не ты, но которая такая же смелая, добрая и честная. Так может это твой шанс?       Секрет их дружбы был в том, что родившись в любящей семье, они обе её так быстро утратили, скрывая печали в самих себе.  — Ты предлагаешь мне бросить работу и уехать колесить по этим странам?  — Люси, ну ты ведь мечтала стать писателем, где твоя фантазия! Ты можешь сделать всё, что угодно! Буквально! — Хартфилия тут же подскочила и схватила шатенку за руки, охваченная таким энтузиазмом, что не встречался никогда.       Секрет их дружбы был в том, что они дополнили эти самые бреши, становясь друг другу семьей.  — Да… Да, я могу сделать всё, что угодно! О боже, если я уйду с работы, я… Кана, как же я тебя обожаю!       Они были как сёстры: разно-одинаковые и нужные друг другу, несмотря на расстояние и настроение.       Две части одного целого, независимые друг от друга, но не представляющие жизни порознь: день и ночь, вода и огонь. ***       Решение пришло быстро: с лёгким послевкусием победы и истерически-невозможного счастья, будто такого не могло с ней случиться. Это был первый звоночек того, что Люси сделала всё правильно, взяв на работе бессрочный отпуск, и, напомнив своему боссу как они переспали пару раз сразу после его свадьбы (этот козырь Хартфилия хранила очень долго), получила эту заверенную бумажку на свой законный отпуск. А потом позвонила в издательство к МакГарден, с которой она вяло, но поддерживала контакт после университета, получив ещё одну хорошую новость — её книгу напечатают, если она понравится их главному (Леви, помнящая её стиль ещё с времён существования литературно-драматургического кружка, где они время от времени писали сценарии спектаклей, тут же заверила в том, чтобы Люси как можно скорее отправила ей книгу, чтобы показать их). Единственный момент был в том, что Хартфилия удачно соврала, что эта самая книга — почти дописана, пересказала уже давно заученный сюжет и оставила небольшую интригу, совершенно забыв сказать, что написано в ней, по сути, всего одна глава, — и то, её она удалила сразу после повторного чтения самой себе, закрывая заметки на макбуке и устало вздыхая: уйти с работы, чтобы у тебя появилась ещё гора новой.       Что же она сделала? Собрала вещи и улетела первым доступным рейсом после получения визы.       Париж ведь манил её с самого детства.       Он вообще оказался странно-непонятным с первых шагов по нему: с ней успел пофлиртовать арендодатель её чудной квартиры в пятом округе, подарили небольшой букет роз за недолгое позирование для уличных художников, а также успели пригласить на танец, пока она проходила мимо небольшого выступления.       И это было настолько прекрасно, что Люси не успевала впитывать в себя эту атмосферу, отвечая на своём безупречном французском и то и дело смеялась без остановки: от сбывшейся мечты, от нахлынувших эмоций и осознания того, что да, сделала. Она это сделала.       Хартфилия останавливается прямо посреди улицы, с надкушенным батоном в руках и пакетом помидорок с хамоном, заливается смехом, чувствуя, как глаза становятся мокрыми, а ноги перестают держать; она садится на ближайшую скамейку, прикрывая глаза рукой и понимая, что плачет, потому что мозг не принимает. Она видит Париж, полный разных лиц: как людских, так и улиц; разглядывает эту красоту, не веря в то, что сидит прямо возле этих почти что одинаковых домиков, смотрит на верхушку Эйфелевой Башни по утрам, пьёт кофе с круассаном на завтрак, стараясь выбрать разнообразную начинку, впервые в жизни одевается действительно так, будто сошла с модных журналов, но при этом выглядя так по-домашнему, вписываясь в атмосферу.       Люси чувствовала себя так, будто могла внушить страсть, любовь к Парижу каждому — идёт, куда хочет, иногда следуя за местными или просто выбирая место на карте наугад, подолгу рассматривает витрины этих художественных магазинов, полных живописи с самых дорогих и самых недооценённых аукционов, книжных лавок, впитывает эту поэзию города, замечает все эти антикварные магазины с их позолоченными стенными часами, изделиями из опала и слоновой кости, переплетами с гербами, миниатюрами, пастушками из саксонского фарфора. Она создала свой собственный Париж, интуитивно понимая, что да, это нормально, и да, это для всех.       Этот город был для каждого собственным отражением, таким разным, но все настолько впитали в себя его очарование, что только здесь действительно казалось, будто они всё это уже видели, и не важно, сколько и когда ты был тут: день, неделю, десятилетия.       Важно то, сколько этот город был у тебя внутри.       Блондинка утирает салфеткой тушь, даже не доставая зеркальце, медленно дошла до дома и сложила покупки, тут же перекусив — ложку дёгтя никто не прятал, остававшись красным пятном на её белоснежном теле. Работа. Она открывает ноутбук, быстро проходясь глазами по почте и снова расписывая Кане чуть ли не двухстраничный ответ, снова заливаясь легкой радостной истерикой и возвращаясь к заметкам придя в норму. Контраст от эмоций бьет по главному, поэтому Хартфилия недовольно вздыхает, бьет уже себя по щекам и действительно старается настроится, понимая, что в любой момент снова захочет вернуться на улицу, а не к этим глупым наброскам, из которых она и через три года не сделает книгу, потому что не может, не умеет, потому что рискнула и теперь не знала, что делать.       Нет, это просто её рациональная половина намекает, что творчеством себя не прокормишь. Но всегда можно стать содержанкой, неправда ли?       Час: начало не вяжется, средина не вяжется, концовка не вяжется, — удаляем, заново — описать день, или лучше погоду? Лучше день. А если ночь? Два: шея и спина затекли, пальцы уже и того побаливают, а она даже страницы не настрочила, потратив уйму времени на ненужные таблицы с объяснениями того, что она и так знала. Надо размяться, йога ведь всегда помогала. Три: в этот раз не помогла. Последний кусочек багета, живот урчит от голода, а у Люси уже три дня вдохновение так и душит, стискивает вокруг шеи всеразличные варианты и идеи, но никак не выходит ни на бумаге, ни в Пэйджс. Задыхалась от его переизбытка, в ступоре открывая и закрывая эту несчастную не начатую работу, ругалась на саму себя и даже думала о том, чтобы вернуться.  — Так, это уже переходит все границы, — Хартфилия встаёт и достаёт своё зелёное пальто, еле как натягивая высокие сапоги и, схватив этот самый ноутбук, вышла на улицу, как всегда доверяя интуиции в поиске ресторана на ужин.       Весь город пестрил не только яркими брендами, но и круассанами с кофе или макаронсами, завлекая к себе сильнее, чем новая сумка или туфли. Её сердце млело от того, что заполненные как сардины мишленовские рестораны не уступали маленьким скромным, по виду которых и не скажешь, что хозяину там — целуют руки чаще, чем самому изысканному шеф-повару Парижа. Она часами готова была хлопотать о том, что эта взыскательность и изысканность казалось необходимой, будто норма для такого места, но каждый раз не переставала удивляться этой сборке вкусов, которые можно почувствовать только здесь, в столице.       Неповторимый вкус Парижа оставался на языке даже в самые голодные моменты, когда ноги и голова ныли от усталости, но она продолжала идти дальше, боясь пропустить хоть миг, когда в глазах рябило от изысканных зданий и людей, от их открытости и фантазии, от этой эстетики и атмосферы. Забегая в какое-то небольшое место и, заказав себе кучу всяких маленьких блюд наугад, она садится на террасе, разглядывая движение жизни и неторопливо-быструю скорость этого города. Боже, будто попала в один из Диснеевских мультфильмов, став на время Анастасией.       Творческий ступор нагнал и здесь, поэтому Хартфилия, спустя полчаса бездумного заглядывания в пустой экран с мигающей палочкой, подняла взгляд от него, наблюдая за странной парочкой в виде старой женщины и молодого парня.  — Как думаешь, он её любовник или сын? — блондинка мило улыбается, внутренне отмечая то, что её принимают за француженку, а потом всё же повернулась к мужскому голосу, замечая чертовски привлекательного мужчину, пусть и с розовыми волосами.  — Определённо… любовники. Она ведь кормит его, — Люси взмахивает легонько рукой, — Но мы можем проследить за ними и узнать точно.  — Звучит противозаконно, — они тихо хихикают, пока мужчина пересаживается ближе к ней, передвигая свои вещи на соседний от неё маленький круглый столик, странно улыбаясь с сигаретой во рту и явно о чем-то размышляя.       Боже, она никогда не видела, чтобы можно было аж настолько сексуально курить.  — Оу, у них пополнение, — к той самой паре присоединился ещё один парень, тут же призывая к себе официанта.  — Неважно, я просто хотел познакомиться. Нацу.  — Люси, — она протягивает руку, тут же подумав, что во Франции это может быть неуместно, но в итоге только получает легкий поцелуй в тыльную сторону ладони, смущенно поправляя волосы и немного — совсем немного — стреляя глазами.  — И откуда же ты к нам прибыла, Люси? Ницца? Не узнаю твой акцент, скажу честно.  — Нью-Йорк, — он красиво фыркает, скорее даже на самого себя, а потом придирчиво оглядывает её «рабочее место», снова возвращая эту безобразную улыбку. Безобразно красивую.  — Смотрю, у тебя дела не очень.  — Всю жизнь мечтала написать книгу, но в итоге думаю вернутся обратно в скором времени, работа ведь не может ждать меня вечно, — Люси пожимает плечами и стыдливо отводит взгляд, понимая, что впервые за это долгое время не солгала о процессе хотя бы самой себе.  — Ты хочешь бросить Париж из-за того, что сегодня у тебя не получается написать книгу? — он тут же кладёт ей руку на плечо, удивленно заглядывая в её лицо и как-то напряжённо реагируя на подобное.  — Эта неделя всё равно будет незабываемой.  — Блондиночка, это самая нелепая вещь, что я слышал в своей жизни, — им приносят бутылочку белого вина, которое Хартфилия заказала ещё до этого знакомства, поэтому они сидят некоторое время в тишине, смотря на улицу, — то есть, повторюсь, ты прилетела сюда через половину мира, чтобы написать книгу, но теперь хочешь улететь обратно, потому что не получилось, правильно?  — Да, примерно так и получается.  — И всё?  — Нет, конечно, просто… не знаю, почему-то из всех языков мира я выбрала учить французский, а тут у меня такая возможность… я просто хотела почувствовать себя частью чего-то настолько прекрасного как Париж.  — Значит, вкусно есть, жить красотой и страстно любить?  — Если это именно то, чем тут занимаются, то да.  — Тогда я предложу тебе пари.       