Второй месяц весны

Теплые лучи послеобеденного солнца просачивались сквозь молодую листву и стекали по стволам деревьев, как растопленный мед. Блики света рассыпались по дорожкам золотыми монетками, дрожа и переливаясь на мерцающих гранях гранитной крошки. Природа праздновала свое пробуждение и щедро одаривала людей самыми сокровенными богатствами: аквамариновой чистотой бескрайнего неба, перламутром бархатных лепестков сакуры и звенящими изумрудными иголочками молодой травы. Несмотря на прекрасный денек, в парке Микамине было почти пусто. Прохожие неспешно прогуливались по тропинкам, тихий смех и веселые голоса искрились на солнце и плясали в потоках теплого дневного ветерка. Подставив лицо лучам, ты на мгновение закрыла глаза. В отличие от палящего летнего зноя, весеннее солнце лишь слегка касалось твоих щек и носа шелковыми пальцами, ласково приветствуя тебя после долгой зимней разлуки. Кот, свернувшийся на твоих коленях, всецело разделял это настроение. Потянувшись, он извернулся, подставив под твою руку пушистый живот. Невольно улыбнувшись искусству неги, которое давалась ему так легко, ты запустила пальцы в теплую шерсть, следя за тем, как они скользят сквозь бархатистый серо-голубой мех. Кот ответил на ласку довольным урчащим кряхтением. Мурчать он не умел, и это всегда тебя забавляло. — Бабушка, котик! Маленькая девочка в легком розовом платьишке с рукавами-фонариками отпустила руку седой сгорбленной старушки и сделала несколько быстрых шагов к скамейке. Остановившись в шаге от тебя, она уставилась на кота, развалившегося у тебя на коленях. Бабушка, подслеповато прищурившись, тоже подошла к тебе. — Вот чудеса! — с улыбкой воскликнула она. Старый скрипучий голос был теплым и мягким, как печеное яблоко. — Не убежит, котик-то? — Нет, он у меня ручной. Кот медленно сощурился на твой комментарий. Разнеженная мордочка выражала высокомерно-аристократичное недовольство. Зевнув, он повернулся к девочке. Та застыла, как восковая куколка. Черно-карие глаза не мигая изучали зверька с отстраненностью, не свойственной детскому любопытству. Ты наблюдала за ней, озадаченная. Солнечная идиллия, царившая в твоем сознании, вдруг дала звонкую трещину. Не отрывая взгляда, девочка потянулась к коту маленькой, пухлой ручкой. Острые коготки зверька тут же впились в твои колени. Почувствовав его настроение, ведомая необъяснимой тревогой, вспыхнувшей в твоей груди, ты выставила вперед руку, вежливым жестом останавливая девочку. — Осторожно, он не очень любит гладиться. Может тебя поцарапать. Девочка метнула на тебя острый взгляд. Холодные, пристальные глаза блеснули, как спинки двух маленьких черных жуков, отчего тебе стало совсем не по себе. Бабушка улыбнулась и мягко опустила ей на плечо узловатую, обтянутую пергаментной кожей ладонь. — Простите, она просто очень любит котиков. Да, Аканэ-чан? — голос старушки стал еще мягче и будто засахарился. — Не все животные доверчивы, дорогая. На свете есть злые люди, которые обижают других — тех, кто слабее. Тех, кого не могут понять. Некоторым не посчастливилось повстречать таких людей и теперь они осторожны. Ты не нашлась, что ответить. Рука невольно легла на голову кота, который, казалось, внимательно слушал ваш разговор. Большой палец скользнул по короткой шерсти его макушки, и уперся в основание горячего уха. Женщина снова обратилась к тебе. — Ему очень повезло с вами. Видно, что он многое пережил, — мягко сказала она, кивнув на шрамы, пересекающие серьезную морду кота. — Если такой кот открывает свое сердце человеку — значит, он выбрал вас неспроста. Когда душа — неважно, человечья, или нет, следует за вами сквозь бурю жизни — это не случайность. Боги связали ваши нити судьбы. Сощуренные, слезящиеся от старости глаз, задержались на коте. Он встретил ее взгляд со спокойствием, слишком человечным