Траншея 17

Февраль 1943-го. Третья ночь без связи. Угрюмый ветер силой хлестал снегом по лицу, будто сам фронт знал — назад дороги нет. Отряд «Север» плотно засел в вырытой наскоро щели, прямо под самым носом фрица. Семеро. Уже шестеро. Сидоров ушёл на разведку трое суток назад. Не вернулся. Дежурство держал Антонов — молчаливый,  сутулый снайпер, с вечно замерзшими пальцами. Остальные спали урывками, под утробный гул артиллерии где-то вдали леса. Пахло керосином, гарью и мокрыми портянками. — Кто жрёт пайки не по норме? — вдруг бросил Иванцов, один из зеленых, тихо, почти шепотом, будто самому себе. Никто не ответил. — Я считал. Пять штук. А осталось три. Пауза. Тишина. Даже хлипкий ветер замер в ожидании ответа. Кто-то кинул взгляд в сторону штабной сумки, где хранилось скудное количество пайка. А кто-то — на Климова. Тот не отрывался от потрёпанной, хлябной газеты, найденной в немецкой землянке. — Ты чё, брат, думаешь, я?.. — отчеканил Климов, не отрывая глаз. — Может, Сидоров прихватил? Перед вылазкой. — Он бы сказал. Он всегда говорил. Антонов не сказал ни слова. Лишь медленно поднялся, подошёл к краю окопа, и всмотрелся в серое, окутанное февральским морозом ничто впереди тыла. — Всё, ребята, — сказал он хрипло. — Крыса есть. Только теперь вопрос: одна ли она? Тугие от зябкого снега валенки издали характерный треск. Климов облокотил ноги на хрупкую, древесную стенку щели, словно этим самозазнайским жестом пытался доказать себе же свою невиновность.  — Крыса. — отрезал он. — Я таких пасюков, знаешь, сколько навидался? Как попадались в мышеловку — так летели с роты, как обойма в пулемете. — Климов сжал брови, морщил нос — так показывал свою обиду. Взгляд вновь упал на газету фрицев. Иванцов хмыкнул. Антонов молчал. Лишь гул злого ветра проходил через узкую щель. Какой-то вояк кашлянул. Рядом раздался мальчишеский голос, тонкий, как натянутая струна:  — Иванцов последний, кто вертелся около пайков. Может ты и есть гурман, ась? — вылетел нервный смешок, будто искра спичечного коробка.  Антонов едва заметно сдвинул серые брови, томный взгляд всё ещё упирался в молочную пустоту перед собой. Где-то вдалеке яро хлопнул миномёт — не по ним, но близко. Земля вздрогнула, ака мать около дитя. По зяблым стенкам щели посыпалась мокрая пыль. Иванцов резко поднялся. — Да ты сам-то слышишь, что несёшь, Юрка? — голос рвался, как затвор. — Я эти пайки руками не трогал. Раз такой остряк — покажи, где следы. Или может по запаху определишь, как собака? Юра, юнее всех в отряде, зажался, как щенок, но не отступил. Ему было семнадцать. Щеки с порами ещё младого пуха, но очи — старше, выше всех. Такими становятся после первого обстрела, когда хоронишь того, с кем делил последнюю махорку. — Я просто сказал. Нервные мы какие-то все стали… — сжал плечи, будто извиняясь.— Третью ночь без связи, как мыши в банке. Вот и думается разное…  — Мыши в банке не хватают ножом в спину, — глухо и резво отозвался Антонов. Он вернулся к ним, смахнув с полушубка ледяную крошку.  — И не едят пайки по ночам. Он оглядел каждого бойца. Взгляд цепкий, ни одного лишнего движения. Пауза затянулась, казалось, что весь лес следит за говором сирых солдат.  — Завтра с рассветом пойдём искать Сидорова, значит. Если он жив — он скажет, кто брал. Если мёртв — может, он и есть крыса. А может, и кто-то из нас довёл до этого недоразумения.  — А если не найдём? — снова Юрка, тихо. Антонов подошёл ближе, глянул на него надменно, сверху вниз. — Тогда либо выживаем вместе, либо подохнем, не зная, кому в спину смотреть нельзя.