Любовь сквозь года

***       Стамбул погрузился в глубокий траур. Воздух в Топкапы был тяжел от ладана, горящих свечей и неподдельной скорби. В обширном зале для прощаний, где под высокими сводами лежало завёрнутое в саван тело Сулеймана Великолепного, повелителя мира, собрались скорбные фигуры. Мужчины в мрачных одеждах молча стояли в почтительном отдалении. В отдельной части зала, за плотной деревянной решеткой, скрывались женщины гарема. Их тихие рыдания и молитвы смешивались с голосом муллы.       Среди них, как призрак былого величия, стояла Михримах Султан. Одетая в черное с ног до головы, она казалась хрупкой статуей горя. Её лицо, обычно столь живое и властное, было бледно как мрамор, глаза, подернутые влагой, неотрывно смотрели на саван, скрывавший отца — свет её жизни, грозу Европы, человека, чья любовь и поддержка были незыблемой скалой в её судьбе. Теперь этой скалы не стало. Рядом не было ни любимой матери Хюррем, ни братьев Мустафы, Мехмеда, Баязида, Джихангира… Только Селим, новый падишах, скорбел где-то среди мужчин, но даже его присутствие не могло заполнить зияющую пустоту. Она была последней ветвью великого древа, сломанного ураганом смерти.       Мужчины двинулись вперед, чтобы поднять гроб. Церемониальный вынос начался. Женщины у решетки замерли, их взгляды, полные отчаяния и покорности судьбе, провожали уносимое тело. Михримах чувствовала, как земля уходит из-под ног. Когда последний шлейф савана скрылся из виду за дверями, гробовая тишина в женской части сменилась сдавленными всхлипами. Силы окончательно покинули её.       Она выбралась из душной комнаты прощания в длинный, полутемный коридор дворца. Стены, украшенные изникскими изразцами, казались теперь безжизненными и давящими. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Мир плыл перед глазами. Она шла, почти падая, опираясь ладонью о холодную, гладкую поверхность каменной стены, пытаясь найти точку опоры в рухнувшей вселенной. Её дыхание было прерывистым, черные одежды сливались с сумраком коридора. Она остановилась, закрыв глаза, борясь с волной слабости и головокружения. Внезапно рядом раздался низкий, твердый, но исполненный искренней тревоги голос, нарушивший гнетущую тишину: — Госпожа, вам плохо?       Михримах медленно подняла глаза. Сначала в тумане она различила лишь темный силуэт мужчины в одеждах воина, но не придворного. Потом черты лица проступили яснее. Высокий, прямой стан, словно выточенный из старого дуба, седина, тронувшая виски и бороду, глубокие морщины у глаз, говорящие о годах, ветре и битвах, но тот же пронзительный, испытующий взгляд. Невероятно. Невозможно. — Бали-бей? — Её голос был едва слышен, хрипл от сдерживаемых слез и изумления. Она не видела его почти двадцать лет. С тех пор как её мир рухнул впервый раз и он не ответил ей взаимностью в чувствах.       Годы, расстояния, горе — все это лежало между ними. Но странно, сейчас, в этой бездне отчаяния, она не чувствовала к нему гнева. Только ошеломляющую неожиданность и смутный отголосок далекого прошлого, где он был Молкочоглу, героем, верным другом, человеком, чье присутствие когда-то значило так много. Он стоял перед ней, склонив голову в глубоком, почтительном поклоне, но его глаза не отрывались от её лица, полного страдания. — Михримах Султан. — Произнес он с той же старой, неизменной прямотой, лишь смягченной скорбью момента. — Да, это я. — Что… что ты здесь делаешь? — Спросила она, все еще не веря реальности его появления здесь и сейчас. Бали-бей выпрямился. — Приехал отдать последний долг Повелителю. — Его голос дрогнул на этих словах. — И завершить кое-какие дела по службе. Через неделю уезжаю обратно. Примите мои соболезнования, госпожа.       Между ними повисло молчание, тяжелое и многозначительное. Более чем вадцать лет разлуки, горькие потери, измененные судьбы, все это витало в воздухе, но не было слов, способных это выразить. Они обменялись лишь парой формальных, скупых фраз о долгой дороге, о тяжести утраты. В его взгляде читалось сочувствие и глубокая печаль, в её же изнеможение и всепоглощающая боль. Время их общих тайн, страстей и преданности безвозвратно ушло, оставив лишь вежливую дистанцию и общую горечь утраты великого Султана.       Шаги, легкие и быстрые, раздались в конце коридора. Появилась Хюммашах, пятнадцатилетняя дочь Михримах, её лицо, юное и прекрасное, тоже было заплакано и серьезно. Рядом с ней, крепко держа сестру за руку, шел семилетний Осман, младший сын Михримах. Его большие глаза, полные детского недоумения перед лицом непонятного взрослого горя, смотрели на мать и незнакомого сурового воина.       Михримах собрала остатки сил, чтобы представить их. Её рука легла на плечо дочери. — Дети мои, это Молкочоглу Бали-бей. Старый… друг нашего дома.       Хюммашах склонилась в изящном поклоне, полном врожденного достоинства. Осман неуверенно последовал её примеру, не сводя глаз с высокого бея. Бали-бей отвесил им глубокий, почтительный поклон. — Хюммашах Султан. Шехзаде Осман. — Его голос, обращенный к ним, звучал мягче.       Михримах почувствовала, как рука Хюммашах осторожно, но твердо обхватила её локоть, предлагая опору. Дочь чувствовала её шаткость. Осман прижался к её черному платью. Их присутствие, их живая, хрупкая жизнь, зависящая от нее, вернуло ее в настоящее. Она не могла позволить себе упасть. — Нам пора. — Тихо, но отчетливо сказала Михримах, глядя куда-то мимо Бали-бея, в сумрак коридора. В её голосе не было ни злобы, ни тепла, только бесконечная усталость и обязанность. — Мир тебе, Бали-бей. — Мир и благословение вам, госпожа. — Ответил он, снова склоняя голову.       Не оглядываясь, опираясь на дочь и чувствуя маленькую руку сына в своей, Михримах Султан медленно двинулась прочь по бесконечному коридору, унося с собой свое горе и двух последних свидетелей её крови, оставляя Молкочоглу Бали-бея одного в полумраке, как призрак её бурного прошлого, явившийся лишь на мгновение, чтобы склонить голову перед вечным сном Сулеймана и исчезнуть снова. ***       Утро после похорон было тихим и влажным. Серый свет пробивался сквозь облака, омывая стены Топкапы холодным сиянием. Михримах, не в силах оставаться в душных покоях, брела по пустынному саду. Воздух, напоенный запахом влажной земли, кипарисов и последних осенних роз, казался густым от невыплаканных слез. Она шла вдоль высоких стен, обвитых плющом, её черное платье сливалось с тенями, лицо под прозрачной вуалью было неподвижно, как маска. Горе, казалось, выжгло внутри все, оставив лишь тяжелую, каменную пустоту.       Она свернула за высокую живую изгородь, ведущую к старому фонтану, и замерла. На скамье у мраморного бассейна сидел человек. Его спина была пряма, а взгляд устремлен в задумчивости на струйки воды. Темный кафтан, простой, без излишеств, но добротный, воинская осанка, седина в бороде — она узнала его мгновенно. Бали-бей.       Он тоже услышал её шаги и поднял голову. В его глазах мелькнуло то же самое изумление, что и вчера, смешанное теперь с легкой неловкостью от внезапности встречи. Он встал, склонившись в почтительном поклоне. — Госпожа, простите, я не думал никого встретить здесь в такой час. — Бали-бей. — Её голос звучал тише шелеста листьев. — Сад велик, и скорбь гонит прочь сон. Ты тоже не спишь?       