Люси вдохнула, забыв как дышать дальше, долго рассматривала его и не могла понять что же именно сейчас чувствует. Нацу казался обычным для этого места, будто шёл в комплекте «Плати за поездку в Париж и получай симпатичного мужчину в подарок», и, если опустить его шикарную внешность (ох, даже сквозь его одежду было видно эти мускулы, а что уж говорить об скулах и его пусть и узких, но изучающе-таинственных, глазах), не менее шикарный стиль, где он умудрялся совмещать это странное, старое на вид, серое пальто с белоснежной футболкой и кремовой жилеткой, то он был вполне обычным для этого места. Такой же спонтанный, курящий и страстный в одном только своём виде. Ну, а смог бы кто-либо ещё так просто пообсуждать чьи-то отношения с незнакомцем, перейдя потом на настолько личную часть жизни, что Хартфилия и подумать не могла, что он так сильно попадёт в цель? Нет. Возможно, догадывалась, когда увидела эти розовые неуложенные-уложенные волосы, торчащие во все стороны, возможно, ощущала это предчувствие где-то внутри, когда услышала этот хитро-приятный голос с лёгкой дружеской насмешкой и игривыми нотками, но это только возможно, никто не сможет подтвердить.       Что же говорил ей здравый разум в этот момент? Напоминал о том, как она легко обыгрывала всех на вечерних посиделках за покером в университете. Ни больше, ни меньше, она буквально думала о том, насколько же он сексуален, а также о покере. Пару раз проскакивали мысли и о сегодняшних круассанах на завтрак, но в основном покер и этот мужчина. Сошёл с чёртового памятника и случайно подсел к ней, предлагая какое-то пари, при этом продолжая покуривать свою сигарету, явно наслаждаясь этим, и разглядывая её. Люси действительно пыталась прочитать что же он в ней увидел такого, чего нет в других женщинах этого города. В этом и была её проблема: зациклившими на сравнении жизни Парижа с Нью-Йорком, она не могла понять, что принадлежит обоим мегаполисам в равной степени, потому что блондинка не была ни той, ни той — Люси была Люси, также как и Нацу был Нацу.       Секрет его идеальности был в том, что сам по себе он бы смог впечатлить её что в Барселоне, что в Стамбуле, что даже в Чикаго.       Секрет её идеальности был в абсолютно том же самом.       Жаль, что Хартфилия этого не замечала.  — Пари?  — Да, за следующие полтора месяца я покажу тебе места, где ты сможешь найти всё, о чём мечтала, но до конца нашего путешествия ты должна успеть написать свою книгу.  — Полтора месяца, это так много.       Блондинка тут же охнула, понимая, что немного неправильно расставляет приоритеты. Слабо смутилась, мягко улыбнувшись, но свои раздумья ни о чем продолжила.  — Если я выиграю, то ты дашь мне свой номер телефона. А если ты… не знаю, проси, что угодно.  — Даже мясное платье Леди Гаги?  — Кроме него, — они заливаются смехом, время от времени случайно соприкасаясь и даря это приятное секундное тепло, — я знаю, моя идея может звучать спонтанно, но мне кажется, что это вполне неплохой вариант справить это время.  — Твоя идея звучит очень… спонтанно, — Люси снова разглядывает его, будто надеясь, что у него на лице будет написано то, что ей надо сказать, но сценария к этому диалогу нигде не было, отчего женщина начала переживать, — Чёрт возьми, я согласна!       Мужчина тут же удивленно поднял брови, будто думая: «Точно сумасшедшая», но у неё в тот момент в голове крутилось только одно: «Если это то, ради чего я попала сюда, то я готова схватить свой шанс за яйца!».  — И, чтобы доказать, что я не маньяк, у нас будет прекрасная ночь для знакомства, — он задумчиво колышет содержимое своего бокала, приподнимая его вверх и совсем немного наклоняя, чтобы отметить этот тост.  — А знаешь, что я тебе скажу? Он её сын, но вот новый парень уж точно его любовник. Всё оказалось ещё запутанней, чем могло быть.       Люси просто продолжала не верить самой себе в то, что случалось, иногда отправляя Кане в твиттере: «ущипни меня, если я сплю» или делая это самой, потирая потом ногу. Нацу оказался невероятным не только в плане красивый, но и в плане умный, веселый и харизматичный. Мужчина покорил её сердце, умело поддерживая диалоги о пусть и разных, но любимых книгах, потом завоевал её желудок, подкорректировав заказ, а бонусом также добил тем, насколько же хорошо понимал её американский ход мыслей, поддерживая легкие беседы о звёздах шоу-бизнеса или же обсуждая какие-то глупые телешоу, которые крутили по телеку. Он даже смотрел «Светскую жизнь с семейством Кардашьян», не в силах определиться между тем, кто ему нравится больше: Кендалл или Кайли.       Ну, а если упустить и это всё, то он был просто приятным человеком, часто упоминал своих друзей, разбросанных по всем частям мира, рассказал ей и о семье, которая сейчас в Испании, в родном городе отца, и о том, как он сам живет на две страны, мотаясь из Франции в США из-за бизнеса, о котором тоже не забыл упомянуть, вскользь намекнув о том, что владеет и занимается производством парфюмерии. И не то, что Хартфилия представляла его строгим боссом какой-то компании по подсчету денег (ох, она бы с радостью перевелась к нему в подчиненые, будь это как-то связано с финансами), но то, что он занимался духами и одеколонами… ввязывалось в этот весь образ, будто замыкая круг.       Одним словом, Нацу казался родным: и с этим запахом лесных орешков, которые слабо перебивали нотки шоколада, и с этим своим стильным нарядом, и с тем, как он аккуратно придерживал её ладонь, когда она решила пройтись по бордюру, и с этой своей улыбкой, которая, казалось, не сходила с его лица ни на минуту. Он будто продал Дьяволу душу, договорившись уметь быть неотразимо-правильным, но при этом бунтующим и естественным, что даже звучало взрывом эмоций, что уж говорить об этой их встрече.  — Знаешь, мне кажется, что ты действительно не маньяк, — Нацу снова улыбается, отдаёт ей ноутбук и аккуратно убирает волосинку с плеча.  — Фух, значит я могу наконец-то достать свой нож? — она махнула рукой, пожимая плечами и залилась смехом, уговаривая себя ни в коем случае не падать в его грудь лицом.  — Спасибо за приятный вечер.  — Это тебе спасибо. Не против, если я зайду за тобой завтра в девять? Начнём нашу гастрономическую часть путешествия.  — Буду здесь же ровно в девять.       Люси посылает ему воздушный поцелуй, и, словно упорхнув, исчезает в подъезде, довольно поднимаясь к себе, на четвертый этаж, который здесь почему-то был третьим по счету. Разбувается, чувствуя эту блаженную истому в ногах, на самих носочках еле добирается до спальни, раздеваясь и прямо так заваливаясь в постель: достаёт ноутбук и впервые знает, о чем именно хочет написать. Уже представляет смутно знакомый образ и творит, прописывая каждую деталь, которую смогла запомнить, не совсем понимая зачем: для книги или себя.       Впервые она помнила, что аж настолько сильно загоралась делом, но когда стрелка часов перешла отметку в два, она всё же отложила ноутбук, заводя будильник на восемь и также впервые за это время проваливаясь в аж настолько крепкий сон. Это того определенно стоило.       Первый настоящий день в этом городе начался с легкого душа и долгого изучения своего гардероба, пока женщина не пришла к выбору юбки и рубашки, решив иронично накинуть бежевую жилетку сверху: почему-то надеялась, что он заметит и оценит.       А потом всё завертелось веретеном, наматывая вокруг неё нитки безумия и закручивая в этот шум сердец, которые отбивали заезженные французские мотивы песен Лары Фабиан или Эдит Пиаф, стучали далеко не в унисон, но наполняли этим каждую улицу, заволакивая в вечное движение. Нацу в этом потоке её только направлял: в том же наряде, что и вчера, отчего они очень мило смотрелись вместе, с тем же настроением и таким же серьезным настроем.  — Забудь обо всём, что ты ела до этого, потому что сейчас у нас будет действительно французский завтрак, — Люси перевешивает сумку на второе плечо, смело оглядываясь по сторонам.  — Как давно ты живёшь здесь?  — Почти всю свою жизнь. Было время, когда я катался по всему миру, но в итоге понял, что здесь мне комфортней всего.  — Тогда… чем для тебя пахнет Париж?  — Чем пахнет?       Мужчина смешно поднимает брови, повесив своё пальто себе на локоть и запихнув руки в карманы джинс. Блондинка кивает пару раз, смотря прямо на него и пытаясь считать ответ ещё до него самого.  — Для меня он пахнет цветущими каштанами, растопленным маслом и смородиной.       Хартфилия хмыкает, осматривая то место, которое они сейчас проходили и подмечая, как с каждым домом всё становилось меньше и меньше, пряча двери кофейнь за узкими проходами без табличек, а продуктовые магазины, завлекающие своими ароматами ещё с улицы, пестрили огромными сырами, сочными кусками мяса или зелёными травами. Она тут же охает, поправляя эко-пакет на плеча и загорается этим детским восторгом, словно взятым из сказки.  — Обожаю это место. Здесь ты будто попал на сто лет назад, неправда ли?  — Определенно, да, — она уже продумывает в своей голове тысячи троп и тысячи их развитий, прорисовывает все детали сеттинга и даже ставит несколько галочек по поводу появившихся вчера вопросов.  — Чем пахнет Нью-Йорк? — Люси тут же встряхивает головой, переспрашивая и пытаясь настроиться на беседу, улыбаясь своим же мыслям и этой ненавязчивой легкости в них.  — Он не пахнет, ты просто не успеваешь его почувствовать. Когда попадаешь туда, это всё равно, что разогнаться и пытаться остановиться без тормозов: всё бежишь, бежишь и бежишь. В этом есть свой шарм, конечно, но, — блондинка вздыхает, всего на миг решив изменить свой ответ, — оно того стоит.       Нацу слушал внимательно, откладывая что-то для себя и спокойно направляясь вперёд, совсем немного замедляя шаг — будто специально. Хартфилия поворачивается к нему, хочет сказать ещё что-то, но только замирает, решив разглядывать эту внешность (будто вчера не нагляделась): невероятно выраженные черты лица, узкий лоб и маленькие спадающие на него пряди, густые брови, будто скульптурный, но при этом большой нос, утонченные губы. Он действительно выглядел как одно из творений Микеланджело, потерявшееся посреди этого города и покинувшее свой пьедестал, чтобы вернуться на него потом, чуть позже.  — Но если бы я создала коллекцию духов с запахами разных городов, то Большое Яблоко был бы яблоком, корицей и ромом. Или виски, не знаю, чем-то в таком духе.  — Хм, ты подашь на меня в суд, если я воплочу эту твою идею?  — Смотря какой у меня будет процент от доходов.  — Имей совесть, я плачу сорок процентов налогов.       Он игриво хмурит брови, пока Люси не махнёт рукой, протянув это: «Ну ладно, чёрт с тобой», а потом снова лыбится не в себя, шагая по брусчатке и продолжая их ненавязчивый диалог. Они действительно подходили друг другу, умело поддерживая разные темы и шутки, и совершенно не стесняясь даже, казалось бы, щепетильных моментов. Вскоре улица привела их к тупику, такому нехарактерному для этого города, но от этого становясь лишь обычнее и естественнее для этого места. Мужчина тут же открыл ей дверь и галантно пропустил внутрь, приглашая в это царство ароматных и сочных булок. Ох, Люси хотелось попробовать всё и сразу, насколько же вкусно там пахло, что уж там говорить об виде этих румяных круассаном, так и напитанные маслом, или об длинных багетов с хрустящей корочкой и мягкой срединой, присыпанных мукой.  — Привет, Ромео. Нам, пожалуйста, два капуччино, один круассан с тунцом и один с миндалём, — Люси решила не возмущаться и не показывать свою самостоятельность, оставив выбор целиком и полностью на своего спутника, а сама только разглядывала всё вокруг, впитывая эту чудную атмосферу.       Ах, а ведь она действительно была чудной, скорее даже с ударением на «о», сделанная в сдержанном итальянском стиле, забирала в другое место и время, но при этом будто напоминая об настоящем отголосками декора: бледные зелёные стены контрастировали с темно-коричневыми полосами также, как и эти висящие повсюду сушеные травки-цветочки вместе и куча книг на полках с висящими тут и там фотоаппаратами или виниловыми дисками.  — Хорошо, будет сделано, — парнишка улыбается и принимается за заказ, странно ухмыляясь глядя на Люси и как-то уж слишком довольно делая кофе.  — Видишь того старика, который сидит в углу? — она кивает. — Это владелец, он всегда бывает тут по утрам, когда хлеб особенно свежий, чтобы следить за клиентами.  — Всё здесь такое и сказочное, и винтажное, и…  — Да, это волшебное место. Не зря его называли «Хвост Феи».  — Разве у фей есть хвосты?       Он пожимает плечами, игриво намекая бровями, что именно в этом и суть названия: никто не знает, но все знают. Мужчина берет их заказ, отказываясь от помощи и уверенно идёт в противоположный угол заведения, усаживая их возле окна и галантно отодвигая Люси стул — она благодарит, всё ещё оглядываясь по сторонам, но в итоге садится, в нетерпении кусая губы.  — Приятного аппетита, — Нацу так мило улыбается, хватая свой завтрак, что блондинка на миг даже впадает в ступор, слабо кивнув и улыбнувшись в ответ.       Космический аромат и вкус ударяют в нос, так сильно, что ей даже кажется, будто она тихо-тихо, но застонала от удовольствия, тут же получая тысячи и тысячи гастрономических оргазмов одновременно: тесто растворялось на языке, при этом оставляя этот маслянистый привкус и отслаиваясь в тонкие-невесомые пластинки, которые тут же прилипали к языку, даря ещё более насыщенный вкус. Миндаль, которого здесь в начинке было не мало, но и не много, будто знал золотую середину, но перемешанный с каким-то слабо-сладким сиропом, не терялся в этой сладости, а наоборот, раскрывался по полной, образуя вязкую консистенцию, которая мягким слоем покрывала это тесто, позволяя вкусам сразу же ощущаться и вместе, и отдельно. Люси таяла вместе с этим всем, тут же откусив ещё один раз и закрыв глаза, видя перед собой расплывающиеся круги и салюты.  — Ну как тебе? — Нацу усмехается, немного сузив глаза и наклонив голову набок.  — Это лучше, чем секс.       Он смеётся, запрокидывая голову назад и даже откладывает свой круассан на тарелку, кладя руку на живот, подтирает слезинку с правой стороны и просто в неверии смотрит на неё, снова-таки улыбаясь не в себя: как у него вообще скулы не сводит?  — Лучшее описание, что я слышал за всю свою жизнь.  — Не против, если я поработаю?  — Да нет, пожалуйста.       Хартфилия тут же достаёт ноутбук из сумки и как можно быстрее открывает заметки, тут же погружаясь в своё творчество. Только спустя минут тридцать, когда она настрочила достаточно объемный кусок, женщина заметила, что всё это время Нацу за ней наблюдал (что?). Он, подперев голову рукой, задумчиво разглядывал каждую её складочку между бровями, когда она хмурилась от того, что не могла подобрать нужное слово или идиому, изучал непокрытые тональным средством веснушки на носу, пытался понять цвет этих шоколадно-кофейных глаз, которые отливали орехами и драгоценными камнями, вглядывался в движения пухлых губ, когда она о чем-то активно размышляла или беззвучно читала про себя, почему-то отображая слова именно губами, вслушивался в тихое бормотание, когда не могла определится какой пароним выбрать или какая метафора выглядит лучше. Он кайфовал от наблюдения писательского процесса, растворяясь в тихом стуке клавиш и её размеренным-неразмеченным дыханием, которое менялось в зависимости от сцены, и это… совсем немного, но заводило.       Только сейчас она действительно поняла значение французская кухня, взяв с мужчины обещание прийти сюда ещё раз и даже поцеловав его в щеку — чисто как благодарность, ничего более.       Путь обратно не занял много времени, но также пестрил их диалогами ни о чем, странными мимолетными или уже долгими, скорее даже дураческими, касаниями, которые оставляли после себя сотни приятных ощущений и такие же сотни воспоминаний. Теперь Хартфилия категорически не хотела уезжать отсюда, поняв насколько же глупо вчера звучала, и эта глупость помогла открыть ей глаза на этот чудный мир под другим углом, помогла действительно понять чего она хочет и чего она добивается, поэтому, придя домой и предварительно договорившись, что за ней зайдут в семь, она окончательно разобрала чемодан, разложила косметичку и проверила наличие гладилки в квартире: её намерения были как никогда серьёзными. ***       Нацу расстилает этот красный клетчатый плед прямо напротив башни, ставит корзинки и приглашает присесть, полюбоваться этим ещё до того, как сюда набегут туристы. Он совсем немного обнимает ещё сонную женщину за плечи, пытаясь согреть монотонными движениями вверх-вниз по руке и не спешил с разговорами, давая ей насладиться этой красотой самой — уже потом делить её на двоих.  — Кажется, я никогда не видела Эйфелеву Башню до этого момента.  — Тебе не кажется.       И Люси действительно не может понять, что же сейчас такого особенного, что она сама для себя открывает это сооружение заново. Голубое небо и практически пустые улицы никого не удивляли в семь утра, но такая тишина впервые покорила её в другом свете, нежели ночью. Она, казалось, слышала каждую птицу, каждый звук от жужжания моторов где-то вдалеке, каждую ноту от проигрывателя такой же парочки где-то вдалеке, под деревом сзади них, каждый вздох Нацу. Такое вечно оживленное место превратилось в уединение мыслей и это… удивляло, пробирало до дрожи костей и не давало нормально вздохнуть, завораживая аж настолько сильно.  — Наверное, ты просто хочешь убить меня восторгом, — она шепчет, боясь нарушить эту идиллию, поэтому Нацу старается хихикнуть как можно тише, доставая из корзины их импровизированный завтрак, который Люси любезно согласилась приготовить ещё вчера.  — Нет, просто пытаюсь доказать, что Франция лучше Штатов.  — Что за бред, это и так всем известный факт, его не надо доказывать, — женщина фыркает, легонько пихнув его в бок и даже не стараясь хоть как-то защитить свою родину.       Они были разными, абсолютно и настолько, что сравнивать их — сущий бред, но Люси, как женщине и как творческому человеку, это место приносило больше радости, чем то, где она жила. Штаты были новинкой, они как новый айфон завораживали весь мир и удивляли тем, что никто раньше не видел, позволяя тебе попасть в именитый блокбастер или мелодраму, увидеть Беверли Хиллз своими глазами или попытаться прижиться к Большому Яблоку: всё там жило в ритме двигаться, не оставляя тебе времени на себя и на отдых, постоянно захватывая в новую авантюру или жизненную преграду, которую ты должен был перешагнуть и успеть приготовиться к новой — ставки там были велики, поэтому проигрыш ударял больно, до перелома всех костей и желаний, оставляя огромный уродливый шрам на лице с рубцом на сердце в комплекте.       Франция же обволакивала красотой прошлого, напоминала традиции и позволяла в них вписать что-то своё, новое, совмещая десятки эпох одновременно и так лаконично, будто это — норма. Она позволяла раскрыться самому и выстраивать собственный мир вокруг, давала добро на поиски будущего в настоящем и была уместна в любой ситуации. Она была комедией, настоящей и французской, где не всегда были счастливые концы, но всегда была правда и ощущение того, что это правильно, обычно, но при этом и удивительно.  — О, кстати, — Хартфилия лезет в сумку, доставая маленькую книжечку и хихикая, пытаясь остановить это, чтобы что-то сказать, — я нашла это вчера и просто не смогла удержаться, чтобы не купить. Извини, мне слишком смешно с этого.  — Сто вопросов для знакомства? Кто-то это покупает?  — Кто-то это написал.       Нацу делает серьёзное лицо и открывает первую страницу, недовольно пролистывая пролог на страниц двадцать и тихо прыская со смеху, увидев эти самые вопросы. Он достаёт пачку, плавно доставая одну из сигарет и также медленно ища зажигалку: Люси подаёт её сама, наблюдая за тем как он естественно и просто закуривает, возвращаясь к их книге.  — Как часто обновляешь гардероб?  — Ты серьёзно?  — Ну ты ведь купила, теперь пора использовать по назначению, — теперь прыскает уже Люси, будто в последний раз скрашивая действительно ли он хочет этого, но, поняв, что шутка именно в этом и заключается, вздыхает, обдумывая вопрос.  — Каждые два сезона, избавляюсь от того, что не буду носить и покупаю новое.  — О чем мечтаешь перед сном?  — Чаще всего о вкусной еде. Иногда придумываю идеальное будущее.       Мужчина на миг отворачивается, делая очередную затяжку и, подождав пару секунд, выдыхает, даже немного прикрыв глаза от удовольствия. Люси от курения его не получила, но вот смотреть со стороны, вглядываясь в каждую деталь его лица, впитывая в себя эти эмоции и запоминая эти мимику и движения наизусть.  — О, этот тебе понравится. Если бы ты написала книгу, то о чем бы она была?  — Через пару месяцев узнаешь. Так, ладно, я тоже хочу, — она выхватывает книгу, и, пробежав глазами по вопросам, оживляется, хитро улыбаясь, — Шатенки, брюнетки, блондинки или рыжие?  — Определенно, шатенки, брюнетки и рыженькие, — она пихает его локтем, сама не понимая за что и почему, но парень тут же смеётся, поднимая руки, — Ладно, ты меня раскусила, я фанат блондинок. Но это тайна!  — Доверяешь ли интуиции?       Нацу ухмыляется, делая ещё пару медленных затяжек и обдумывая вопрос, после чего ещё пару минут смотрит на Хартфилию, даже здесь и сейчас выглядящую меньше и нежнее его, также как и она пытается запомнить как можно больше и довольно выдыхает, отвернувшись, в итоге чмокнув губами и серьёзно заглянув ей в глаза.  — Если бы не доверял, то мы бы с тобой не познакомились.  — Вот значит как, — она берёт термос и неторопливо разливает им чай, согревая руки теплом чашки, — Кто из известных личностей тебе ближе по духу?  — Райан Рейнольдс.  — Уже вижу эти заголовки: «Француз фанатеет по американскому актёру».  — Хорошо, раз тебя не устраивает Рейнольдс, тогда Филип Лашо. А теперь моя очередь. Где состоялось твое первое свидание?  — В Walmart. Это супермаркет.  — О Боже, какой идиот повёл тебя на свидание в супермаркет?  — Мой одноклассник, нам было по тринадцать, мы были юны, неопытны и целовались в хлебном отделе.  — Я бы отдал целое состояние, чтобы на это посмотреть.       