для животного, терпеливо и заинтересованно ожидая продолжения. Морщинистое лицо бабушки застыло, будто высеченное из древнего камня. Выражение беззаботной добродушности испарилось и выцветшие глаза сделались задумчивыми и бездонными, как застывшее озеро. — У вас разноглазый кот, — пробормотала она. — Быть может, вас полюбил бакэнэко? [1] Если так, если вас оберегает дух — ёкай — то любая беда обойдет стороной. Но помните — любовь ёкая неистова. Она не угасает со временем и не прощает предательства. Даже в смерти. Внезапная серьезность хрупкого голоса заставила тебя замереть. Затем, так же внезапно, она рассеялась. Морщинки вокруг старушечьих глаз снова ожили и бледные губы изогнулись в безобидной улыбке. Загадочная ледяная задумчивость исчезла без следа, и перед тобой снова стояла обыкновенная сердечная старушка. — Луна и солнце. Вода и огонь. Тень и свет. Итай доушин… [2] Могут ли человек и ёкай делить одно сердце на двоих? Мне этого знать не дано. Но мне по душе красивые истории. Женщина взяла маленькую ручку девочки в свою, и мягко потянула. — Что-то я вас заболтала совсем. Идем, Аканэ-чан. Пройдя несколько шагов по дорожке, бабушка обернулась и с улыбкой наклонила голову в твою сторону. Вскоре две маленькие фигурки растаяли вдалеке. — Интересная старушка. Тихий и мелодичный голос заставил тебя оборвать взгляд от точки, где дорожка парка встречалась с линией горизонта. — Да, — отозвалась ты и с улыбкой потрепала макушку кота, отчего он забавно прижал уши. — Раскусила она тебя, м? — Многие люди могут чувствовать проклятую энергию, — задумчиво протянул кот, раздраженно подергивая кончиком хвоста. — Эта старушка видит и знает так много, однако в одном ошибается. — В чем? — Девчонка вовсе не любит котов. Ты снова посмотрела вдаль, туда, где исчезла странная черноглазая девочка, держащая за руку сгорбленную бабушку. Внезапный порыв ветра колыхнул растущие вдоль дорожки деревья. Налившиеся гроздями бархатных цветов ветви тяжело качнулись, и жемчужно-розовые лепестки взвились вверх, кружась в потоках теплого воздуха. Как стайка неугомонных бабочек, они мерцали в солнечных лучах, и, трепеща, опускались к земле, ложась на тропинку шелковым ковром. Ты вздохнула и оберегающе обняла кота, прижимая его покрепче. — Мне не понравилось, как она на тебя смотрела, — призналась ты. — Я ни за что не хотела, чтобы она тебя гладила. — Какая трогательная забота! Я могу за себя постоять, знаешь ли, — усмехнулся кот и, потянувшись, приобнял мягкой лапкой твою руку, слегка выпуская когти. — Но ты права. У нее довольно необычная душа. — Какая? Кот ответил не сразу. Как облечь в слова что-то настолько замысловатое, причудливое и хитросплетенное, как человеческая душа? Это кажется бессмысленным, как объяснять цвета слепому. Но ему нравилось искать для душ метафоры, подбирать образы, наделяющие их физическим воплощением похожим на то, что видел лишь он. Больше всего ему нравились твои удивленные глаза, когда он рисовал тебе эти невероятные картины. — Она шершавая и безжизненная, — тихий голос кота сделался возбужденным и торопливым, как это всегда было, когда он говорил о вещах, увлекавших его. — Представь себе заброшенный улей — хрупкий склеп, полный мертвых ос, а в центре у него зияет дыра, как будто кто-то проломил его палкой. Только вот она проделана изнутри, будто что-то прогрызло себе путь наружу. По краям этой дыры растрепанные рваные лохмотья высохших сот. Они шевелятся, будто втягивающая воздух чудовищная пасть. А внутри... — его хвост снова нервно щелкнул, — Внутри, в бездонном чреве, не видно ничего, лишь клубится удушливый мрак. Кот чуть помолчал, и задумчиво добавил, словно сам себе: — Интересно, что у нее там, в этой черноте? Несмотря на весеннее тепло, по твоей спине пробежали ледяные мурашки. Тебе вдруг захотелось вымыть руки до