Он покачал головой, его взгляд скользнул по её траурным одеждам, по лицу, на котором бессонная ночь оставила синие тени. — Старые солдаты часто просыпаются с рассветом, госпожа. А сегодня… мысли были тяжелы. Память о Повелителе не дает покоя.       Они стояли друг напротив друга у тихо журчащего фонтана, разделенные годами, потерями и бездной несказанного. Воздух вибрировал от молчания, гуще вчерашнего. Михримах машинально поправила вуаль. — Ты говорил, уезжаешь через неделю? — Спросила она, не зная, что ещё сказать, чтобы заполнить эту зияющую тишину между ними. — Да, госпожа. Скоро отправлюсь обратно. — Его ответ был лаконичен, вежлив. Он не предлагал деталей, не рассказывал о своей жизни за эти двадцать лет. Ни о провинции, которой управлял, ни о битвах, ни о том, был ли у него свой дом, своя семья. Он оставался сдержанным, как всегда, словно стена, за которой ничего не разглядеть. Лишь в глубине его взгляда, устремленного куда-то мимо неё, на мрамор чаши фонтана, читалась усталость, знакомая ей по собственному отражению.       Они обменялись ещё парой ничего не значащих фраз о погоде, о долгой дороге, о всеобщей скорби. Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец их прошлого, не вызывая отзвука. Наконец, Бали-бей снова склонился. — Позвольте удалиться, госпожа. Не смею вас задерживать.       Михримах кивнула, не в силах произнести ни слова. Он прошел мимо неё, его шаги по гравию были тверды и неспешны. Она стояла неподвижно, глядя ему вслед, пока его фигура не скрылась за изгородью. И только тогда, когда он исчез, воздух словно сжался вокруг неё. Но это было не облегчение.       Внезапно, как ледяной вал, на неё нахлынуло прошлое. Не вчерашняя смерть отца, а то, что было давным-давно, когда мир был ярче, боль острее, а сердце — пылким и не знающим отказа. Семнадцать лет. Она видела себя, юную, ослепительную султаншу, дочь самого могущественного султана, чья воля была законом для империи. И она видела его, тридцатипятилетнего, яростного, безупречного Молкочоглу Бали-бея, героя, чья слава гремела по всей столице. Как она горела… Как писала ему письма, нежные, страстные, полные надежды и наивной уверенности в том, что он должен ответить ей взаимностью. Она вкладывала в каждое слово частицу своей гордой души, веря, что её чувство, её статус, она сама — неотразимы.       И его ответы. Вежливые. Четкие. Неуязвимые. Как отточенная сталь. Ни капли неуверенности, ни тени сомнения. Только ясное, спокойное, безжалостное «нет». Он не смел оскорбить султаншу, но и не позволил себе ни малейшего намека на надежду. Он отверг её. Отверг Михримах, дочь Сулеймана Великолепного, как отверг бы неугодный приказ, с холодной солдатской прямотой.       Горькая волна подкатила к горлу, жгучая и нелепая после стольких лет. Она схватилась за холодный мрамор фонтана, чтобы не упасть. Не от горя по отцу сейчас, а от внезапно воскресшего унижения той юной девушки, которой она была. От осознания всей горечи, всей безнадежности той первой, сокрушительной любви. Как она плакала тогда в подушку. Как горевала, будто мир рухнул. А потом… потом пришли настоящие потери, настоящие катастрофы. Мать. Братья. И вот теперь отец. Рядом не осталось никого, кто помнил бы её юной, пылкой, живой.       И он, Бали-бей, был свидетелем той её слабости. Он знал её унижение. И вот он явился — немой укор прошлому, воплощение того, как жизнь безжалостно проходит мимо, оставляя лишь пепел несбывшихся надежд и груз невосполнимых утрат. Стало горько. Дико, нестерпимо горько не только от любви, которой не суждено было быть, но и от той наивной, сгоревшей дотла девочки, что осмелилась любить без оглядки и получила в ответ лишь вежливый, непоколебимый отказ. Горечь заполнила рот, как желчь. Она сжала мрамор так, что побелели костяшки пальцев, глотая воздух, который вдруг стал колючим и чужим. Сад, фонтан, серое небо, все это было лишь фоном для внезапно ожившей, пронзительной боли семнадцатилетнего сердца, раздавленного много лет назад и напомнившего о себе теперь, когда не осталось ничего, что могло бы его утешить. ***       Тень от зажженных масляных ламп в коридорах Топкапы ложилась длинными, зыбкими полосами. Воздух был тяжел от предвкушения завтрашнего дня – дня восшествия Селима II на престол Османов. Но для Михримах это был лишь ещё один вечер в бесконечной череде скорби. Она возвращалась из маленькой дворцовой мечети, где вознесла вечернюю молитву за упокой души отца. Черное платье шуршало по холодному камню полутемного коридора, ведущего к её покоям. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь её собственными шагами.       Она уже почти различила очертания своей двери в конце коридора, когда случилось нечто чудовищное.                   Стремительный, беззвучный рывок сзади. Жесткий, оглушающий удар по затылку. Мир взорвался искрами и звоном в ушах. Она пошатнулась, инстинктивно схватившись за стену, но ноги подкосились. Прежде чем она успела вскрикнуть или понять, сильные руки с бешеной силой прижали её к холодной каменной стене. Грубая ладонь с хрипом вдавилась ей в горло, перекрывая дыхание. Паника, острая и дикая, пронзила мозг сквозь туман от удара. Она задыхалась, царапая ногтями по руке нападавшего, пытаясь оттолкнуть невидимого в темноте врага. Силы быстро покидали её, унесенные ударом и нехваткой воздуха. Темные пятна заплясали перед глазами. Она чувствовала, как сознание ускользает.       И вдруг – грохот, резкий и близкий. Давление на горло ослабло. Чье-то тело с глухим стуком рухнуло на пол рядом. Михримах, освобожденная, но совершенно обессиленная, не удержалась и тоже сползла по стене, как тряпичная кукла. Последнее, что она успела смутно различить перед погружением в черноту высокую, стремительную тень, склонившуюся над ней, и хриплый, знакомый голос.       Сознание вернулось волнами. Сначала мягкость подушки под головой. Потом тупая, пульсирующая боль в затылке и жгучая ломота в горле. Затем свет, мягкий, но все равно режущий глаза. Она открыла их с трудом. Резные потолки ее собственных покоев. Знакомые ароматы ладана и розовой воды.       Она попыталась пошевелиться, и слабый стон вырвался из её пересохшего горла. Тут же рядом возникла фигура. Не служанки. Молкочоглу Бали-бей. Он сидел на низком табурете у её ложа, его лицо в полумраке комнаты казалось вырезанным из старого, потемневшего дуба, суровым, замкнутым, но с глубокими бороздами напряжения вокруг рта и в уголках глаз. Его взгляд, обычно такой прямой и нечитаемый, был прикован к ней с невероятной, почти болезненной интенсивностью.       Рядом с кроватью, заканчивая собирать свои снадобья, поднялась пожилая дворцовая лекарша. — Очнулась, слава Аллаху. – Проговорила она спокойно, но с оттенком облегчения. — Удар был сильный, госпожа, и горло повреждено. Но кости целы, сотрясения сильного нет. Отдохните. Пейте этот отвар для успокоения и от боли. И покой. — Лекарша почтительно поклонилась и, бросив осторожный взгляд на неподвижного Бали-бея, бесшумно удалилась.       