Хартфилия снова его легонько пихает, понимая, что даже и не заметила как площадь перед ними заполонили первые туристы, шумящие и щёлкающие всё подряд, но такие же довольные, как и они, но даже несмотря на это, в тот момент она знала, что этот завтра она запомнит ещё надолго.       Остальная часть этой рабочей недели прошла в спешке увидеть всё и больше, оставляя послевкусием их завтраки и ужины, на которых Нацу скрупулёзно рассказывал куда и когда должна сходить Люси, оставлял разные подсказки по кафе для обеда и даже пообещал сводить на шоппинг в какой-то местный бутик, бывший фаворитом для многих женщин отсюда. В перерывах между этими самыми деталями «экскурсий без экскурсовода» он интриговал их планами на выходные и принёс пленочный фотоаппарат, время от времени щёлкая красоту улиц или их еду, намекая, что это может стать их прощальным подарком, если они не разругаются до её отъезда. На вопросы почему же они должны разругаться он только пожимал плечами и странно улыбался, повторяя: «Неужели ты ещё не заметила мой отвратительный характер?».       И это её и пугало: мало того, что женщина ни разу не заметила в его характере хоть каплю какой-то мерзости или невоспитанности, так она ещё и словила себя на мысли, что всё чаше думает о нём как о ком-то, с кем они смогли бы идеально проводить время даже за молчанием. Люси не понимала, что же именно в этом человеке её зацепило и почему именно он так легко вписался во все эти прогулки, ни разу, вот буквально ни разу не создав неловкой или конфликтной ситуации, при этом затрагивая не всегда корректные темы. Она ощущала себя персонажем книги или фильма, но никак не живым человеком, приехавшим сюда на три недели, уж точно нет. После их последнего ужина, Нацу даёт ещё одно обещание на волшебные и необычные выходные, потом намекает на бурный понедельник и поездку загород, оставляя бумажку с адресом: его почерк, как она и ожидала, был мелким и заострённым, с немного кривыми буквами, похожими на печатные, но эта маленькая деталь словно дополнила его образ до конца. Теперь она видела мужчину целиком.       Их знакомство было без фамилий и громких названий, просто Нацу и просто Люси, просто работают где-то тут и там, и просто общаются с разными людьми, имена которых забывались, но никак не выходили из головы при следующем упоминании. Они общались городами, улицами и странами, чуть ли не выкрикивая во время бурных обсуждений каких-то мест, где оба уже успели побывать, иногда переходя на шёпот, а иногда, наоборот, смеясь и крича на всю улицу. Они не заходили друг к другу домой и не виделись в рабочее время, оставляя эту таинственную пелену дня на себя, позволяя побыть собой и пожить своей обычной жизнью, пусть иногда и в офисе с кучей ароматов и планов на рекламу, или же в тишине парков под монотонный звук печатания и тихие уведомления из твиттера от Каны. Это казалось правильным и рациональным: жить днями на двоих, но при этом уметь разделять время и на одного.       Люси пишет Альбероне обо всём этом, прикрепляя дюжину ненужной информации, но в итоге заканчивает день коротким: «Я люблю тебя. Скучаю», получая абсолютно тоже самое в ответ. Каны не хватало и блондинка не боялась в этом признаться, но понимала, что только самые близкие люди смогут отпустить.  — Готова? — Нацу надевает на неё белый шлем, затягивает ремешки и проверяет, чтобы он хорошо и правильно сел, пару раз щёлкнув по нему пальцем.  — Да, — она садится сзади него и чуть ли не впивается пальцами в его плечи, нервно сглатывая и прижимаясь как можно ближе. Мужчина тихо прыскает, заводя свой мотоцикл и молча ловя удовольствие от её маленького страха.       Они петляют улицами, объезжая пробки узкими проулками и Люси ощущает не только этот поток, дарящий свежесть и заряд энергии, но и конкретность вот этой минуты, этого соотношения погоды с домами, людьми. И ей казалось, что это останется в ней вечно: невероятно сильное чувство жизни в ее телесности, воплощенности, реальности, неповторимой единичности каждой минуты и соотношения внутри ее всего. Эстетика этой меры, наполняющей весь город, выражалось здесь веками, даже в быстрых проездах с мимолетными оглядываемыми и такими же незаметными душами людей, которых они пропускали и оставляли в невидимых воспоминаниях, спонтанно выскакивающих в не менее спонтанный момент.  — Готова?  — Кто-то уже спрашивал это, — она будто специально поднимает голос в конце предложения, смешно дергая бровями в его сторону. Нацу берет её за руку и уверенно тащит вперёд, сквозь всех и вся, просто ведёт в неизвестность, даже не прося следовать за ним.       Музей Пикассо, как Люси успела прочитать на вывеске, был взрывом мозга, сияя яркими красками и завлекая себя в эти фантазии художника, эту пестроту его мыслей и их ход, позволяя прикоснуться к прекрасному, пусть и мимолётно, пусть и лишь ментально, но почувствовать всю мощь этого таланта, на самих кончиках рук представлять движения кистями, легонько подрагивая пальцами и не успевая переходить от одного экспоната к другому.  — Как думаешь, что его вдохновило на это? — блондинка хихикает, разглядывая сотни разных геометрических фигур, разных, но при этом складывающихся в один пазл, сотворяя из себя целую историю.  — Три красивые девушки, которые… Не знаю, спорили о прекрасном?       Нацу фыркает, неожиданно становясь на голову и также внимательно рассматривая эту картину, изучая смысл и предысторию под другим углом. Она лишь вздыхает, ложась рядом на пол, ногами в противоположную сторону и пытаясь понять смысл так, то ли вверх тормашками, то ли нет. Люси нравилось то, что они делали, переходя от одного экспоната к другому и скрупулёзно придумывая целые истории к каждому из кусочков этого творчества, подбирая нужные слова и образы, будто сами написали их. Нацу незаметно щёлкает её на этот самый фотоаппарат, говоря что-то о том насколько же она красива.       Казалось, они готовы провести там целый день, но бурчащий время от времени живот Нацу заставил их уйти под тихие смешки Хартфилии и размышления о голодно-холодной жизни художников и писателей прошлых столетий.  — Слушай, я знаю тут одну кондитерскую, можем наестся сладкого до отвала.  — Чувствую, мне после этого путешествия придётся сменить гардероб на пару размеров, — мужчина обнимает её за плечи и ведёт к этой самой кондитерской, — Что будем делать потом?  — Сегодня мы пойдём на ужин в одно место, но перед этим заскочим к моим друзьям. Тебе понравится.  — Кошки или собаки? — она поворачивается к нему лицом, немного наклоняя голову вбок и начиная их любимую игру с несвязанными между собой вопросами и такими же ответами.  — Коты, у меня есть один, — Люси охает, тут же откидывая его руку и наигранно негодуя.  — Фи, я думала ты на стороне собак!..  — Что? Нет, коты гораздо круче, — мужчина скрещивает руки под грудью, останавливаясь и грозно сводя брови вместе.  — Прости, но мне кажется, что с этого момента мы с тобой расходимся, — они странно хихикают, снова сходясь и держась за руки: Нацу часто брал этот жест на свою инициативу, говоря, что так они точно не потеряются в толпе, даже, если шли по пустынным улицам. Люси была не против, покрепче сжимая его ладонь, переплетая пальцы или просто подходя поближе, так, что их плечи иногда мимолетно терлись друг о друга.  — Самолеты или корабли?  — Самолеты, меня укачивает на волнах, — мужчина хмыкает, добавляя: «И меня», а потом тянет её немного назад, останавливаясь возле цветочного магазина и, достав фотоаппарат, делает пару снимков «на память», улыбаясь.  — Выберем моей подруге цветы?  — Разве во Франции можно дарить подарки на первую встречу?  — Тебе нет, но мне можно. Её муж всё равно никогда ей не дарит.       Хартфилия тут же принимается рассматривать всевозможные тюльпаны и розы, нюхая и смотря на свежесть бутонов, аккуратно перебирает лепесточки и смотрит на их окрас, изучая оттенки розового, красного, желтого, белого. Она ещё дольше разговаривает с продавцом, долго и муторно подбирая цветы, а потом всё же сдаёт это на мужчину, решив подождать его на улице.  — А это твои, — женщина охает, тут же умиляясь и бережно беря небольшой букет цветов в руки, растворяется в собственных эмоциях и выступивших слезах, чуть ли не бросаясь ему на шею и оставляя пару легких поцелуев на щеке.  — Боже, спасибо, — блондинка смотрит на эти ромашки, задыхаясь от восторга и неверия: Нацу сделал это просто так, без какой-либо тайной причины или задумки.       Они светились белыми лепестками, своей невинностью, скромностью, искренностью. Этот символ правды и надежного чувства, ярко напоминал ей о действительном значении: благие намерения, чистоту и невинность.  — Не смог удержаться, они… сильно напоминают тебя, — Хартфилия смотрит в его глаза, такие простые и светлые, открытые для неё в этот момент, здесь и сейчас, и это настолько сильно грело душу, что они так и замерли рядом друг с другом, с какой-то своей атмосферой вокруг них, — Нам… пора обедать. Сегодня ещё полно дел!..  — Да, ещё полно, — он подаёт ей руку и блондинка аккуратно берет его под локоть, улыбаясь не в себя и время от времени нюхая свой букет, блаженно прикрывая глаза и не переставая удивляться от того, как с каждым разом картинка о Париже дополняется новыми органичными деталями — не пазл, нет, скорее умелые мазки кистями, которые всё никак не могли завершить тот или иной натюрморт, пейзаж, никто не знал что же именно пишет её сознание.       Они успели зависнуть в книжном магазине по пути, и пока Нацу выкурил две сигареты, заставляя Хартфилию отвлекаться и подолгу рассматривать его сосредоточенно-расслабленное лицо, прошло малым порядком минут тридцать, за которые они успели выучить чуть ли не все книги наизусть. Мужчина стоически выдерживал этот «шоппинг», иногда даже подсказывая и пытаясь найти что-то, что ей было бы по душе, основываясь на её собственных выборах и кратких фразочках, брошенных между изучением той или другой книжки: Люси знала почти весь их ассортимент, отбрасывая хорошую половину сразу же по названию или автору, понимая, что читала её. Это восхищало, то, насколько много всего она прочитала и чем интересовалась, то, как хорошо успела подсказать другим людям, всего лишь услышав вскользь их разговор. Казалось, вот это был идеальный женский шоппинг, который Нацу действительно поощрял, но на самом деле ему просто нравилось держать её полупустую сумку-пакет, наполненную разве что мелкими подарками самой себе и ему, перебирать в руках этот самый букет ромашек и время от времени проверять время на телефоне, отвлекаясь от разглядывания самой Люси: и без того всегда радостная, сейчас она светилась совершенно по-другому, будто открылась с более академической и интеллигентной своей стороны.       Нацу смотрит на часы, цокая языком и понимая, что опаздывают, немного поторапливает Люси с её разговорами о вечном со старым продавцом, который уже минут десять не мог рассчитать их; забирает небольшую книжечку Хемингуэя и чуть ли не насильно тащит её к выходу, всё ещё прощающуюся с этим случайным встречным мужчиной и улыбающуюся от уха до уха.  — Если тебе повезло в молодости жить в Париже, то, где бы ты ни очутился потом, он остается с тобой, потому что Париж — это переходящий праздник, — старец говорит это напоследок, подмигивая и бормоча что-то себе под нос об их парочке — никто из них не услышал, увлечённые приближающимся закатом и бурным вечером, они словно за секунды переключались с одной локации на другую, уже поглощённые в совершенно другие тематики.  — Думаю, этот милый молодой человек перебил мои цветы своими комплиментами тебе.  — Ох, а мне казалось, что ты ему заплатил, потому что стеснялся сказать это мне сам, — Нацу смеётся, ведёт её обратно даже ничего не сказав за неудачный визит в кондитерскую.  — Неправда, я вовсе не стесняюсь. Просто не было подходящего момента.  — Ладно.  — Кстати говоря, ты сегодня восхитительна. Но это так, к слову.  — Спасибо, ты тоже восхитителен, как и всегда.  — Нет, ты тоже всегда, просто сегодня особенно восхитительна, — Люси хихикает, утыкаясь носом ему в плечо и громко выдыхая с какими-то смешными звуками.  — Подарю тебе книгу «Сто пикапов и комплиментов».  — Я надеялся, что всё не так плохо.       В этот раз они едут немного медленнее, наслаждаясь только-только начавшимся закатом и послевкусием приятного времени, проведённого вместе. Хартфилия долго думала о том, что сегодня было и что могло быть, пока не пришла к одной простой истине: пусть мужчина и не такой красноречивый, но он человек дела и всегда удивляет её далеко не сказанными словами, а своими поступками, движениями. Этот поток мыслей настолько сильно её вначале запутал, а в итоге только обрадовал, что она и не заметила, как они доехали к окраине-неокраине, оказавшись, казалось бы, возле ряда таких же домов, что и в центре, но с каким-то своим, ещё неизвестным ей, отличием.  — Стинг и Минерва живут здесь относительно недавно, но у них свой маленький бизнес, — Нацу достаёт тюльпаны и бережно прячет ромашки блондинки, пока она возится с шлемом и разглядывает дом перед собой.  — И какой же? — он подходит к ней, и, остановившись совсем рядом, расстегивает ту самую застежку, уже ненавистную Хартфилией.  — Сейчас об этом и узнаешь, — мужчина щёлкает её по носу, пряча шлем под сидение и спокойно идя к двери, заходя в подъезд и находя нужную дверь на первом же этаже.       Люси подходит к нему, наблюдая за тем, как он монотонно громко стучит, параллельно с этим ещё нажимая на звонок и создавая кучу шуму по ту сторону.  — Ну конечно, кто ж ещё может поднять на ноги весь дом своим приходом, — блондин, лениво открывший дверь, тут же бросился в крепкие мужские объятья к её спутнику, говоря что-то ему на ухо и смеясь время от времени. Сзади стоявшая женщина только похлопала своего мужа по спине, подождав, пока он отстранится, чтобы тоже поздороваться с Нацу, — А ты, наверное, та самая писательница, которая заставила нашего непоседу бродить по Парижу?  — Люси, приятно познакомиться, — она по очереди целуется с ними в щёки, тут же оказавшись осмотренной со всех сторон и получив с десяток комплиментов за минуту, она только и успевала, что благодарить и, иногда хихикая, липнуть к руке Нацу, чувствуя этот итальянский нрав в этой парочке.  — Заглянете? Думаю, у нас ещё есть минут сорок перед ужином.  — Да, почему бы и нет, — мужчина легонько толкает её в спину, тут же, в коридоре, хватая за руку и ведя за хозяевами прямо по нему, подтачивая этим интерес и интригу, будто издеваясь.  — Сейчас принесу чай.       Люси, опешившая от того, что оказалась в чёртовой мастерской с кучей всеразличных глиняных изделий, словно из музея или антиквариатного магазина, не сразу поняла, что именно сказала хозяйка этого помещения, прокричав-спросив:  — Помочь?  — Нет, нет, развлекайся. Надеюсь, мужчины не сильно утомят тебя своими разговорами.       Да ей, если честно, было абсолютно плевать о чем так страстно сейчас болтали эти двое, всё её внимание осталось здесь, в этой белоснежной комнате с небольшими деревянными окнами, выходящими во внутренний двор с кучей деревьев, она таяла и растворялась в маленьких кувшинчиках, выстроенных в ряд у стенки, в кисточках и красках, лежавших на подоконнике, в тарелочках, чашечках, колокольчиках и остальных висюльках-штучках, которые были везде и сразу; словно ребёнок хотела потрогать-пощупать, почувствовать глину между пальцев и понять, какого это лепить подобные чудеса самому. Она присаживается на достаточно высокий стул рядом с рабочим столом, закидывает одну ногу и теряется в разнообразии форм и узоров, не зная вовсе что ей хочется выкупить прямо сейчас. Из транса её выводит тихий щелчок и довольные комментарии Нацу, уже успевшего спрятать свой маленький фотоаппарат обратно во внутренний карман пальто.  — И давно же ты здесь, Люси?  — Вот уже как неделю.  — Нравится у нас?  — О, я даже не могу описать насколько! Я словно попала в сказку.  — Да, Париж он такой. А ты у нас из?..  — Нью-Йорка. Я живу там уже лет семь, если не больше.       Стинг продолжает осыпать её вопросами, иногда переспрашивая что-то у Нацу на неизвестном ей диалекте или интересуясь переводом того или иного слова на английский, также спрашивая между слов о разных американских знаменитостях. Он, словно ребёнок, охает и ахает от каждого её рассказа, в неверии переспрашивает про фестивали, праздники, студенческие годы, и Люси впервые за столь долгое время чувствует, что все эти воспоминания остаются только воспоминаниями: она рада, что они были, может даже хочет пережить ещё раз, но оставлять их в своей голове и думать о них так долго — точно не вариант. Блондинка на миг замирает, когда Минерва приносит чай, и переключается на более нейтральные темы, отдавая разговор в другие руки и только иногда поддакивая или вставляя какие-то краткие фразы между слов.       Ей нравился Нью-Йорк, нравился Чикаго, Сакраменто, Сан-Франциско, Лас-Вегас, Лос-Анджелес, Гонолулу, Майями, и даже Новый Орлеан — всё это отзывалось кучей приключений-поездок с Каной, приятными ночёвками в разных мотелях и размеренной жизнью с вечным движением; где бы она до этого не была — всё это ощущалось чёртовым прошедшим, грёзами о прошлом, но никак не тем, чем она живёт здесь и сейчас. У неё квартира, ещё недели полторы-две отдыха, и прежняя жизнь, мирно ожидающая там, на другом конце света. Но хотелось ли ей возвращаться обратно и жить тем американским менталитетом, тем ритмом Большого Яблока, тем соревнованием за валюты, тем ожиданием лучшего? Она не знала, задумавшись об этом так сильно, что уже и не понимала, что сейчас — в Париже; отдыхает под лёгкость и свой первый роман, которому осталось совсем немного, что казалось таким странным и невозможным, что Хартфилия только перечитывала последние главы и удивлялась: сотня страниц за неделю, просто невозможно!       И как бы она сейчас не терялась, стоило ей только почувствовать воздушное, невесомое касание к своей ладони, обдающее беспокойством и немым вопросом «Домой?», чтобы понять, что в данный момент она готова к приключению, которое заготовлено ей в этот миг.       И проживать его было не худшим из вариантов.  — Что ж, а теперь пора накормить Люси самым вкусным мясом в её жизни, а то ты, Нацу, с этим явно не справляешься.  — Не слушай мужчин и их глупые приоритеты, я знаю просто замечательную пасту, которую ты сможешь себе взять. Надеюсь, у тебя нет аллергии на глютен? — её подхватывают под руку, выводя из комнаты и оставляя все переживания в этих самых кувшинчиках и глине, два женских начала, которые обретают мужскую поддержку.       Хартфилия ещё не знала, что сегодня она проведёт один из лучших вечеров здесь, после ужина гуляя всей компанией по ночному городу и заглядывая в каждый огонёк, что они встретят: в приветливый домашних окнах, в витринах избичеванных магазинов, в далёких свечениях Эйфелевой Башня, в небе. Но что она знала точно, так это то, что времени на глупые раздумья у неё нет: здесь есть город её мечты, здесь есть работа её мечты, здесь есть еда её мечты, и, что самое главное, здесь точно есть мужчина её мечты.       И это она запомнила, словно мантру. ***  — А теперь, раз прекрасное утро у Железной Дамы нам испортили туристы, — Нацу галантно открыл ей дверь, пропуская мимо ушей зевки и вопросы о времени, а также не особо возмущаясь по поводу того, что Люси слишком медленная непонятно из-за чего: пледа, в который она укуталась, или же просто того, что проснулась буквально десять минут назад, значения это не особо имело, — я покажу тебе, что значит настоящий пикник.       Здесь, куда он привёз её ещё дней шесть назад, было также хорошо, как и в Париже: его подруга детства Эрза оказалась женщиной хоть и властной, но очень доброй и чуткой, что было прекрасно видно по отношению к мужу, к детям, или просто к Нацу. Скарлетт-Фернандес вообще была словно не отсюда, с какими-то слишком консервативными правилами, склонными к немецким, душевным покоем и умением успокаивать всех и вся за секунды, стоило ей лишь глянуть или сказать что-то в сторону разбушевавшихся. Как она смогла подобным привлечь к себе мужа-врача — не знал никто, но это дало очень хорошие плоды в виде двух чудных ребятишек. Они вообще были такой-себе образцовой семьей с красивейшим загородным домом у леса и речки, с этим действительно чудесным, волшебным садом с кучей фиолетово-голубых клумб, аккуратных дорожек из красной плитки, деревьев вразброс и деревянными заборчиками. Это было чёртовой эстетикой, модной и пока ещё неизвестной философией, явно основанной на какой-то детской романтики природы и деревни, будто со стихов классиков литературы.       Все вместе, они подолгу сидели утром за деревянными раскладными стульями и беседовали о своём, женском, встречали первых утренних птиц и шли готовить на всех завтрак, будто находясь в этой идиллии с картинок: сонные, но счастливые, все медленно сходили с второго этажа, помогали накрывать на стол и болтали под тихий шум телевизора на фоне. Люси помогала Эрзе убираться по дому, начиная вытиранием пыли и заканчивая глажкой вещей, раз через раз подавала какие-то забытые безделушки, пока мама собирала детей в садик-школу, а вечерами делала с ними уроки, вместе с этим помогая на кухне и болтая с Нацу ни о чем. Скарлетт-Фернандес же помогала ей обрести себя, когда младшие уже были на учебе, а старшие копошились где-то в гараже, решали вопросы в городе или просто болтали в гостиной под холодное пиво, подолгу медитировала с ней, работала психологом за бесплатно и даже дала пару дельных советов, пока они поливали цветы и оставались вдвоём, просто подругами без обязанностей и особых хлопот.       Второй раз за всё это время блондинка убедилась в том, что Париж (и его округ) состоит не только из хорошей картинки, а из вкуснейшей еды, прекрасных людей и странного спокойствия на душе.       