Часть 1

В разведкорпусе редко звучало слово “любовь”. Леви вообще никогда не думал о таких вещах. Было как-то не до этого. Он всегда старался выжить, он боролся за свою жизнь, и побочные эффекты в виде любви ему были не нужны. В подземном городе не было ничего человечного, за исключением разве что Изабель, которая пыталась спасти птенца. Возможно, существование рядом этой светлой девочки и лучшего друга ещё как-то и поддерживало в Аккермане что-то живое. Но Изабель и Фарлан давно погибли. А вместе с ними погасло что-то внутри. В разведке ведь тоже мало человечного: каждый находился на пороге смерти и, ступая за стены, никогда не знал, вернется ли обратно. Новобранцы переживали перед вылазками, но больше все равно смотрели вперед, надеясь вдохнуть свободы. Более опытные солдаты постоянно оглядывались вокруг, стараясь запомнить места, которые больше могут не увидеть. Где тут вообще место для таких чувств? Сегодня ты любишь, а завтра оплакиваешь человека, которому клялся в вечной любви и верности? Или оплакивают тебя — но суть одна и та же. Кто-то пытался любить, но рано или поздно любовь теряла все свои черты. Жить с вечной оглядкой на прошлое. А Ханджи почему-то всегда смотрела вперед с горящими глазами. Как будто это не смертельно опасная экспедиция за стены, а праздник рождественский. — Бесит твоя жажда жить. — Раздражает твое угрюмое лицо. Она хочет и торопится жить, и Леви это прекрасно понимал, он не осознавал до конца её цели — ради чего? Ради эфемерной мечты освобождения человечества? Вряд ли они сделают это при их жизни, и ей ли это не знать. Было что-то другое. А что? Аккерман не хотел признавать, но Ханджи была интересной. Интересной для него. Она чем-то была похожа на Изабель. Наверное, своей добротой, искренностью, возможностью за пару секунд разогнаться от смеха до гнева и обратно. Возможно, за день она испытывала чувств больше, чем он за всю свою жизнь. Но они все равно сильно отличались. Ханджи была невероятно умна, когда Изабель не могла и пары простых чисел сложить. Ханджи редко замечала рядом даже своего помощника, который вечно спасал ей её жизнь, что, кстати, не входило в его обязанности, а Изабель была очень привязана к своей семье. Майор Зое никогда не говорила о семье и старалась этих тем избегать. Она вообще мало про себя говорила, всё про науку, всё про другое. Она была как открытая книга. Все так думали, все были уверены, что отлично знают Ханджи. Но только вот, если хорошо подумать и пораскинуть мозгами, нихуя никто и не знал. Леви правда было всё равно на эту женщину. Есть и есть. Хорошо, что не померла после вылазки. Когда появилось это чувство беспокойства и даже тревоги за неё, он так и не понял до конца. После смерти друзей в жизни Леви важным был только Эрвин, Аккерману казалось, что это его долг — защищать командора. Установка, которую нельзя нарушить. Но однажды рядом со Смитом появилось улыбающееся лицо Ханджи. И осталось там навсегда. Может быть, вся эта излишняя чувствительность возникла, когда погиб его собственный отряд? Он не убивался по ним, он привык к тому, что люди имеют это отвратительное свойство — умирать. Но было немного одиноко от непривычной тишины замка, в котором обосновалась разведка. Рядом крутился только Йегер, единственный и чудом спасшийся из его отряда пацан, и Ханджи. Но она, скорее всего, там была как раз из-за Эрена с его удивительными способностями, хотя и разговорить пыталась больше Леви. Или нет? Может быть, когда Аккерман услышал, что на её отряд напали два практически непобедимых гиганта. Леви должен был бледной тенью ходить за “новым другом” Ханджи, как она его окрестила, пастором Ником, но капитан действительно был обеспокоен состоянием сослуживицы — даже задержал посыльного, чтобы ненавязчиво уточнить. Или когда узнал, что Эрвин собирается назначить её следующим командором разведки? Но одно он знал точно — во время операции в поместье Рейсов он впервые не сдержался. Позволил себе слишком много чувств: зачем-то выкрикнуть её имя, зачем-то навязывать свою помощь, когда