Тишина в покоях повисла густая, звенящая. Михримах с трудом сглотнула, ощущая, как каждый глоток причиняет боль. — Бали-бей?.. — Её голос был хриплым шепотом, почти неслышным. — Что… что случилось?       Он не сразу ответил. Казалось, он собирается с мыслями, его пальцы сжались в кулаки на коленях, суставы побелели. — На вас напали, госпожа. — Наконец произнес он. Его голос, всегда такой твердый и ровный, дрогнул. Словно треснул лед. — В коридоре. Вас начали душить, вы помните? — Он сделал короткую, резкую паузу, как будто ему самому не хватало воздуха при этих словах. Его взгляд не отрывался от её лица, от темнеющих следов пальцев на её шее, которые она еще не видела. — Я искал вас и услышал шум. — Он снова замолчал, его челюсть напряглась. Когда он заговорил снова, в его словах прозвучало что-то невероятное, немыслимое для этого сдержанного воина. – Я очень испугался за вас. Не волнуйтесь, нападавшего уже бросили в темницу и допрашивают.       Михримах смотрела на него широко раскрытыми глазами, все еще не до конца осознавая случившееся. Боль, страх, смятение – все смешалось. Они сидели в тишине ещё пару минут, потом Михримах осторожно облакотилась на подушку и начала разговор. — Ты хотел поговорить? — Она видела, как он напрягся ещё больше. — Перед тем как... это случилось. Ты искал меня. — Да, госпожа. — Он сделал паузу, подбирая слова с осторожностью. — Я хотел узнать как вы... как вы были все эти годы. Не как султанша. А как... — Он запнулся, явно избегая пропасти старой боли. — Как человек, переживший многое. Хотел поддержать. Если смогу. Перед моим отъездом.       Слова «поддержать» и «перед отъездом» повисли в воздухе. Михримах закрыла глаза. Где-то там, за туманом боли и шока, клокотало что-то давно запертое. Исповедь, которую она не могла произнести ни перед кем. Ни перед отцом, боготворившим её, ни перед братьями, поглощёнными своей борьбой. А перед ним? Перед человеком, который когда-то видел её пылкой и уязвимой, а потом отверг?       Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но голос, несмотря на хрипоту, приобрёл странную твёрдость. — Как я была? — Горькая усмешка тронула её пересохшие губы. — Я вышла замуж, Бали-бей. За Рустема-пашу, великого визиря, человека моего отца. Ты вроде знаешь его. — Она говорила ровно, почти монотонно, как читая хронику чужой жизни. — Родила дочь Хюммашах. Свет моих глаз. А потом... потом началось. Он бил и кричал на меня, когда злился, когда пил. Унижал меня в моём же доме. — Голос её задрожал, но она продолжила, глядя куда-то поверх его плеча. — Потом умерла мама. Хюррем Султан. Сердце... будто вырвали. Потом родился Осман. Мой сын. Моя последняя надежда. Но Рустем видел в нём только пешку. Он уже с детства начал вливать ему в уши яд. А потом... он изменил мне. — Слёзы потекли по её щекам, горячие и солёные. Она не пыталась их смахнуть. — И тогда я убила его своими руками. Никто не знает. Я убийца своего мужа. — Последние слова сорвались с шепота на хриплый выдох, полный отчаяния и давней, запекшейся боли.       Бали-бей не двинулся с места. Он не бросился утешать, не произнёс пустых слов. Но его сжатые кулаки дрожали от ярости, направленной на призрак давно умершего Рустема. Его взгляд, прикованный к её фигуре, пылал мрачным огнём. Он видел не султаншу, а израненную, одинокую женщину, доведённую до края. И в этом страшном откровении не было места их старой истории – только голая, жестокая правда её жизни. Он протянул руку, не дотрагиваясь, просто протянул чистый льняной платок, лежавший рядом на столике. Молча. Это был единственный жест поддержки, который он мог позволить себе в этот миг, признать её боль, её грех, её невероятную силу, прошедшую сквозь ад.       Михримах взяла платок, прижала его к лицу. Тишина снова опустилась в комнату, но теперь она была другой, пропитанной горем, но и странным облегчением от сказанного.       Внезапно дверь с шумом распахнулась. В покои, запыхавшись, с лицом, искажённым тревогой, ворвался Селим в ночном халате, за ним несколько растерянных стражников и перепуганная служанка. — Сестра! Что случилось?! Мне доложили о нападении. — Он бросился к кровати, его глаза бегали от бледной Михримах с красными, заплаканными глазами к неподвижной фигуре Бали-бея. — Ты в порядке? Кто это сделал?!       Михримах опустила платок, пытаясь взять себя в руки. Она кивнула Селиму, не в силах говорить.       Бали-бей встал и склонился в глубоком, безупречном поклоне. Все следы эмоций исчезли с его лица, заменённые суровой выправкой солдата, докладывающего командиру. — На Михримах Султан было совершено нападение в коридоре, ведущем к её покоям. Нападавший уже в темнице, его опрашивают. — Голос его был чёток, как барабанная дробь, без тени лишних эмоций или подробностей их разговора. – Молкочоглу спас меня, если бы не он, не знаю что бы и было. – Добавила Михримах. Селим, всё ещё бледный, кивнул, облегчённо выдохнув. — Слава Аллаху, что ты был рядом. – Он повернулся к сестре, пытаясь принять вид заботливого брата. — Михримах, сестренка, ты должна отдыхать. Мы обязательно выясним кто это мог с тобой сделать. Мы удвоим твою охрану. — Он засыпал её тревожными обещаниями.       Бали-бей стоял чуть поодаль, его взгляд скользнул по Михримах. В нём мелькнуло что-то сложное, тень той невысказанной поддержки, понимание глубины её только что обнажённой души. Он снова склонил голову, на этот раз в её сторону, глубоко и почтительно. — С вашего позволения, Повелитель, госпожа... Мне нужно проследить за допросом пленника. — Его голос был ровным, но в нем прозвучала окончательность.       Селим махнул рукой, уже погруженный в свои мысли о заговоре. Михримах едва заметно кивнула, её глаза встретились с глазами Бали-бея на мгновение. В этом взгляде было всё: благодарность за спасённую жизнь, стыд за исповедь, и горечь от того, что эта хрупкая нить понимания снова рвется. Он повернулся и вышел из покоев твёрдым, бесшумным шагом воина, оставив её среди суеты, тревоги брата и давящей тяжести собственных воспоминаний, теперь отягощённых ещё и страшной тайной, доверенной человеку, который снова уходил в небытие. Боль в горле вспыхнула с новой силой, но теперь она была ничем по сравнению с болью в душе. ***       Вечерние тени уже сгущались над Топкапы, окрашивая мраморные коридоры в сизые тона. Голова Михримах все ещё ныла, а горло саднило при каждом глотке, но острая слабость отступила. Тревожная мысль о Бали-бее, которого она не видела весь день после той страшной ночи и последующей исповеди, не давала покоя. Неужели он уже уехал? Собрав остатки сил, она накинула легкую шаль и вышла в коридор, направляясь к отведенным ему скромным покоям в мужской части дворца. Дверь была прикрыта. Она уже собралась постучать, как услышала из-за нее голос. Низкий, знакомый голос Бали-бея, но совершенно иной. Не твердый, не командирский. Мягкий, терпеливый, пронизанный такой нежностью, что Михримах замерла у порога, не веря своим ушам. — Тише, моя маленькая звездочка, тише... Потерпи ещё немного.       Затем слабый, жалобный всхлип, похожий на писк птенца. Что-то внутри Михримах сжалось. Она осторожно приоткрыла дверь.       