скрипа, будто ты и вправду погрузила их в гнилой улей, будто крошащиеся обрывки мертвых сот цеплялись за твои пальцы, как истлевший пергамент. — Не знаю, и знать не хочу, — ты резко покачала головой, словно стараясь вытряхнуть память о девочке с жучиными глазами и отвратительный образ ее души из своего сознания. Выдохнув, ты тихо спросила, — Думаешь, она обижает животных? — Я не думаю, я знаю. — Почему? — Потому что она — человек. Ты понимала его лучше, чем хотелось бы — понимала по горькому привкусу во рту, появлявшемуся каждый раз, когда ты вспоминала собственные шрамы. Сотни маленьких колото-резаных ран, которыми была испещрена твоя душа. Но признать, что он прав — значило согласиться, что мир именно такой: грязный, жестокий, безнадежный. А ты... Ты все еще была недостаточно сильна, чтобы жить в таком мире без иллюзий. — Не все люди — живодеры, — мрачно буркнула ты. — Не все. Но все люди — люди. Ты хотела возразить, но кот спрыгнул с твоих рук и выгнул спину, широко расставив лапы. Кончики длинных белых усов мило дрогнули и он зажмурился от удовольствия. Обернувшись на тебя, он состроил недовольную морду. — Пойдем куда-нибудь вглубь парка, подальше от любопытных глаз, — пробормотал он ворчливо. Я не люблю долго быть котом, у меня начинает все чесаться. Он ловко и неслышно спрыгнул на усыпанную лепестками парковую дорожку и грациозно зашагал вперед, высоко подняв дымчатый хвост. Улыбаясь, ты пошла следом. — Махито, из тебя получается очень хороший кот, — поддразнила ты, поравнявшись с ним. — Может ты и правда бакэнэко? — Будешь много болтать, я трансформирую тебя в червяка. Неспеша вы шли по тропинке — человек и проклятый дух, обернувшийся котом. Ветки сакуры нависали над вами, словно перистые облака из сливок и розового персика. Среди множества распустившихся цветов вспыхивали редкие рубины закрытых бутонов, готовых лопнуть от первого теплого дуновения ветерка. Все вокруг дышало легким пудрово-фруктовым ароматом цветения. Даже тишина между вашими шагами была наполнена этим розовым шепотом. Прохладный запах цветов обволакивал тебя, и ты вдохнула весну полной грудью. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кружево ветвей, рисовал причудливые движущиеся золотые узоры на твоих плечах и пушистой спинке кота. Через шаг он щекотно касался хвостом твоей ноги, оставляя на коже маленькие следы тепла. Прохожие, тихо удивляющиеся такой странной паре прогуливающихся, стали встречаться все реже по мере того, как вы удалялись из центральной части парка. Следуя ему одному известному инстинкту, Махито сошел с тропы и повел тебя по мягкой траве сквозь изогнутые стволы деревьев. Через пару минут он остановился. — Все. Тут никого. Ты опустилась на землю, прислонившись спиной к витому стволу старой сакуры. Твои глаза были прикованы к Махито. Возможно, для некоторых его трансформации выглядели гротескно и отвратительно, но тебя восхищала изменчивость его тела. Наблюдать за тем, как он играючи повелевает формой и сутью было завораживающе, и ты никогда не переставала удивляться этому волшебству. Кот выгнул спину дугой и оттолкнулся от земли, вставая на задние лапы. Он выпустил когти, которые остро блеснули и тут же втянулись в розовые подушечки, удлинившиеся в изящные, тонкие пальцы. Лапы изогнулись и растянулись, с тихим хрустом сухожилий превращаясь в руки. Дымчатая шерсть вздыбилась, замерла, и растворилась в бледной коже, вокруг которой заклубилась тень. Вьющаяся и струящаяся, она обернулась вокруг него: черная шаль легко упала на плечи, а длинные стройные ноги обхватили шуршащие атласные брючины. Узорчатая мордочка вытянулась и сплющилась, превращаясь в лицо, обрамленное длинными серо-голубыми прядями. Блеснув на солнце, они скользнули вниз и рассыпались по плечам и спине. Шрамы, пересекавшие щеки и лоб, растянулись, углубились