Часть 1

Какаши устало потирает лоб — по привычке, нежели от реальной мигрени. Стрёкот кузнечиков на кладбище громкий, почти разрушительный. В этом умиротворённом ультразвуке природы вибрирует статика: могильные плиты в траве, кострово-закатное марево в изломах деревьев, волнение листьев. А крикнешь — тишина. Какаши не кричит, связки уже не те. В его возрасте положено кашлять сипло, сломанным голосом, может, харкать кровью, чувствуя близость положенного. Но он не чувствует. Садится на корточки, поправляет поочерёдно у трёх могил вазы с цветами. Едва слышно хрустят суставы в коленях. В каждом узком горлышке по ликорису. У них спустя неделю опадают паучьи красные лапки сухими нитками на знакомые имена, темнеет сердцевина. И вот цветы чернеют, иссыхают. Мертвеют. Почтив памятью учеников, Какаши втискивает ладони в карманы, удаляется с кладбища под мучительно-вязкий стрёкот. Бродит по деревне, пытаясь казаться задумчивым, но в обрывках отражений кажется — хватит. Тогда Хатаке поднимает прищуренный взгляд на скалу, недолго смотрит, хмыкает сам себе и идёт на очередной сеанс. Психолог — раздражительная, нервная тётка. Неровно красит губы красной помадой, щерится сбитым осколком зуба, мигает кольцом после развода на худых пальцах, но положено-прилежно слушает. Какаши думает, что, в общем, его врач в той же клетке — прошло столько лет, выписано столько препаратов, а ему до сих пор никак. Ни плохо, ни хорошо — как застывает. Вот сидят два раза в месяц, проверяют, кто быстрее сдастся. Но у обоих, очевидно, долг, работа. У Хатаке долг — терять людей на войнах, у психолога — терять людей в отчаянии. Оба неудачники своего ремесла. — Хатаке-сан, — приветствует она, такая же седая, озлобленно-выгоревшая. Простирает руку на потёртое кресло. — Доу-сан, — скрипит сидушкой, хрустит шеей и садится. Говорят об одном и том же: как себя чувствует, чем занимался последние время, мучают ли мигрени. О чём рассказывал до приёма надгробию Узумаки Наруто. Как долго держал закрытыми глаза перед именем Саске Учиха. Как трепетно поправлял лепестки ликориса и обещал принести весной ветку вишни безмолвной Сакуре Харуно в могиле. — Наруто не слышит вас, Хатаке-сан. Отпустите его. Доктор Дж.Доу скрипит устало-нервно ручкой по листку. — Саске не видит вас, Хатаке-сан. Отпустите его. Какаши смотрит в угол её стола: как ломается закатный луч, как отливает лаком столешница. — Сакура не любит вас, Хатаке-сан. Отпустите её. — Об этом вы не можете судить, — апатично вздыхает и пожимает плечами: уже не задевает, просто скучно. — Вы не общаетесь с призраками, вы всего лишь психолог. — Вы общаетесь с призраками, Хатаке-сан. Не я. Какаши поводит плечами, осматривает приевшуюся обстановку кабинета. Тарабанит глухо пальцами по подлокотнику, считает секунды — он знает, что они оба друг друга ненавидят. — Доу-сан, повторяю — я не разговариваю с ними. Просто вижу иногда, как тени над кроватью ночью. Выпишите мне тот же рецепт и мы разойдёмся. Дж.Доу прикрывает глаза — морщинки бегут, как паучьи ножки от стеблей ликорисов, мелко, тонко, и уходят в посеревшие глаза. — Эти лекарства предназначены для лечения. А вы не собираетесь двигаться с места, Хатаке-сан. Попытайтесь наконец понять и сделать что-то. Какаши переводит впервые за весь сеанс взгляд на неё. Видеть тошно. Таблетки не воскрешают мёртвых, не стирают свои ошибки. Даже не помогают принять чужую смерть — атрофируют всё внутри, и пусто, ровно. Существуешь. — Выпишите, я пойду. Она мучительно и зло морщится. Дрожат в разводах красного тонкие губы, морщинки у глаз. Серебрятся волосы. — Вы, допустим, воображаете себя человеком сильным, — Доу с тиком поворачивает голову, откладывает ручку, — и думаете, что вам ничто не угрожает. А между тем случайное освещение предметов в комнате, тон утреннего неба, запах, когда-то любимый вами и навеявший смутные воспоминания, строка забытого стихотворения, которое снова встретилось вам в книге, музыкальная фраза из пьесы, которую вы давно уже не играли, — вот от каких мелочей зависит течение нашей жизни. Какаши с сомнением поджимает губы под маской. Если течение, то такое же мёртвое — как его ученики, как у него внутри. — Выпишите. Очередной сеанс без результата. Доу закусывает губу, с грохочущим скрипом придвигается к столу и беглыми росчерками назначает то же самое. Всё по кругу часов: сеансы, сон без сновидений, постылая еда, вода, медитация в саду. Потом тени в дальнем углу комнаты, отделяющаяся от них Сакура, чтобы прощально улыбнуться и поцеловать в темноте скромно в губы, как в свои шестнадцать. Новые ликорисы в вазах перед могилами, сеанс, таблетки. Какаши Хатаке поднимается, хрустит коленями и уходит с бумажкой. Поскорей бы уснуть. И не просыпаться как можно дольше. Психолог Джейн Доу рвано выдыхает. Садится на подоконник, вытаскивает устало заколку из волос. Седина в потускневшем розовом. Серость будней в зелёных глазах. Нервное проворачивание обручального кольца на пальце. Провожает взглядом сутулую спину Хатаке от больницы. Всхлипывает — по привычке, нежели из реальной горечи. Смазывает по виску влагу. Всхлипывает — с мокротой в горле, с тусклой улыбкой, с прощальным взглядом на гравировку кольца. Потом вдохнёт, задержит дыхание. Проведает на кладбище могилы неизвестных людей, поправляя цветы, утрётся окончательно на выходе из ворот, вернётся в дом. Под стрёкот сверчков вечера дочь читает свиток о техниках молнии. Отливает в свете лампы серебром волос и темнотой глаз. Обыденно напоминает, что мать снова не снимает бейджик. Сакура Хатаке — главврач психиатрической лечебницы Конохи.