Картина, открывшаяся ей, вытеснила все мысли о боли и прошлом. Бали-бей сидел на краю простой постели, склонившись над маленьким, беспомощным тельцем. Он нежно, огромной, привыкшей к мечу рукой, гладил по головке девочку лет трех. Лицо его, обычно суровое и непроницаемое, было искажено мукой и беспомощностью. На лбу малышки лежала мокрая тряпица, её щеки пылали нездоровым румянцем, дыхание было частым и поверхностным.       Бали-бей вздрогнул, услышав скрип двери, и резко поднял голову. Увидев Михримах, он вскочил, как будто увиденный на месте преступления, и мгновенно склонился в низком поклоне, стараясь заслонить собой ребенка. Но было поздно. Маленькая девочка, испуганная внезапным появлением незнакомой женщины в черном, слабо заплакала, пытаясь спрятаться в складках простыни. — Не бойся, солнышко. — Голос Михримах, несмотря на хрипоту, сам собой обрел ту мягкую, успокаивающую интонацию, что была с ее собственными детьми. Она шагнула в комнату, не обращая внимания на смущенного Бали-бея. — Я тебя не обижу. — Она подошла к кровати и осторожно присела на край, её движения были медленными и плавными, чтобы не напугать ребенка. — Кто это, Бали-бей? — спросила она тихо, глядя на него.       Он выпрямился, его лицо было бледным, взгляд метнулся от Михримах к девочке и обратно. Видно было, как он борется со смущением и тревогой. Наконец, он тяжело вздохнул, подошел и тихо прикрыл дверь. — Это... Эмель, госпожа. Моя дочь. — Он произнес это слово с такой гордостью и болью одновременно, что Михримах едва не содрогнулась. — Ей три года. Она... она заболела. Жар уже несколько дней. Я... я не знаю, что делать. — В его голосе прозвучала настоящая паника, беспомощность человека, привыкшего командовать войсками, но растерявшегося перед болезнью крошечного ребенка.       Михримах не стала задавать лишних вопросов. Её материнский инстинкт заглушил и собственный дискомфорт, и изумление. Она мягко положила ладонь на лоб Эмель, он был обжигающе горячим. — Нужен свежий отвар из брусники от жара и чистая, холодная вода для компрессов. — Сказала она решительно, поднимаясь. — Я принесу. Оставайся с ней. — Не дожидаясь его ответа или протеста, она вышла, движимая внезапной целеустремленностью.       Через несколько минут она вернулась с небольшим тазом чистой прохладной воды, кувшином с ароматным травяным отваром и стопкой чистых льняных тряпиц. Бали-бей сидел, держа руку дочери, его взгляд был полон немой благодарности.       Вместе они ухаживали за Эмель. Михримах показывала, как лучше смачивать тряпицы и менять их на лбу и запястьях, как поить девочку маленькими глотками теплого отвара из ложки. Её движения были уверенными, нежными. Она шептала Эмель успокаивающие слова на турецком, смешанные с нежными прозвищами, которые когда-то использовала для своих детей. Постепенно всхлипывания девочки стихли, её дыхание стало глубже, ровнее. Под действием отвара и прохладных компрессов жар начал немного спадать, и она погрузилась в тревожный, но все же сон. Михримах поправила одеяльце, окутывавшее маленькое тельце, и отодвинулась. В комнате царила тишина, нарушаемая только ровным дыханием Эмель. Она посмотрела на Бали-бея. Он сидел, опустив голову, его могучие плечи казались ссутулившимися под невидимой тяжестью. Вид его беспомощности и отцовской нежности растрогал её до глубины души. — У тебя есть семья? — Прошептала она не столько как вопрос, сколько как осознание. Бали-бей поднял на неё взгляд. В его глазах, обычно таких непроницаемых, стояла усталость и какая-то глубокая, затаенная печаль. Он медленно кивнул. — Да. У меня была жена. — Его голос был тихим, монотонным, словно он рассказывал о чем-то далеком и не очень важном. — Я не любил её сильно. Не так как... — Он запнулся, явно избегая сравнений или намеков на прошлое. — Но мне было уже за сорок пять. Я понимал, что нужна семья, наследник, опора в старости. — Он замолчал, глядя на спящую дочь. — Она долго не могла забеременеть. Мы почти потеряли надежду. А потом... Эмель. Она родилась... а её мать умерла. Через час после родов. — Он произнес это коротко, сухо, но в этих словах была бездна боли и вины. — Так я остался с ней. Один.       Он замолчал, его взгляд приковался к лицу дочери, такому хрупкому в свете единственной лампы. — Я люблю её больше жизни. — Прошептал он с такой силой, что Михримах почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. — Но порой... очень тяжело одному. Я часто не знаю, что делать или как помочь. Иногда мне кажется что я плохой отец... — Голос его прервался. И тогда Михримах увидела невероятное: по его щеке, обветренной и покрытой морщинами, скатилась единственная, тяжелая, мужская слеза. Он резко, почти яростно смахнул ее тыльной стороной ладони, как будто стыдясь этой слабости. — Простите, госпожа... Я... — Он снова попытался надеть маску сдержанности, но трещина была уже видна. — Не извиняйся, Бали-бей. — Сказала Михримах мягко. Её сердце сжалось от сострадания к этому суровому воину, несущему крест одинокого отцовства. — Ты... замечательный отец.       Он посмотрел на неё. В его глазах светилась глубокая, немыслимая благодарность. За помощь. За понимание. За эти простые слова поддержки, которых ему, наверное, так не хватало все эти годы. — Спасибо тебе, Михримах. — Произнес он тихо, и это обращение по имени, без титулов, прозвучало как высшее доверие. — Спасибо за все. — Он кивнул в сторону спящей дочери. — Если бы не ты... Она улыбнулась ему слабой, но искренней улыбкой. — Она поправится, не волнуйся. А теперь и ты отдыхай. Дети чувствуют все. — Она встала. — Если ей станет хуже пришли за мной сразу. В любой час ночи. Он встал и склонился в поклоне, не формальном, как перед султаншей, а глубоком, уважительном, как перед равной, оказавшей неоценимую услугу. — Мир тебе, Михримах. — И тебе мир, Бали-бей. — Ответила она и тихо вышла, оставив его одного в комнате с его спящей дочерью и сброшенной, наконец, тяжестью одиночества, хоть и ненадолго. Боль в её горле казалась теперь мелочью по сравнению с той сложной смесью чувств, сострадания, уважения и странной, теплой близости, что наполняла её после этой неожиданной вечерней встречи. ***       Тихий час в Топкапы выдался теплым и солнечным. Михримах, все еще ощущавшая слабость после нападения, но жаждавшая выйти из душных покоев, медленно шла по одной из открытых галерей, выходящих во внутренний двор. Её шаги замедлились, когда она услышала знакомый низкий голос.       За поворотом, в тени массивной колонны, сидел Молкочоглу Бали-бей. Перед ним, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, стоял её семилетний сын Осман. Мальчик буквально светился от восторга. В руках Бали-бея Осман держал стальной янычарский шлем, явно снятый с головы одного из дворцовых стражников для наглядности. — ...