Хартфилия идёт за ним, вцепившись в плед и не понимая, почему и зачем решила одеться в первую очередь красиво, доставая ту самую белую блузку, которую хранила почти весь свой отпуск. Нацу уверенно идёт сбоку шоссе, ведя по уже знакомой дороге к небольшому озеру, где они с ним часто гуляли на закатах. Мужчина смотрит на часы, обеспокоено поправляя содержимое корзинки, подталкивает её в спину и хитро-хитро улыбается.  — Надо поспешить, — блондинка кивает, ускоряясь и ещё пару раз смачно зевая.  — Ты всё же решил меня убить?  — Да, мне надо успеть вернуться до того, как все проснутся, чтобы снять с себя подозрения, — Люси фыркает.  — Как скучно и банально.  — Неправда, это классика. А классика вовсе не скучная.  — Но банальная.  — Нет, образцовая.       Они ещё пару минут спорят, пока всё же не оказываются у этого самого озера, расстилая голубое покрывало прямо на траву и доставая их импровизированный завтрак: круассаны, шампанское и ягоды уже стали привычным рационом. Молча сидят в обнимку и, продрогшие от утренней прохлады, но явно довольные, они наблюдают за легким оранжевым оттенком, заполонившим небо. Пусть это место и не совсем подходила для восходов, находясь ближе к западной стороне и не совсем огибая лес на восток, но даже те малые лучи, попавшие сюда сквозь ветки деревьев и их листву, творили чудеса, переливаясь розовым, оранжевым, даже жёлтым.  — Ты видела закат со мной, но рассвет… Рассвет со мной не видел ещё никто, — эта фраза застыла в её сознании, некое признание, на понятном только им двоим языке.  — Спасибо, — она немногословна, вкладывая все свои эмоции в короткий поцелуй в щеку и переплетенные пальцы, восхищаясь глазами и отражением новой жизни в них.       Люси впервые за столь долгое время действительно комфортно и спокойно на душе — эта неделя позволила ей думать ни о чем, очищая разум и мысли, давая этой тишине гулять приятными нотами фортепиано где-то между четвёртой и пятой октавой, блистать капельками росы на зародках нового мировосприятия. Она не мучается вопросом Нью-Йорк-Париж, не теряется в словах, пока пишет, и даже не сомневается в том, что хочет делать в своей жизни дальше и кого хочет видеть в ней.       На её душе — водная гладь озера, тишь невинности её желаний и гладь искренности чувств.  — Это тебе спасибо. Кто бы мог подумать, что спустя годы обучению аналитики, я сделаю самую удачную свою ставку на интуицию.  — Молодой человек, вы просто не видели меня в гневе.  — Нет никакого гнева, есть только неудовлетворенная страсть, — он хитро ухмыляется, позволяя ей поднять голову и подолгу смотреть в его глаза, пока всё же не добавит: — французская мудрость.  — Мне кажется, что ты придумал это только что.  — Только что, не только что, главное, что я француз и что это мудрость. Всё остальное лишь детали, верно? — она смеётся тысячами колокольчиками, возвращаюсь к почти окончившемуся рассвету и приятному послевкусию шампанского на языке.  — Верно.       Они сидят так ещё долго, болтая ни о чем время от времени и обсуждая музыку: сравнивают десятки исполнителей и направлений, щупают вкусы друг друга и хохочут, валяясь по траве в дурости-шалости, щекочут друг друга прикосновениями чувств и случайными травинками.       Завтрак перерастает в наблюдающийся шум машин и местных, которые часто приходили на это озеро на выходных, просто так и с семьей. Они всё же собираются, укладывая вещи в корзину и еле запихнув туда плед, медленно-бесконечно идут по тропинке в лесу, держась за руки и не особо оглядываясь по сторонам: погода резко изменилась, накрапывая мелким дождём и тут же заставляя Люси громко пискнуть, когда две капли неожиданно упали ей прямо на нос.       Блондинка даже думает поспешить домой, но, заметив игривое настроение мужчины не меняет темп, выходя на шоссе уже под неплохой такой дождь. Им смешно непонятно от чего, Нацу скачет по уже появляющимся лужам и обрызгивает её с ног до головы, и без того промокшую и немного раздражённую. Блондинка пытается расправить одежду, убрать это ощущение прилипших волос или ткани, всё время что-то поправляет, уже недовольно морщась от ливня, который так неожиданно начался, что возвращается в реальность только после легкого касания к её плечу.  — Знаешь, в каком фильме я бы хотел сейчас оказаться?       Хартфилия распускает и без того спутанный пучок из волос, трясёт ими из стороны в сторону и игриво-вопросительно поднимает бровь. Мужчина наклоняется к ней близко-близко, щекочет ухо своим дыханием и тихо-тихо шепчет.  — Вначале догони.       Нацу улыбается, поудобней беря корзину и неспешно начинает бежать вперёд, прямо посреди шоссе и дождя. Капли бьют по асфальту приятным шумом, будоражат кровь и только подогревают этот азарт, поэтому Люси только бросается за ним, сквозь стену воды и радости, несётся как сумасшедшая, стараясь догнать: без особой причины или чего-то серьёзного, просто так, просто потому что так они живут. Мужчина нарочно останавливается почти возле дома Эрзы, делает вид, что пытается отдышаться, но выпрямляется как только она оказывается перед ним, оставляет эту корзинку на земле и смотрит Хартфилии в глаза; аккуратно кладёт руку на талию, замирая несколько секунд в ожидании того, что оттолкнёт, придерживает затылок второй, наклоняясь и прерывисто дышит, боясь пошевелиться.  — Догнала, — она говорит почти беззвучно, так, что он догадывается лишь по движениям губ, пытается вспомнить свой вопрос, теряясь во времени.  — В «Дневниках памяти».       Она также тихо повторяет эту фразу, прокручивая в голове все её значения и смыслы. Блондинка плавно проходится руками по его торсу, снизу вверх, дразня и издеваясь этими секундами, застывшими между ними в ожидании, проходится пальцами по подбородку и скулам, оставляя это приятно-невесомое жжение от холода-жара прикосновения. Люси медлит не потому, что не уверена, а потому, что хочет растянуть это мгновение, прочувствовать каждый вздох-трепет и каждую дрожь.       Она обхватывает его шею, почувствовав всё это напряжение, которое от него исходило, дополнив тысячи его клеток своими, такими же. Люси целует, вначале нежно и как-то ненавязчиво, чувствует, как её совсем немного наклоняют вниз, уверенно придерживая за спину, понимая, что парит не только душевно. Они были как во сне, свободные и невесомые, оторванные от реальности и в жадности перебирающие эмоции с действиями: ирония французского поцелуя во Франции сияла белым, новым и приятным.       Им уже плевать на дождь, плевать на проснувшихся соседей и плевать на уже проехавшие две машины, они застряли в этом моменте, в соединении их душ и долгих молитвах про себя: лишь бы не закончилось. Люси тает в его крепких руках, согревающих даже в такую погоду, Нацу же растворяется в её ласке, понимая, что решился не зря. Они целуются минут десять, без остановки и передышки, просто наслаждаются потраченным до этого временем, после этого ещё стоя друг с другом, обнимая ладонями лица и прислоняясь лбами, всё ещё делились мыслями и чувствами, не требуя слов.       Дождь медленно сходит на нет, вскоре только напоминая о себе прозрачными лужицами и позеленевшей травой, поэтому Хартфилия оставляет на носу мужчины несколько поцелуев, переплетая их пальцы и тянет его в дом; не требует объяснений или признаний, покусывая немного припухшие губы и действительно странно улыбаясь, с какой-то довольной, милой примесью.  — Я думала, что ты скажешь про «Завтрак у Тиффани», — они идут домой, понимая, что какая-то незначительная, маленькая деталька всё же изменилась, словно наконец-то встала на своё место.  — У меня не было кота с собой.       Эрза, пьющая кофе и вяло наблюдающая за овсянкой, только вопросительно вскинула бровь, завидев мокрых и смеющихся Нацу и Люси, в итоге тихо прыскнув и еле-еле поборов в себе кинуть парочку комментариев им в след: что и как произошло она знала и понимала, стоило ей только взглянуть на эти счастливые лица и странные переглядки-прикосновения.       Блондинка убегает в свою комнату, тут же отписывая Кане и убегая в ванную — всё тело трясёт от холода, пока сама она так и горит. Этот поцелуй казался логичным поступком в их ситуации, ожидаемым и абсолютно к месту, таким, что и не требует обсуждения и объяснения, словно они целовались уже сотни и тысячи раз до этого, просто обычный поцелуй обычного дня, ничего более, таких будет много ещё завтра, послезавтра, через неделю или год, но это странное ощущение проникало эйфорией под кожу, оставляло свои фейерверки, сияло бриллиантами на солнце и осветляло тело изнутри. Хартфилия, даже и не заметив как уже помылась и оделась в тёплые вещи, лениво уселась на кровать, потирая мокрые волосы полотенцем и пробегаясь глазами по своей последней главе. Ноутбук пиликнул несколько раз, почему-то слишком быстро убирая входящие сообщения из твиттера, а потом громко запел этой классической мелодией из Скайпа, высвечивая картинку Альбероны.  — Хэй! Боже, я тебя сто лет не видела, а ну покрутись, жива ещё? — шатенка активно поправляет экран своего ноутбука, отчего у Люси даже рябит немного. — Так, а теперь объясняй что ты мне там настрочила.  — Ничего объяснять не надо, там всё буквально написано, — Люси пытается сдержать улыбку, но в итоге просто проигрывает в голове это воспоминание. Кана буквально визжит, тут же прикрыв рот ладонью и по слогам произнося её фирменное: «Ма-мо-чки!», тут же начиная смешно шевелить пальцами и намекать на обручальное кольцо, — иди ты, мы всего лишь поцеловались, ничего более.  — Ну-ну, ещё два века назад это расценили бы как совершенно другой поступок, так что не расслабляйся, подруга.  — Окей, только ради тебя буду держать оборону.  — Супер, потому что тебе надо поспешить. Ах, да, плохие новости, Пикачу разводится с Лис, поэтому ты нужна ему через неделю.  — Неделю? Я здесь меньше месяца, — блондинка вздыхает, откладывая это самое полотенце и, упав на кровать уже полностью, поправляет ноутбук, недовольно щурясь.  — Я пыталась дать тебе отсрочку, но… извини.  — О чём ты вообще говоришь, ты просто супер, спасибо тебе большое за помощь. Да и, в следующий раз я привезу тебя с собой. Что ещё новенького в нашем Большом Яблоке? — Кана вздыхает и приобнимает себя за плечи, грустно отводя взгляд в сторону.  — Расскажу как только ты приедешь. Нью-Йорк уже не Нью-Йорк без тебя.  — Хей, мы увидимся уже через неделю. А в следующий раз, повторюсь, поедем сюда вместе, — блондинка улыбается, немного наклоняя голову и будто жирно-жирно намекая на эту поездку.  — Знаешь, Люси… я действительно думала, что ты не вернёшься. И даже если понимала, что вернёшься, то внутри было такое чувство, что ты всё равно уедешь в Париж. Я всегда, слышишь, всегда желаю для тебя лучшего и готова поддержать любое твоё решение, но… — она вздыхает, смахивает выступившие слёзы и при этом старается выглядеть не плачущей, — Я очень сильно люблю тебя и я не вижу Нью-Йорка без тебя.  — А знаешь, я привезу тебе пару бутылочек красного, чтобы ты прочувствовала Париж.  — Это будет лучше всяких сувениров типа этих бесполезных брелочков, которые я постоянно теряю.  — Я тоже тебя люблю. Спасибо тебе.       Люси ещё долго болтает с ней ни о чем, пока в комнату не вбегают дети, радостно крича о том, что сейчас они проведут весь день с тётей Люси, которая как всегда придумает им всем какое-то развлечение, будь то игра в пиратов или настоящая викторина по мультикам, захватывающая не меньше обычного рисования. Она и вправду готова провести с ними двумя весь день, пока не ловит себя на мысли, что и сама хотела бы завести ребёнка — Нацу идеально подходил на роль отца и мужа в этой её фантазии.       Поэтому, когда вечером они остались вдвоём на качели, укутываясь в плед и прижимаясь друг к другу, она только грустно вздохнула, рассказав о своём скором возвращении, тут же получив поцелуй в лоб и ещё четыре дня подальше от людей, в своих эмоциях и чувствах, без примесей городской суеты. ***       Люси медленно шла домой, таща эти огромные пакеты с её последнего шопинга и впадая в какое-то меланхолично-апатичное состояние: погода была отвратительной, работа была не выполнена, а отъезд был уже через два дня. Как-то это всё грустно. Она пыталась навсегда запомнить каждый вид, открывающийся словно в последний раз, найти смысл в куда-то спешащих и редких прохожих, поймать ту потерянную долю радости сквозь эти серые тучи. Те четыре дня у Эрзы были очень хороши, закончившись днём рождении одного из чад семейки с кучей подарков, детей и украшений, которые они цепляли аж до ночи, поздним приездом домой, после которого они ещё два часа бродили с ним по какому-то скверику и долго-долго пытались красиво сфотографировать луну, в итоге ещё час просидев под светящейся башней в тишине, каждый в своих мыслях и мирах. Этот же день… он был каким-то слишком печальным, будто блондинка на самом своём подсознании чувствовала, что городу тоже тяжело её отпускать; он прощался. Люси проводит пальцами по фасаду какого-то здания, ощущая этот холодный камень, отзывающийся дрожью-щипками у себя на ладони, вдыхает полную грудь Парижского, особенно легкого воздуха и замирает, решив навсегда запечатлить этот момент в её памяти: немного депрессивный, но всё равно отсюда, всё равно живой. Она поглядывает на свои наручные часы и спешит домой, помня обещание Нацу об очередном сюрпризе, в этот раз самом масштабном, насколько он говорил. Пришлось поторапливаться, чтобы в итоге понять, что у неё спешат часы — Хартфилия ругается и снимает их, раскладывает содержимое пакетов и запихивает всё в чемодан, постепенно складывая и остальные ненужные вещи. Теперь она была не просто грустной, но и практически полностью собранной, что только подчеркивало все эти переживания.  — Лю, ты тут? — женщина буквально подпрыгнула от неожиданности, тут же подбегая к двери и удивленно смотря на стоящего Нацу, который настороженно разглядывал её коридор и будто готовился к драке.  — Привет, что-то случилось?  — У тебя была не закрыта дверь, да и ты опаздываешь уже на пятнадцать минут, дорогуша.  — О Боже, прости-прости, у меня, видимо, сломались часы, — она тут же пропускает его внутрь и лихорадочно оглядывает себя в зеркале, понимая, что совсем не готова.  — Без проблем, я подожду.       Хартфилия в спешке бежит к оставшимся вещам, перебирает все платья, которые оставила на вечер и томно вздыхает-выдыхает, вычеркивая тот час, который она считала в своём запасе. Блондинка забывает о всех терзаниях и переживаниях, пытается выглядеть также шикарно как и хотела, собирает свою сумочку и буквально выбегает в гостиную, подхватывая пальто. Нацу, услышав её возню уже в прихожей, возвращается к своей верхней одежде, замирая на выходе из гостиной и долго протягивая это: «Люси».  — Что-то не так? Я переборщила с румянами? — она тут же бросается к зеркалу, проверяя макияж и поправляя красную помаду на губах.  — Я не знаю, есть ли в французском языке такие слова, которые смогли бы описать насколько ты сногсшибательна, — Нацу подходит близко-близко, поправляя локоны и бегает глазами по всему её лицу, не зная даже на чем конкретно остановится.       И этот взгляд говорил о многом и даже больше, напоминал ей о том, что в первую очередь он видел в ней красоту абсолютную, эталонную, идеальную, высшую, благородную, но никак не материальную, поверхностную. Она чувствовала этот поток мыслей, сводящих его с ума, прикасалась к ним пальцами и умело направляла одними лишь улыбками или движениями губ. Доселе Люси была желанна как человек, как спутник, как дополнение к его душе, но здесь и сейчас, он всё же открыл ей своё желание как женщины, почувствовал всю её до остатка и понял, что теперь не отпустит никогда. В тот момент она обрела всю себя, сложив все три части её путешествия в отдельный ящик, который завершил путь становления.       Именно в этом красном, кричащем обтягивающем платье, светящемся шелком и открытой спиной, именно в своём знаменитом образе леди, которая придумала красный цвет, именно в той страсти, что томилась здесь и сейчас, в отличии от привычных лёгких нарядов. В шпильках, в маленьком клатче и кудрях, во всех деталях бижутерии и незаметных тенях на веках, но она собирала образ по крупицам, впервые почувствовав такую эмоциональную отдачу от всего этого процесса — как искусство, она просто ждала истинного ценителя.       Хартфилия наконец поняла и приняла всю суть поездки в Париж.  — Прости, у меня… у меня просто пропал дар речи, — он подаёт ей пальто и бережно, словно обращается с хрусталем, помогает одеть его, — я… вау, это. Американка поразила француза наповал.  — До чего катится мир, — блондинка ухмыляется, сдерживая это желание сказать, что он буквально сделал тоже самое во время их первой встречи.  — Так, нам надо в Маре. Да, Маре. Пойдём.       Люси поправляет свой вид в последний раз, тщательно закрывает дверь и берет Нацу под руку, идя к улице. Их привычно встречает этот мопед, отчего мужчина неловко предлагает взять такси, отвешивая ей ещё несколько комплиментов, но она только смеётся, отмечая: «Мы не сможем попасть в стереотипно-прекрасную рекламу духов на такси, а вот на твоём мопеде — вполне».       Они проносятся по улицам, превращая эти поездки в нечто настолько привычное и обыденное, что Люси только посильнее обхватывает его торс, шаловливо двигая руками и улыбаясь самой себе: казалось, такое окончание каникул было лучшим из всех возможных. Мужчина тормозит у одного из зданий, снимая шлем и вставая со своего транспорта.  — Мы зайдём ко мне на пару минут? Хочу тебе кое-что дать, пока не забыл.  — Да, почему нет, — блондинка неспешно повторяет за ним, удивленно проходя внутрь подъезда, так похожего на её, и пытаясь отбросить какие-то свои, лишние, мысли.       Нацу молча открывает дверь и пропускает её внутрь, тут же удаляясь куда-то по коридору, разрешая ей оглядеть здесь всё вокруг. Она медленно и внимательно рассматривает прихожую, подолгу останавливаясь возле разных фотографий и маленьких картин, сама того не замечая поворачивает направо, в гостиную, пытаясь понять всю откровенность этого поступка. Он впустил её не просто к себе в квартиру, он впустил её в свою жизнь, впервые за всё их знакомство давая немного больше конкретики не только о себе духовном, но и о себе настоящем, тем, что живет здесь помимо этого месяца и тем, что является не просто воспоминанием с отпуска. В этих ярких картинах на стенах, в странной формы фигурках и вазах, в цветных подушках и огромном мягком диване с креслами, в скрипучих половицах пола и в свечах, во всём этом было видно Нацу, было видно ту его часть, которую они тщательно обходили стороной, было видно его самого. И Люси ловила от этого кайф, от странного ящика с кучей дисков в прозрачных коробках, которые были подписаны на неизвестном ей языке, от разных ароматов, исходящих из всех углов комнаты, от огромной книжной полки, пестрящей новыми для неё произведениями, от уюта этого мира, — всё это источало его дух, приложенную к созданию руку.  — Когда папá переезжал в Испанию, то он оставил эту квартиру мне, — он подходит и протягивает небольшую персиковую коробку, — С тех пор я здесь и живу.  — У тебя очень удивительный дом. Он живой, — блондинка аккуратно проводит рукой по ленте, разглаживает складки на банте и неспешно тянет за край, развязывая.  — Да, метко подмечено. Он живой.  — У твоего отца там родственники?  — Да, мой дед. Папá вообще приехал сюда, чтобы помочь бабушке с нашим семейным бизнесом, но в итоге влюбился и остался здесь аж на двадцать лет. А потом я перенял компанию в свои руки и он тут же улетел на родину. Я часто летаю к нему в гости, просто так, наведать.  — Он любит тебя?  — Да. А я люблю его.       Хартфилия молчит, пытаясь прекратить проводить эти дурацкие параллели со своим отцом, отвлекается от их разговора и на минутку втыкает в никуда, всё ещё гладя ленту и никак не решаясь открыть эту самую коробку.  — Мне показалось, что это похоже на тебя, — Нацу кивает в сторону подарка, отчего она слабо передёргивает плечами, приходя в себя и плавно открывая крышку, тут же охнув.       Утонченная прямоугольная коробка духов с гравированной золотой надписью на них говорила всё сама за себя, только добивая сомнения Люси по поводу и без, открывая картину их отношений снова и снова, кусочек за кусочком. Она бережно достаёт флакон, проходя пальцами по этому «Люсьена», очерчивает каждый высеченный лепесток на крышке, разглядывает визитку с драконом.  — «Духи — это невидимый, но зато незабываемый, непревзойдённый модный аксессуар». Коко Шанель, — она поднимает свой удивленный взгляд, — Что? Я занимаюсь этим около десяти лет, конечно я цитирую красивые вещи.  — Ничего, просто я не цитирую Пибоди Джорджа, — лукаво играет с ним бровями, откладывает коробку на диван и открывает флакон, взволнованно пытаясь почувствовать хотя бы первые нотки этого аромата.  — Никто не цитирует этого твоего Джорджа.  — Неправда, моя профессор по экономике всегда это делала.  — Никто кроме неё.       Люси фыркает-прыскает, брызгая несколько капель на запястье и тут же растирая его о второе и шею, томительно ждёт пару секунд и вдыхает новые оттенки жизни, застывая с тихим «Вау» на губах.  — Пионы, мёд и совсем немного мяты, — Нацу берёт её руку и подносит к носу, будто втягивая и оценивая аромат на своём законном месте, довольно улыбается и оставляет там короткий поцелуй, прикрывая глаза.  — Это невероятно. Спасибо тебе, — женщина быстро чмокает его в щеку, тут же вытирая практически невидимый след от помады, улыбается и всё аккуратно пакует, искренне улыбаясь.  — Ты всё ещё хочешь пойти на ужин? — прямо и без стеснения, он намекает откровенно и понятно, так, что Хартфилия только игриво поднимает бровь, уже согласившись.  — Есть варианты получше?  — Надеялся, что они есть у тебя.  — Давай останемся. Пожалуйста.  — Женщина, ты точно читаешь мысли.       