и порозовели. Изогнутый хвост свернулся в кольцо и втянулся, будто его поддели невидимой петелькой. Последними изменились глаза: один серый, как грозовое море, а второй голубой, как небо — они увеличились и зрачок-щелочка округлился, став обыкновенным человеческим. Почти человеческим. С твоих губ слетел протяжный выдох. Ты и не заметила, что задержала дыхание, завороженная непостижимой трансформацией. Поморщившись, Махито нервным, быстрым движением поскреб кожу головы, взъерошив волосы. — Все чешется! — капризно воскликнул он и плюхнулся на траву рядом с тобой. Не спрашивая разрешения, Махито лег и бесцеремонно положил голову к тебе на колени. Он надулся, словно избалованный ребенок, которому не купили мороженое, что было чрезвычайно мило. — Чеши теперь, — потребовал он, и закрыл глаза. Ты усмехнулась и запустила юркие пальчики в шелковистые волосы, рассыпавшиеся по коленям. Ноготки легко пробежались по коже, с шуршанием чертя тонкие проборы. Вес теплой головы приятно давил на колени. Махито издал довольный урчащий звук, который получился у него лучше, чем все попытки мурчать в кошачьем обличье. Блестящие пряди приятно скользили меж твоих пальцев, стекая с ладоней как проворные прохладные ручейки. Кора ствола за твоей спиной, шершавая и потрескавшаяся, слегка царапала кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Над головой шелестели деревья, и сквозь дрожащий шепот листьев струились золотистые солнечные лучи, разбегающиеся по траве мерцающими бликами. Ветер играл с лепестками, подбрасывая их в воздух, и они нехотя падали обратно, лениво цепляясь за острые кончики травинок. — Махито? — М? — мурлыкнул он и он приоткрыл один глаз. — Почему ты никогда не рассказываешь мне, какая у меня душа? Махито едва слышно вздохнул. Твоя душа… Он видел ее так же ясно, как твои глаза, в темном янтаре которых навсегда застыла осторожная надежда. Так же четко, как робко вздернутые брови, проявлявшие очаровательную морщинку повыше переносицы. Как изящно изогнутые губы, научившие его читать все невысказанные слова по тонкому излому мягкого контура. Ох, ему было что поведать о твоей душе. Он мог бы рассказать, что она похожа на старую чашку. На белом боку потускнел некогда веселый узор из полевых цветов. Покинутая, она все еще сохраняла тепло давно выпитого чая из трав последнего уходящего лета. По фарфоровым бокам разбегались неровные трещины. Ее били много, много раз. Тут и там виднелись незаживающие сколы, обнажающие пористые срезы, края которых притупились со временем. Где-то отсутствовал маленький кусочек — осколок, утерянный навсегда. Но каждая трещинка сияла золотым соком лакового дерева, который струился по изломанным линиям словно жидкое солнце. Он мог часами водить пальцем по этим прекрасным шрамам. Они были красивы, как и все, что не должно было выжить — но почему-то живет. Он мог бы попытаться передать ее невероятные переливы — из голубого в фиолетовый, в красный, в желтый, в зеленый и снова в голубой, будто кто-то плеснул масло в лужу, оставшуюся на мокром асфальте после дождя. Цвета перетекали один в другой, впиваясь друг в друга острыми краями разводов, изменяясь под влиянием твоего настроения. Ты лазурно удивлялась, персиково смеялась, задумывалась изумрудно, почти нефритово. Но любимый цвет у Махито был самый редкий — грязно-гранатовый. Темные, почти черные пузыри надувались и лопались, как воспаленные бубоны, расплескивая кроваво-красные брызги по всем остальным цветам. Когда он касался этих пятен, то слышал, как ты плачешь. Это были старые слезы, они давно высохли и были позабыты, но чарующий плач по-прежнему раздавался в твоей душе заблудшим эхом, которое не уже помнит своих предтечей, и только бродит словно призрак и болит как нарыв. Он мог бы описать тебе ее самую сокровенную часть — тяжелый бутон на хрупком