И видишь этот выступ на макушке? – Бали-бей пальцем указывал на характерный выступ. – Это не просто украшение. Сильный удар мечом сверху мог соскользнуть по нему, как по горке, и потерять силу. Не сломать воину шею. – Ого! – Выдохнул Осман, благоговейно поглаживая холодный металл. – А почему у них на спинах такие большие рукава? Они же мешают! Бали-бей чуть улыбнулся. — Они называются йелик. И нет, не мешают, если привыкнуть. А нужны они вот для чего... – Он встал, взял шлем у мальчика и надел его на себя, хотя и выглядело это слегка комично на его могучей фигуре без остальных доспехов. – Представь: ты янычар, идешь в атаку. Враги стреляют из луков. Стрелы летят. А эти широкие рукава они как щиты для рук и плеч. Стрела вонзится в плотную ткань, а не в твою руку, и ты сможешь дальше сражаться. Или вот: враг замахнулся на тебя саблей, ты подставляешь руку в йелике и удар примет ткань и валик, а не твою кость. – Он сделал плавное движение рукой, имитируя блок.       Михримах замерла, прислонившись к прохладному камню стены. Она видела, как Осман, обычно тихий и немного застенчивый, преобразился. Его глаза горели, он ловил каждое слово, каждое движение великого воина. А Бали-бей говорил без привычной суровости. Его голос был спокоен, объяснения простыми, но полными глубокого знания дела. В его глазах светилась редкая теплая искра человека, увлеченного своим делом и видящего искренний интерес в глазах ребенка. — А правда, что они могли одним ударом разрубить коня? – Спросил Осман с почтительным ужасом. — Правда, что они были сильны и храбры. – Поправил Бали-бей, снимая шлем. – Но разрубить коня одним ударом... это легенда, мальчик мой. Сила янычара была в дисциплине, в умении стоять плечом к плечу, как одна стена. В точности удара. Вот смотри... – Он взял Османа за руку, мягко направляя его движение. – Не махать мечом как ветряной мельницей, а бить точно: в щель между доспехами, по сухожилию, по шее. Коротко, резко, как змея кусает. Вот в чем их сила была.       Он показал несколько базовых стоек и движений, и Осман старательно копировал, его маленькое лицо сосредоточено. Бали-бей терпеливо поправлял его локоть, положение ног.       Михримах не могла отвести взгляда. Эта картина как её робкий сын и грозный седой воин, погруженные в мир тактики и оружия была неожиданной и удивительно трогательной. Она видела, как Бали-бей, рассказывая о боях и осадах, избегал кровавых подробностей, фокусируясь на смекалке, храбрости, искусстве войны. Он открывал Осману не ужас, а мудрость и мастерство воина. И мальчик впитывал это, расцветая под его вниманием. Когда Осман, запыхавшийся и счастливый, побежал показать "стойку янычара" увидевшему его стражнику, Михримах вышла из тени. Бали-бей, увидев её, слегка смутился и почтительно поклонился. — Госпожа. Простите, Осман проявил интерес, я не хотел отвлекать его от занятий. — Ты сделал для него сегодня больше, чем все его учителя за месяц. – Мягко прервала его Михримах, подходя ближе. Её взгляд был теплым и полным искренней благодарности. – Он сиял, Бали-бей. Я давно не видела его таким... живым. Ты открыл ему героев его деда не через сказки, а через настоящую правду воина. – Она посмотрела на шлем, который он все ещё держал в руке. – И объяснил про шлем так, что даже мне стало понятно. Бали-бей опустил глаза, но уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Было видно, что похвала, особенно за то, что касалось её сына, тронула его глубоко. — Он умный мальчик. С глубоким умом и очень смелый. – Произнес он тихо. – Это редкость. — Как и учитель, который умеет так рассказывать о войне, что зажигает в ребенке не страх, а уважение к мастерству, – Добавила Михримах. Их взгляды встретились. В этом мгновении не было ни прошлой боли, ни сложности их положения. Была только тихая радость за ребенка и взаимное уважение. – Спасибо тебе, Бали-бей.       Он склонил голову, принимая благодарность. А когда Осман вернулся, запыхавшийся и кричащий: – Мама! Мама! Я научился стоять как янычар! Бали-бей меня научил! – И бросился сначала к Бали-бею, а потом к ней, Михримах поймала взгляд воина.       В его обычно непроницаемых глазах светилось то же самое теплое удовлетворение, что и в её сердце. Этот простой урок военного дела стал для них обоих нежным мостиком, построенным детским восхищением и отцовской мудростью седого воина. ***       Теплый воздух сада, напоенный ароматом поздних роз и нагретого камня, казался целебным после прохладных дворцовых коридоров. Осман, окрыленный уроком, умчался в покои к сестре, чтобы продемонстрировать новые навыки. Михримах, глядя ему вслед, почувствовала странное облегчение, вид сына, счастливого и увлеченного, согрел её изнутри. Она повернулась к Бали-бею, который осторожно возвращал шлем ожидавшему стражнику. — Погода сегодня чудесная. — Сказала она тихо, но уверенно. — А голова моя все еще просит покоя от стен. Не составишь мне компанию, Бали-бей? Пройдемся до фонтана? Развеешься... и я развеюсь.       Он взглянул на неё, слегка удивленный прямотой предложения. В его глазах мелькнуло привычное сомнение: уместно ли? Но было там и что-то еще: отголосок той теплой искры, что светилась в нем, когда он говорил с Османом. — Конечно, госпожа. — Он склонил голову. — Если вам угодно.       Они встретились у кипарисовой аллеи спустя полчаса. Михримах сменила тяжелый траурный фермазе на более легкое черное покрывало, позволяющее дышать. Бали-бей шел рядом, его шаг подстроился под её неторопливый, все ещё немного ослабленный ритм. Первые минуты шли молча, слушая шелест листвы под легким ветерком и журчание невидимых ручьев. — Он сегодня совсем другим был, Осман. — Начала Михримах, глядя на дорожку перед собой. — Обычно он так тих с чужими. А с тобой... засыпал вопросами. Спасибо, что нашел для него и время, и слова. — Не стоит благодарности, госпожа. — Бали-бей слегка покачал головой. — Пытливый ум редкость и драгоценность. В его годы я сам не вылезал из седла, только и думал о мечах да конях. — В его голосе прозвучала легкая ностальгия. — Твой сын он мыслит, рассуждает. "Почему рукава?", "Как разрубить коня?" — Он чуть усмехнулся. — Хорошие вопросы для будущего воина. Или... правителя. — Правителя? — Михримах взглянула на него с искренним удивлением. — Ты видишь в нем такое? — Вижу ум, который ищет причину, а не только следствие. — Ответил Бали-бей, глядя вперед. — Видит не только удар, но и зачем выступ на шлеме. Это важно. Для любого дела. Даже для управления пару людьми, не то что провинцией. — Он сделал паузу. — Хюммашах Султан она тоже умна по-своему Чувствует людей. Как ты.       Михримах молчала, тронутая его наблюдениями о её детях, такими точными и лишенными лести. Они вышли на солнечную поляну с небольшим мраморным фонтаном, изображавшим рыб, изрыгающих струйки воды. Села на скамью у воды. Бали-бей остался стоять рядом, опершись рукой о мраморный край. — А твоя служба? — Спросила Михримах, глядя на игру света в воде. — На окраинах? Тяжело, наверное? Особенно с ребенком. — Тяжело. – Признался он просто. — Но привычно. Больше бумаг, чем мечей сейчас. Строишь мосты, судишь споры, усмиряешь строптивых беев... и молишься, чтобы урожай был хорошим, а налоги вовремя. — Он вздохнул. — С Эмель... да. Непросто. Особенно когда надо ехать куда-то. Беру с собой, куда могу, скрываю от всех. Иногда оставляю с нянькой, старая и добрая женщина, но... — Он замолчал, не желая жаловаться. — Но сердце не на месте. — Закончила за него Михримах. — Знаю это чувство. Когда Хюммашах болела в детстве, мне казалось, весь мир остановился, а Рустем... — Она запнулась, но не от боли, а скорее от привычки умалчивать. — Рустем считал, что нянек и лекарей достаточно. Что мои тревоги – женские глупости. Бали-бей ничего не сказал, но его молчание было красноречивым. В нем читалось понимание и осуждение поступков Рустема. Потом он негромко добавил: — Дети... они делают сильных слабыми, а слабых сильными. Странная сила. — Он посмотрел на неё. — Ты сильная, Михримах. Сильнее, чем думаешь. Видно по тому, как они держатся рядом с тобой. Особенно сейчас.       