её помощник всегда рядом и готов подставить ей свое плечо, зачем-то вызываться перевязать её раны. И наговорить лишнего. Леви был уверен, что любовь или какое-то её подобие обойдет его стороной. Не обошло. Леви предполагал, что Ханджи даже не обратит внимания на эти слова, она ходит в очках, но даже в них не видит, какими глазами на неё смотрит Моблит. И здесь он тоже ошибся. — Надо поговорить об этом позже, не в этой суматохе, — она совершенно не смотрит на него, пока Леви перебинтовывает её руку, — но с другой стороны, а если это никогда не закончится? — Тоже верно. Ханджи тяжело вздыхает. То ли от боли, то ли от мыслей. — Прости, елея не припасла для тебя. Начну с главного: я не слежу за собой. — Потому что это уже не первый год делаю за тебя я. — Один-один. Ты знаешь, я очень переменчивая и вообще неспокойная. Леви на мгновение отрывается от своего занятия. — Я знаю тебя уже несколько лет, ты думаешь, я не заметил? Из нас двоих очки носишь тут только ты, четырехглазая. — О, да, кстати, я очень плохо вижу, — она слегка улыбается, услышав, как мужчина цокает языком, — ладно-ладно, убедил. Но я предупредила. — Я уверен в своих словах. Аккерман заканчивает бинтовать руку, надеясь, что на дорогу этого хватит. — Получится, конечно, неудобно, но, — дальше все происходит как-то очень быстро: она кладет здоровую руку ему на плечо, оставляет легкий поцелуй на губах и, не давая возможности что-то ответить, уходит. — А как же виновный в сокрытии сведений, командующий Шадис? — Да черт с ним, у нас нет на него времени. — Ты меня поражаешь, Ханджи, ты же по нему сохла! — А ну-ка цыц. — У тебя отвратительный не только кабинет, но и вкус в мужчинах, — ворчит Леви, заходя в чужую комнату. — Так, что-то новенькое, ты о чем? — Ханджи, задевшая за столом, отрывает взгляд от бумаг и удивленно смотрит на вошедшего капитана. Леви снимает пальто, аккуратно вешая на крючок около входа. — Шадис. — Нет, только не снова, — Ханджи театрально закатывает глаза, но улыбается, — ты наслушался сегодня Марлен и решил меня добить? Аккерман тем временем успевает разуться и подходит к столу, засыпанному всякими бумажками и тетрадками, начиная разгребать весь этот хлам. — Ты никогда о себе ничего не рассказывала, поэтому, как ты говоришь, все чисто из научного интереса, — парирует капитан. — Мне было... — Ханджи задумывается, высчитывая свой возраст, — для того, чтобы посчитать, сколько мне было, нужно знать, сколько мне сейчас, а я не помню, но это не так важно. Юность, гормоны, красивый и загадочный Шадис, — кратко описывает она, — но, можешь не сомневаться, мне хватило мозгов, чтобы молчать об этом. — Вот оно что. Леви постепенно заканчивает разбирать бардак на столе, раскладывая бумажки по разным стопкам. — А самое смешное в этой ситуации, знаешь, что? Аккерман недоуменно поднимает глаза на Ханджи, ожидая услышать что-то интересное. — Я выбрала тебя. — К чему это? — Ты сам сказал, что у меня отвратительный вкус в мужчинах. Майор негромко смеется. Она бы все отдала, чтобы снова ещё раз увидеть такое лицо Леви, полное непонимания и растерянности. В конце концов Аккерман едва заметно усмехается. Ханджи резко дергается и, насколько ей позволяет сидячее положение, обнимает капитана, буквально повиснув на его талии. — Леви, ты замечательный человек, спасибо тебе за тебя. Аккерман неловко двигается, пытаясь высвободиться, но она держится за него слишком крепко. — Что за внезапные приступы нежностей, Ханджи? — Подумала, что тебя это могло обидеть. Леви кажется, что она первый человек, который впервые за много лет подумал о его чувствах. На миг улыбка становится ещё шире, но он сразу возьмет себя в руки, потому что только улыбаться ему ещё тут не хватало. — Сомневаюсь, что ты чем-то можешь меня обидеть, — Аккерман говорит как можно более отстраненно, — пошли спать, уже завтра экспедиция, а ты все с бумажками сидишь. Потом разберешь. — А если потом не будет? Ханджи впервые сомневается в том, что вернется? Она отпускает Леви и смотрит прямо в глаза, как будто и не дыша — Будет.