Часть 1

— Ты мой брат, правда ведь? В этот момент Кайон ощущает себя почти что мёртвым. Симба, Нала и Кову, как казалось на вид, были святыми, бесконечной широты своей души. У них в глазах чётко и прямо было написано, что они прекрасно знали, на что подписывались тогда, когда только узнали о беременности золотистой львицы, и знали, что именно так всё и будет. Их траур и скорбь глубоко спрятаны внутри, скрытые за крепкими железными замками с ключиком, улетевшим, собственно говоря, в никуда, и скрытые в толстую оболочку из обязанностей и заботы о маленьком принце. Кайон абсолютно никак не считает, что это как-то правильно. Но, пережив это уже, кажется, в сотый раз и не научившись сам по-другому, так ничего и не сказал, предпочтя лучше промолчать. Он уже знает, что это растянется на неопределённо продолжительное «долго-долго», и сам, собственно, предпочитает сбежать далеко от этого места. Тогда, когда Кайон видит его в первый раз, он застывает на месте, не смея сделать какое-либо движение. Он не может вдохнуть или выдохнуть полной грудью, открыть пасть или отвести взгляд в сторону, потому что просто не мог заставить сердце хоть чуть-чуть замедлиться до нормального темпа. Кайон лишь молчал, подмечая его невероятную схожесть с умершей матерью, и уже точно знал, что в будущем он станет таким же великим, как Киара. У него глаза матери.  — Мама всегда рассказывала мне о тебе, но никогда не говорила, где ты всё это время был. Я уже даже начал думать, что ты просто прячешься. Кайон чуть наклоняется, чтобы смотреть львёнку прямо в эти по-детски веселые карие глаза, даже не зная, что и сказать. А имеет ли право он вообще дышать рядом с таким светлым чудом во плоти? О, Айхью, это ведь так не справедливо. Киара ведь даже не успела вдоволь насладиться счастливой семейной жизнью, о которой так долго и желанно молвила, как после беременности из-за осложнений вовремя родов подхватила неизвестную болезнь, которая вскоре унесла её жизнь, оставив после себя лишь трёхмесячного львёнка. Ещё больше было жаль самого львёнка, ведь он остался без материнских тепла и любви. Перед малышом сейчас стоял Кайон. Не Киара. Сейчас он просто качает головой, пытаясь сморгнуть слёзы, скопившиеся в уголках глаз, чтобы львёнок их не смог увидеть.  — Жаль. Мама говорила, что ты очень храбрый и умный.  — Что ж, уверен, ты будешь гораздо лучше меня. Львёнок не воспринимает это как какую-то очередную лесть — он просто принимает его точку зрения, наконец посмотрев за плечо золотистого льва и увидев там грустные морды других родственников. Его мордочка проясняется, и Кайон осознаёт, что уже больше нет смысла искать себе какие-то глупые оправдания даже для самого себя, потому что это уже определённо бесполезно.  — Ты здесь, чтобы просто проявить жалость. И больше ты сюда не придёшь, не так ли? Кайон только лишь молчит. Долго и упорно, думая, насколько больно ему даже просто быть здесь, как силён большой и тяжёлый груз вины на его собственных плечах, вызывающий у него лишь только желание умереть. Но, если просто так предположить, допустить всего навсего одну мысль, что, будь он рядом с племянником, защищая его собственным телом, не отходя от него дальше, чем на десять метров, и не пропадая за границы поля зрения пристального взгляда карих детских глаз…  — Знаешь, Анвар, думаю, я всё же смогу приходить в Прайдленд к тебе в гости. А если ты всё-таки хочешь и имеешь желание, то я могу быть твоим братом.  — Но ведь ты же сказал, что ты не мой брат.  — Да, я твой дядя, но твоя мама мне всегда говорила, что семейные звания не так важны, ведь родственники могут быть гораздо ближе друг другу. Сын его мёртвой сестры-королевы только широко улыбнулся. И Кайон думает, что всё же сможет справиться с таким нещадным желанием умереть и встретиться с любимой сестрой. Теперь он знает, какую важную вещь может сделать для сестры; позаботиться и вырастить её маленькую копию, оставшуюся частичку её самой.