Она встретила его взгляд. Не было лести, только констатация факта. И это тронуло её больше любых красивых слов. — Быть сильной иногда просто значит не упасть, когда больше нет сил. — Прошептала она.       Разговор потек дальше, легко и неожиданно непринужденно. Бали-бей рассказал забавный случай о том, как в его санджаке местный бей пытался подкупить его двумя десятками козлов, уверяя, что это "особые, поющие козлы". Михримах не смогла сдержать улыбки. — И что же? Запели? — Завыли так, что стены дрожали! — Ответил он, и в его глазах мелькнул настоящий, почти мальчишеский огонек. — Бедняга бей потом месяц отмывал свой двор. А я так и не понял, певчих ли козлов он мне дарил, или караул для дворца. Михримах рассмеялась. Легкий, звонкий смех, которого не слышали эти стены со времен смерти матери. Она сама удивилась этому звуку, прикрыв рот рукой. — Ох, Бали-бей! "Певчие козлы"! Ну ты и воевода! — Она качала головой, смеясь, и в этот момент выглядела почти юной, несмотря на тени под глазами и траурные одежды.       Он смотрел на неё, на её смеющееся лицо, озаренное солнцем, и в его суровых чертах тоже смягчились линии. Появилась легкая, едва заметная улыбка. — Видишь? И на службе бывают смешные случаи. Не только кровавые бои и интриги. Иногда... просто козлы.       Они говорили ещё долго. О странностях придворного этикета при разных падишахах. О том, как Хюммашах учится вышивать сложнейшие узоры и рвет шелк в отчаянии, прямо как её мама когда-то. О том, как Эмель однажды спряталась в огромном кувшине для оливок и просидела там три часа, пока все близкие слуги не переполошились. Михримах смеялась снова, слушая эту историю, а Бали-бей разводил руками: — Нашел её только потому, что услышал, как она там... чавкает. Доедала забытые оливки.       Солнце начало клониться к закату, окрашивая сад в золото и пурпур. Они медленно шли обратно по аллее, разговор стих, но тишина была не неловкой, а мирной, наполненной эхом их смеха и неожиданно легкой беседы. — Спасибо, Бали-бей. — Сказала Михримах у входа во дворец. — За прогулку, за разговоры, за... за то, что заставил меня сегодня смеяться. Я и забыла, что могу. — Это тебе спасибо, госпожа. — Он склонил голову, но в его глазах светилось тепло. — За этот час, он был как глоток чистой воды в долгом походе. Мирного вечера тебе, Михримах. — И тебе мирного вечера, Бали-бей. — Ответила она, и в её голосе звучала искренняя мягкость.       Она повернулась и пошла по галерее, ощущая на щеках легкий румянец не от заката, а от чего-то другого. От смеха. От неожиданной легкости. От того, что в этом суровом воине она вдруг увидела человека, с которым можно говорить не только о смерти и горе, но и о поющих козлах и дочерях, прячущихся в кувшинах. И этот человек, отвергший её любовь в далекой юности, сегодня подарил ей бесценный дар, напомнил, что она еще может смеяться. ***       Тихий свет, проникавший сквозь высокие витражи дворцовой библиотеки, рисовал золотистые квадраты на старинных коврах и рядах кожаных переплетов. Михримах искала книгу по астрономии для Хюммашах, дочь увлеклась звездными картами. Она скользила взглядом по корешкам, погруженная в мысли, когда за следующим стеллажом услышала легкое шуршание страниц. Заглянув за угол, она замерла. У окна, в луче пыльного солнца, стоял Молкочоглу Бали-бей. Он был сосредоточен, его мощная фигура казалась неожиданно уязвимой в этом храме знаний. В его руках был не военный манускрипт и не свод законов, а книга в изящном, позолоченном переплете. Он читал, слегка нахмурив седые брови, совершенно не замечая окружения. — Бали-бей? — Тихо окликнула его Михримах.       Он вздрогнул так, будто его ударили током. Книга выскользнула из его рук и с глухим стуком шлепнулась на ковер. Бали-бей резко обернулся, его лицо залила яркая краска смущения. Он мгновенно склонился в низком поклоне, почти роняя тюрбан. — Султанша! Простите, я... Я не услышал... Михримах, скрывая улыбку, подошла и наклонилась, чтобы поднять книгу. Её взгляд скользнул по раскрытой странице. Стихи. Не просто стихи – строфы о несчастной любви, полные цветистых метафор и тоски. — "Луноликая возлюбленная, твои косы – сети, поймавшие сердце мое..." – Мельком прочитала она вслух, поднимая книгу. Её брови удивленно поползли вверх. – Бали-бей, я поражена.       Он выпрямился, но не мог поднять на неё глаз. Его могучие руки беспомощно сжались, шея и уши пылали багрянцем. — Я... я просто думал, Эмель... ей могут понравиться истории... — Пробормотал он, явно придумывая оправдание на ходу. Михримах не выдержала и тихо рассмеялась, протягивая ему книгу. — Бали-бей, твоей дочери три года. Она пока больше оценит сказку про хитрую лису, чем страдания двух влюбленных. – Она посмотрела на него с теплой, немного лукавой усмешкой. – Признавайся. Это для себя?       Он взял книгу, словно пойманный на краже сладостей ребенок, и прижал её к груди, словно щит. — Госпожа... – Он тяжело сглотнул. – Мне просто всегда внушали, что такие книги... для женщин. Для гарема. Что мужчине, воину... негоже тратить время на выдуманные страсти. – Его голос звучал глухо, с непривычной горечью. – Что это... слабость. Я всегда... стыдился этого интереса, прятал книги. Читал тайком в походах, когда никто не видел. – Он посмотрел на драгоценный переплет в своих грубых руках. – Глупо, да? Михримах покачала головой, её смех сменился мягким пониманием. — Глупость – это отрицать часть своей души, Бали-бей. Любовь, тоска, красота слова – это вовсе не слабость. Это то, что делает нас людьми, а не просто солдатами. – Она сделала паузу. – Отец... он тоже любил поэзию. Особенно Хайяма. Знаешь? Он удивленно поднял на неё глаза. — Повелитель? Нет... не знал. — Видишь? Самый могущественный султан мира находил время для рифмы и мудрости в ней. – Она обвела рукой ряды книг. – Если хочешь читать романы то читай. А если стыдно брать "Лейли" – возьми что-нибудь эпичное. "Шахнаме" Фирдоуси. Или "Хамсе" Низами. Там и подвиги, и любовь, и мудрость – все вместе. Менее... очевидно сентиментально для посторонних глаз. – Она лукаво подмигнула ему.       Бали-бей смотрел на неё, и краска смущения на его лице постепенно сменилась выражением глубокой, почти детской благодарности. Кто-то понял его. И не осудил. — Спасибо, Михримах. — Прошептал он. – За совет... и за понимание.       Она кивнула, повернулась, чтобы искать свою книгу. Нашла нужную по астрономии и взяла её. Собиралась уже уходить, когда его голос остановил её у двери. Он звучал нерешительно, но твердо. — Михримах?       