бархатном стебельке. Как он качался на ветру, безуспешно пытаясь поймать блеск луча солнца или каплю дождя. Когда Махито впервые коснулся твоей души, он был уверен, что тонкий стебель переломится от малейшего нажима. Но твоя душа почему-то потянулась к нему, а не отпрянула. Он почувствовал укол, и еще один, и еще. То, что он принял за любопытный сорняк, оказалось цветком с шипами, которые жадно вонзились в его пустоту. Очарованный, собирал их, словно драгоценные камни, и вправлял в свою плоть, чувствуя, как ядовитые отростки пускают корни в горящих венах, делая кровь густой и тягучей, как мед с мышьяком. Твоя нежность была отравой, которую он теперь не мог выдрать из себя, не разорвав тело пополам. Каждое твое прикосновение оставляло ожоги в форме поцелуев; он разглядывал их с восхищением и носил их с гордостью. Любовь в твоей душе перекрыла ему горло, как черная толща воды. Он молотил руками, захлебывался соленой тяжестью. Хуже всего? Ему нравилось в ней тонуть. Он бы рассказал о твоей душе. Но разве ты могла понять? Ты ведь была всего лишь человеком. — Смотри, — Махито, прищурившись, поднял руку и указал на небо, — видишь вон то облако? — Какое? — ты встрепенулась и завертела головой. — Которое похоже на кляксу? — Нет-нет, левее. Которое похоже на прыгающую ламу. Ну вот же, — нетерпеливо цыкнул он, слегка подтолкнув тебя локтем, — Вот ухо… второго уха не видно, а там мордочка, она тянется вверх. Видишь? Наклонив голову вбок, ты сосредоточенно пыталась разглядеть подпрыгивающую ламу в пушистом зефире бесформенных облаков. — Ну… — неуверенно протянула ты. — Что-то есть… — Вот такая у тебя душа. Похожа на это облако. — Махито!.. Ты обиженно шлепнула его ладонью по руке, и недовольно сдвинула брови. В ответ Махито рассмеялся, звучно и легко, будто зазвенел стеклянный колокольчик. Все еще усмехаясь, ведомый порывом, он резко приподнялся на локте и прикоснулся своими губами к твоим. Ты замерла от неожиданности. Время споткнулось и цветочный весенний воздух загустел как сироп. Лепестки сакуры, танцующие словно розовые снежинки, казалось на мгновение забыли о земном притяжении и тихо закружились на месте, не решаясь упасть. В груди разлилось бархатное тепло, и с каждым ударом сердца оно растекалось по венам, заставляя тело обмякнуть, и ты, наконец, сдалась. Закрыв глаза, ты утонула в этом поцелуе, словно во сне. Спустя маленькую вечность, ваши губы разомкнулись, но он не отстранился. Теплое дыхание обжигало твою кожу и насмешливое лицо Махито было так близко, что кончик его носа почти касался твоего. Приподняв бровь, он изучал твою изумленную мордашку, по которой, выдавая тебя с головой, разливался персиковый румянец. — Так легко ты от моих вопросов не отделаешься, знаешь ли, — смущенно буркнула ты. — Конечно не отделаюсь, — усмехнулся он, и улегся обратно к тебе на колени. — Помнишь, что сказала бабуля? Тебя оберегает ёкай. До самой смерти! — игривый голос стал низким и преувеличенно серьезным. — Имей в виду, я злопамятный бакэнэко, вздумаешь сбежать от меня, я найду тебя и буду пытать аж на том свете. Сказав это, Махито состроил устрашающее лицо. Брови грозно сдвинулись, нос сморщился, а губы поджались в притворной суровости. Когда ты не выдержала и расхохоталась, запрокидывая голову назад, он не смог и дальше сохранять комичный образ. Лицо расплылось в лукавой ухмылке, и вскоре его смех — по-мальчишески звонкий — звучал в унисон с твоим, разливаясь беззаботностью по теплому медовому воздуху. Шел второй месяц весны, а впереди было целое лето. ──────────────────────── [1] Бакэнэко — 化け猫, (bakeneko) кошка-оборотень, ёкай в обличии кошки, обладающий магическими способностями. [2] Итай доушин — 異体同心 (itai dōshin) — «два тела, один разум», гармония в разнообразии: даже если люди внешне отличаются, их сердца и цели могут быть едины.