Блондинка валится на диван, откладывая свой подарок на тумбу и взяв с собой тот самый ящичек с дисками, долго копошится в неизвестных названиях и вытягивает наугад, стягивая свои туфли и совсем немного потирая уже порядком уставшие пятки.  — Немного вина для леди. И сыры.       Он ставит закуски на столик впереди, также подавая ей бокал и поглядывая на этот самый диск, который она крутила в свободной руке.  — Они все тут на испанском, но если ты хочешь…  — Как он называется?  — «Человек с дождём в ботинках». Любимый фильм моего папá.       Нацу ненавязчиво начинает разговор о фильме, пытаясь рассказать ей что-то бесполезно-ненавязчивое, аккуратно обнимает за талию и притягивает под бок, греется теплотой их отношений и время от времени переводит ей фразы невпопад, просто, чтобы она сказала что-то типа: «Ага», «Вот оно что» или «Но почему?.. ладно, неважно». Люси повторялась, отыгрывая целую палитру эмоций на своём лице, словно ребёнок показывая все размышления вот так, в открытую. Ему это нравилось, отчасти даже забавляя.  — Такое красивое небо, — мужчина и сам поворачивает взгляд, видя, как тучи расступились впервые за этот день. Он вскакивает, из-за чего блондинка даже дергается вперёд, приподнимая бокал, чтобы не разлить и странно моргая.  — Извини. Хочешь посмотреть на них? У меня есть звездогляд.  — Может телескоп?  — Может и телескоп, какая разница.       Хартфилия молча встаёт, кивая, быстро топает за ним в спальню, даже в темноте замечая белые оттенки и всё такой же разноцветный декор, медленно пробирается к балкону и выходит на него, утопая в зелени горшков на нем. Мужчина ухмыляется, подправляя и настраивая телескоп, что-то увлечённо показывает ей и рассказывает, вместе угадывая созвездия и какие-то огоньки вдалеке.       Люси и так, без телескопов и книжек, но видит эту красоту: безграничную, неизведанную, бескрайнюю. Она видит все её стороны: яркую и ласковую, веселую и зловещую, но такую манящую, такую близкую и далёкую; ей кажется, — вот же они, протяни руку и сможешь вместить в ладонь мириады звёзд, — прямо над головой. Ветер шепчет свои мотивы и песни, шелестя листвой деревьев, будто говорит о них, об этой красоте между ними и этой правильной неправильности, оставляет маленькими точками на чёрном-невидимом небе, светит миллиардами лучей, будто брызгами гуаши по полотну.       Они остаются всего лишь под прозрачным освещением звёзд, в тягучей темноте неизведанности и дымке тайн, для каждого своих, но объединённых общей невредимостью. Нацу закуривает, отзываясь тлеющим огоньком на конце сигареты, заволакивает запахом дыма и сосредоточено смотрит вдаль, теряется в этом всём и переводит свой взгляд на неё: пронизывающий до дрожи и явно ожидающий чего-то важного.  — Мне кажется, — он тушит сигарету о пепельницу, найденную чуть ли не наощупь, напрягается, — нам стоит серьёзно поговорить.  — Не сейчас, прошу, — Люси подходит ближе, на самих носочках жмётся к нему и вальяжно-долго целует, возможно слишком пошло, но так желанно, что у неё аж дрожат колени.  — Не сейчас…       Нацу вторит, словно срываясь и не выдерживая, подхватывает и уносит в спальню, кладёт её на кровать и нависает сверху, властно хватает за бедро, проводя рукой вверх, плавно и дико, аж под платье, сжимает её ягодицы и рычит. Она не сопротивляется, давая прочувствовать каждый кусочек своего тела, открывает душу вместе с новой, доселе неизвестной ему стороной. Люси целует, словно в последний раз, играется с его губами и руками творит неведомые вещи, то перебирая его короткие волосы, то разминая плечи, то щекоча шею, — он и сам млеет под этими казалось бы невинными движениями, приподнимает и пытается развязать все те ниточки у неё на спине, отвлекаемый хаотичными поцелуями по всеми лицу между большими, более жаркими, а не периодическими.       Женщина долго играется с пуговицами на его рубашке, впервые за всё это время смогла почувствовать жар его торса, пройтись пальцами по напряженным мышцам и вздыхает-выдыхает, чувствуя, как дыхание сбилось полностью.  — Ты сведёшь меня с ума, — Нацу шепчет-рычит, гортанно и обрываясь, но оставляет несколько влажных поцелуев у уха, заставляет её выгибаться и теряться в ощущениях, спешно выискивая эту долбанную застёжку сбоку платья.       Хартфилия готова порвать его хоть прямо сейчас, но та бережность, с которой он расстегивает и стягивает его будто доказывает такое же отношение к ней: он не рвёт зубами одежду в порыве и не берет её властно, но действует при этом не менее страстно, распаляя это пламя внутри неё сильнее, чем любой мужчина до этого. Нацу плавен и несдержан, он проводит пальцами по кружеву её белья, оставляя касания невидимыми порывами, дразнит себя и её, растягивает этот момент навечно, боясь отступить и начать в одно мгновение, застряв в их страсти-нежности и всём-всём-всём остальном.       Он мучает, искушает, удовлетворяет. Блондинка распускает пучок, рассыпая волосы десятками локонов по спине, садится и валит его на кровать, нависая светлым ангелом над ним: белая-белая, в этом чёрном белье и чёрном пространстве, она была усыпана нелепыми родинками и веснушками, словно разводами на мраморе, казалась такой нетипично-живой и ощутимой, словно из книжки.       Нацу наслаждается ещё десятками поцелуев и раздевает её догола, горит вместе с ней, подбрасывая в их огонь дров. Прекращает эти предварительные ласки, возвращаясь наверх и входит в неё, наблюдая за тем, как женщина закусывает свои губы, задержав дыхание в наслаждении.       Всё словно теряет ритм: то кажется быстрым и невыносимо убивающим от нехватки передышки, то захватывая своей неспешностью и заставляя прочувствовать каждое движение. Люси и сама думает, что пару раз умирает — французские идиомы умело описывали все её эмоции, в очередной раз доказывая преимущество языка любви. Она теряется в закинутых на его спину ногах и легких засосах, забывается в собственных стонах и оставленных мужчине(ой) отметках, выгибается до хруста в позвоночнике. Люси живет в этот самый момент.       Всё заканчивается яркими вспышками тысячи звёзд перед глазами; Они молча переводят дыхание, содрогаясь от послевкусия касаний и пятен в глазах, с одним одеялом и чувством на двоих.       Секрет хорошего секса в чувствах? Кажется, эта фраза обрела новый смысл для неё.  — Боже, ты такой смешной сейчас, — Люси хихикает и ложится сверху ему на грудь, облокачиваясь на локти и аккуратно разглядывая его лицо, проводя по нему пальцами и щекоча своим дыханием.  — И что будем делать?  — Думаю как бы отмыть помаду. Хотя нет, будешь ходить так до завтра.  — Ах так, — Нацу щекочет её, отчего женщина смеётся и падает на него, выдыхая.  — Ты прекрасна даже нагой, — он шепчет куда-то в волосы, прижимая поближе к себе и впитывая это тепло тел и душ.  — Неправда, на мне есть парфюм.       Люси долго нежится в объятьях, разглядывая звёзды, которые были видны сквозь открытый балкон, ищет там какой-то свой смысл и молчит.       Впервые за столь долгое время она решительна как никогда, поэтому аккуратно отталкивает Нацу и поворачивается за своей сумкой, долго ища там что-то и в итоге протягивая мужчине маленькую бумажку.  — Это того стоило.  — Да, — всматривается в буквы и цифры, выведенные на этом клочке, — Что ж, Нацу Драгнил, приятно познакомиться.  — Люси Хартфилия. Взаимно.       Чувство проигрыша окутывает её с головой, заставляя рассматривать его спокойное лицо, оттягивать все переживания-нежелания и ощущать этот момент, эти прикосновения и легкие порывы ветра, этот жар между ними и эту приятную истому, проходящую по всему телу. Она терзала себя сомнениями, пытаясь проанализировать всё, что произошло за этот месяц. Согласилась бы Люси, заведомо зная исход этого спора? Согласилась бы она, зная, что оставит мазок эмоций на сердце? Решилась бы она пойти в тот ресторан, чтобы встретить там Нацу? Захотела бы она вообще ехать в Париж с этой встречей? Хартфилия не знала точно, было ли ей это в плюс или минус, не хотела расценивать все показатели своей жизни, пробегаясь не только по финансовой её части, но в итоге уверенно заверяет себя в том, что поняла ещё с самого начала.       Да, согласилась бы. Даже, если бы пришлось заплатить самыми дорогими богатствами на всей Земле.       Женщина притягивает его к себе и жадно целует, тут же перекатываясь сверху и странно хихикая, будто понимая: эта ночь будет действительно очень долгой.       Это была цена её счастья и она оплатила её сполна. ***       Они проходят последнюю часть паспортного контроля, молча забирают свой багаж и также молча останавливаются возле выхода, боясь заговорить. Это казалось странным — расставаться после всего того, что почувствовали, прятать уже нагую душу от такой же, полностью открытой и податливой только тебе, никому более в этом мире. Люси грустно улыбается, нежно берёт его лицо в свои ладони и оставляет один-единственный поцелуй на губах: мимолетный и легкий, чтобы не страдать сильно от воспоминаний. Она, поправив его шарф, так просто разворачивается и уходит, растворяется в толпе, исчезает с поля зрения и сохраняется в его памяти шлейфом искренности, доброты и нежности.       Она идёт, не оборачиваясь, сдерживает себя, чтобы не броситься ему на шею, уговаривает саму себя, что сейчас они не могут быть вместе, сейчас работа, разные города, страны и континенты, быстрые переписки в твиттере и вечера с Каной, это всё — сейчас. Может потом, через пять, десять или пятнадцать лет, но они решаться выбрать город на двоих, созвонятся, чтобы услышать всё ещё родные голоса или просто сказать простое: «Привет», на забытом или вовсе не вылетающем из головы французском. И Хартфилия хочет верить, действительно допускает мысль, что она его зацепила, что осталась красной помадой на рубашке, что въелась в кожу и проникла в вены, царапая от осознания одиночества изнутри, но также с этим и чётко знала: это жизнь, сказочная только мимолётно. Часть её до последнего надеялась, что попадёт в кино, в ту же красотку с финалом красных роз и бесстрашия в сторону своей любви, но он не был Ричардом Гиром, а она не родилась Джулией Робертс, поэтому за блондинкой осталось только словить такси, заставляя водителя сложить два её чемодана в багажник и нервно ругаться, пока она пытается достать неожиданно зазвонивший сотовый из сумки.  — Алло? — Люси удивлённо оглядывается, слыша этот знакомый шум из трубки, зависает у открытой двери с последней каплей мечт, совсем немного прикусывая себе язык.  — Знаешь, зря ты дала мне свой номер, — ей на плечо падает увесистая ладонь, и казалось, будто с этого момента всё действительно будет так, как должно. Она оборачивается и прыскает, улыбаясь. Нацу напротив тоже улыбался не в себя, — От меня ведь теперь так просто не отлипнешь.       Люси замирает, глядя ему в глаза и наконец-то понимая: её исцелил не Париж, нет, это лекарство стояло прямо перед ней.       Нацу и был ним.