Она обернулась. Он стоял посреди библиотеки, все еще сжимая злополучный роман, но теперь его поза была прямой, а взгляд – открытым. — Я... хотел бы отблагодарить тебя. За вчерашнюю прогулку. За смех, за сегодня. Да и я скоро уеду. – Он сделал паузу. – Давай поужинаем вместе? Я попрошу приготовить особенные блюда.       Предложение повисло в тихом воздухе библиотеки. Неожиданное, смелое. Михримах почувствовала легкое волнение. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни смущения, ни высокомерия. Только легкая искорка интереса и... вызов. — Ужин? – Она слегка наклонила голову. – Согласна. Но с одним условием. Он насторожился. — Каким? — Он будет в моих покоях. Только мы. – Она увидела мгновенную растерянность на его лице – пригласить султаншу к себе он мог, но войти в её личные покои без особой на то причины? Это было на грани допустимого. – Не бойся, Бали-бей. – Добавила она, и в её голосе зазвучала та самая теплая усмешка. – Я прикажу никому не приходить и закрою покои, если тебе так спокойнее. Или ты боишься, что твоя репутация сурового воеводы пострадает от ужина с... одинокой султаншей?       Он выпрямился, и его смущение сменилось почти дерзкой искрой в глазах – вызов принят. — Репутация воеводы, госпожа, не пострадает от чести разделить трапезу с дочерью Сулеймана Великолепного. – Он склонил голову, но в его поклоне была уже не только почтительность, а и азарт. – Буду ждать нашей встречи. — Я тоже. – Кивнула Михримах, и её губы тронула настоящая, легкая улыбка. – До вечера, Бали-бей. И... возьми "Шахнаме". Начни с рассказа о Рустаме. Уверена, тебе понравится. – Она развернулась и вышла из библиотеки, оставив его одного среди книг, солнечных лучей и мыслями о предстоящем необычном ужине в личных покоях султанши, без свиты, с возможностью просто поговорить. И, возможно, наконец, перестать быть "одинокими воронами", хоть ненадолго. ***       Вечерние тени уже плотно окутали Стамбул, когда в покоях Михримах царила непривычная, почти домашняя атмосфера. На низком столе догорали свечи, освещая остатки простой, но изысканной еды: пилав с фисташками, нежные долма, запеченная рыба с лимоном – блюда, напоминающие Бали-бею о его далекой родине.       Они сидели на софах друг напротив друга, разделенные лишь узким столом. Разговор лился легко, как вчера в саду. Говорили о нелепых придворных происшествиях времен Сулеймана, о странностях местных правителей в провинциях Бали-бея, о том, как Хюммашах пыталась укротить норовистого пони. Михримах смеялась тихим, грудным смехом, её глаза сияли в полумраке. Она чувствовала себя расслабленной, почти счастливой в этой неожиданной близости. Бали-бей казался другим, его сдержанность растаяла, осталась лишь внимательная мудрость и редкие вспышки сухого юмора.       Она потянулась через стол, чтобы поправить оплывшую свечу, чей воск грозил залить изящный подсвечник. В тот же миг он протянул руку, чтобы убрать пустую пиалу, стоявшую у её локтя. Их пальцы коснулись. Легко, мимолетно. Тепло его шершавой, привыкшей к рукояти меча кожи встретило прохладу её утонченных пальцев. Касание длилось мгновение, меньше взмаха ресниц. Но ток, пробежавший по её руке, заставил Михримах резко отдернуть пальцы, словно обожглась. Смех замер у неё на губах. Воздух в комнате внезапно сгустился, наполнившись невысказанным. Она подняла глаза и увидела, как его взгляд, только что теплый и спокойный, стал иным. Глубоким, темным, полным давно похороненной боли и чего-то еще. Он не отводил глаз от их почти соприкоснувшихся рук, потом медленно поднял их к её лицу. — Твои письма. — Прошептал он хрипло. Голос звучал чужим, содранным. — Я помню каждое слово. Каждую строчку. Ты писала… как горишь.       Михримах почувствовала, как ледяная волна обрушилась на неё с головой. Стыд. Старый, юношеский, жгучий стыд. Она готова была провалиться сквозь землю. Он смеется? Сейчас начнет насмехаться над глупой девочкой, осмелившейся любить его? Она сжалась внутри, ожидая удара. — Я ведь… тоже любил тебя, Михримах. — Слова сорвались с его губ тихо, но с такой сокрушительной силой, что у неё перехватило дыхание. — Любил так, что каждую ночь мысленно рвал те письма, чтобы не сойти с ума от желания ответить. От желания… прийти.       Она застыла, не веря ушам. Недоумение, как туман, окутало сознание. "Любил"? Он? Но… почему тогда? Почему ледяные отказы? Почему двадцать лет молчания? — Что?.. — Выдохнула она, не в силах произнести больше. — Почему? Как? Бали-бей закрыл глаза на мгновение, словно превозмогая боль. Когда он открыл их снова, в них читалась вся тяжесть прожитых лет и тайны. — Твоя матушка… Покойная Хюррем Султан. — Его голос дрогнул на имени. — Она позвала меня на разговор. Глаза её горели… не гневом, холодом. Ледяным, смертельным холодом. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Она сказала… «Дочь Сулеймана предназначена для трона, а не для постели какого-то бея. Если осмелишься ответить ей взаимностью, приблизиться к ней, задеть хотя бы кончик её покрывала… твоя голова скатится к ногам Повелителя ещё до рассвета. А твой род будет стерт с лица земли».       Гнев. Острый, белый, как лезвие, гнев вонзился в сердце Михримах. Не только на него, сломавшегося под угрозой, но и на… мать. Любимую, обожаемую мать, которая украла у неё не только любовь, но и веру в себя, обрекла на брак с Рустемом, на годы страданий. — Мама… — Прошептала она, и в этом слове была горечь разбитых иллюзий. — Она… отняла…       Она не закончила. Взгляд их встретился – её, полный боли, ярости и невероятной утраты, его – полный той же давней боли, вины и… чего-то дикого, неконтролируемого, что прорвало плотину лет, запретов и страха. Он не думал. Она не думала. Это было сильнее их. Он резко обогнул стол. Она вскинула голову. И в следующий миг его губы были на её губах.       Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, горькое от двадцати лет запрета и невысказанного. Его руки вцепились в её плечи, её пальцы впились в ткань его кафтана. В этом поцелуе было все: и юнешеская страсть, и горечь утраченных лет, и ярость на Хюррем, и невыносимая боль от того, что их судьбы были сломаны чужим приказом. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до смешанного дыхания, до бешеного стука двух сердец, наверстывающих упущенное.       А потом… пришло осознание. Михримах отпрянула, как от удара кинжалом. Её губы горели, тело дрожало, а в груди бушевал ураган стыда, страха и непрошенного, жгучего отклика. Она вскочила, едва не опрокинув стол, и отшатнулась к высокому стрельчатому окну, затянутому тонкой тканью. Повернулась к нему спиной, крепко сжимая подоконник белыми от напряжения пальцами. Глаза её предательски наполнились слезами – слезами ярости, горя и абсолютной растерянности. — Уйди. — Выдохнула она, голос хриплый, срывающийся. — Пожалуйста… Уйди. Сейчас же.       За её спиной воцарилась мертвая тишина. Она слышала только его тяжелое, прерывистое дыхание и бешеный стук своего сердца. Потом – шорох ткани, шаги. Он не сказал ни слова. Не попрощался. Не поклонился. Дверь открылась и тихо закрылась.       Михримах стояла у окна, глядя сквозь ткань на тусклые огни ночного Стамбула. Слезы катились по щекам беззвучно, оставляя соленые дорожки на коже. Губы все ещё пылали от его прикосновения. В ушах звенели его слова. И этот поцелуй… дикий, неистовый, вырвавшийся из глубин двадцатилетнего плена. Она чувствовала себя как разбитая ваза, склеенная временем, но от одного неосторожного прикосновения рассыпавшаяся вновь. На что-то старое, горькое и бесконечно хрупкое. И теперь она осталась одна в тишине своих покоев, с плачущим сыном во сне на подушках и с невыносимой тяжестью только что обретенной и тут же потерянной правды в сердце. ***       Утро выдалось серым и беспокойным. Солнце пряталось за низкими тучами, отражая состояние души Михримах. Она сидела в своем малом диванхане, пытаясь вышивать сложный узор на подушке для Османа. Но шелковые нитки путались, игла колола пальцы, а узор выходил кривым и некрасивым. Как и её мысли. Как и её жизнь за последние сутки. Каждый стежок напоминал о вчерашнем вечере: о его словах, о поцелуе, который был одновременно взрывом страсти и горечи, о том, как она прогнала его. Стыд и невыносимая тоска грызли ее изнутри. — Госпожа? – Служанка осторожно вошла, держа в руках небольшой, плотно свернутый свиток пергамента. — Молкочоглу Бали-бей… велел передать вам это. Перед отъездом.       Слово «отъездом» ударило Михримах в грудь, как тупой нож. Она машинально взяла свиток, пальцы дрожали. Служанка почтительно удалилась.       Михримах развернула пергамент. Почерк был знакомым – сильным, угловатым, но сейчас линии были неровными, будто писались в спешке или сильном волнении. «Михримах, Вчера… я сорвался. Словом и делом. Прости меня. Уйти, оставив тебя с этой болью, было подло. Но остаться – было бы еще подлее после того, что я натворил. Когда я уехал тогда, двадцать лет назад, я не просто исполнял приказ. Я умирал. Каждая миля, отделявшая меня от столицы, была ножом. Я пытался забыть тебя в седле, в бою, в вине. Ничто не помогало. Твой образ, твои письма – они горели во мне, как незатухающий уголь. Потом была другая женщина. Попытка заглушить боль чужим теплом. Родилась Эмель – свет, но и вечное напоминание о том, что настоящая любовь была отнята. Я думал, пепел давно остыл. Я ошибался. Увидев тебя в коридоре после похорон… это было как удар молнии в грудь. Старая рана вскрылась. Каждый твой взгляд, твой смех в саду, твоя забота об Эмель – все это раздувало огонь, который я тщетно пытался потушить годами. В библиотеке, за ужином… я терял контроль. Вчера вечером я его потерял окончательно. Не оправдываюсь. Вина моя. Я уезжаю не потому, что не люблю. А потому, что люблю слишком сильно, чтобы быть причиной твоего нового горя или позора. Ты – дочь Сулеймана. Мать наследников. Мир, в котором мы могли бы быть вместе… он разрушен двадцать лет назад по приказу твоей матери. Возродить его невозможно. Прости меня за вчера. Прости за все. Бали-бей»       Свиток выпал из её ослабевших рук на ковер. Мир вокруг поплыл. Он уехал. Уехал. Признался в любви… и сбежал. Опять. Страдания, тоска, попытки забыть… Все это время он любил её? И теперь, когда правда открылась, он просто… уезжает? Ярость, отчаяние и безумная надежда смешались в ней в один клубок.       Она не помнила, как вскочила. Не помнила, как крикнула служанке, не помнила, как выбежала в коридор. В её голове стучал только один безумный ритм. — Повозку! Немедленно к порту! Самую быструю! – Её голос, хриплый от слез, звучал так властно, что слуги бросились исполнять приказ, не задавая вопросов.       Дорога до Золотого Рога была кошмаром. Каждая неровность мостовой отдавалась болью в её сжатом сердце. Она выглядывала из окна повозки, цепляясь взглядом за каждую фигуру в воинском облачении, за каждую группу всадников. Ничего. Только толчея рынков, крики торговцев, чужие лица.       Порт встретил её хаосом и соленым ветром. Крики матросов, скрип канатов, запах дегтя и рыбы. Михримах, не обращая внимания на изумленные взгляды и попытки стражников приблизиться к "знатной даме без сопровождения", бросилась на причал. Глаза её лихорадочно метались по лицам в толпе, по бортам кораблей.       И тогда она увидела его корабль. Небольшое, быстрое судно под знаком его санджака. Оно уже отчалило. Паруса, ловя ветер, надулись. Корабль уверенно скользил по воде, удаляясь от причала, направляясь к выходу из бухты в открытое море. Он был уже далеко. Слишком далеко, чтобы крик мог долететь. — Нет… — Прошептала Михримах, и её голос сорвался. – Бали-бей...       Но её слова утонули в шуме порта. Корабль становился все меньше, превращаясь в темную точку на фоне серой воды и неба. Он уплывал. Увозя её прошлое, её боль, её несостоявшееся будущее. Увозя его. Слезы, сдержать которые было невозможно, хлынули потоком по её щекам. Она стояла на краю причала, бессильно сжав кулаки, ощущая, как земля уходит из-под ног. Она опоздала. Навсегда потеряла любовь своей жизни. Второй раз. — Михримах? – Голос. Низкий, хрипловатый, знакомый до боли. Прямо за её спиной.       Она замерла, не веря своим ушам. Или это наваждение? Или её разум, сломленный горем, сыграл с ней злую шутку? Она медленно, боясь развеять мираж, обернулась.       Он стоял там. Молкочоглу Бали-бей. В дорожном плаще, с сумкой через плечо. Рядом, крепко держась за его руку, стояла Эмель, сонно утирая кулачком глаз. Его лицо было бледным, глаза – огромными, полными немого вопроса и… надежды. — Ты… — Михримах не могла вымолвить больше, её взгляд метнулся от него к удаляющемуся кораблю и обратно. — Ты не уехал? — Я не смог. — Просто сказал он. Его голос дрожал. Он отпустил руку Эмель, сделал шаг вперед. — Дошли до трапа… и я понял. Я не могу. Не могу оставить тебя. Даже если это безумие. Даже если весь мир против. Я не уеду, Михримах. Не уеду от тебя. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы оставить снова.       Он был в двух шагах от неё. В его глазах не было ни сомнения, ни страха. Только любовь. Та самая, старая, пережившая много лет разлуки и запретов. Та самая, о которой он писал в письме.       Михримах не помнила, как преодолела эти последние шаги. Она бросилась к нему. Не как султанша к воину. Как женщина к мужчине, которого любила всю свою жизнь. — Я тоже люблю тебя. – Прошептала она, задыхаясь, её слезы смешивались с соленым ветром. — Всегда любила. Только тебя.       Он обнял её. Крепко, как будто боялся, что её унесет ветром. И тогда их губы встретились. Не как вчера – яростно, в отчаянии и порыве. Сегодня этот поцелуй был другим. Долгим. Страстным, но неистовым. Полным. Полным любви, признания, двадцати лет ожидания и обретенной надежды. Это был поцелуй воссоединения, прощения, начала. Они забыли о порте, о толпе, о маленькой Эмель, с любопытством наблюдающей за ними. Существовал только этот миг, этот поцелуй, этот человек – её судьба, наконец-то вернувшаяся к ней.       Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, Михримах, не отпуская его, посмотрела в глаза. Бали-бей прижал её голову к своему плечу, его губы коснулись её волос. — Я остаюсь, Михримах. Навсегда. Что бы ни было.       Они стояли на ветру, у причала, рядом с его скромным багажом и маленькой дочерью, держась друг за друга, как за якорь в бушующем море жизни. Корабль исчез из виду. Но их корабль – их общее будущее – только что отправился в плавание. И на этот раз – вместе.