Кинжал (часть 22)

Окрестности Бухареста. Особняк Найры и Роана. 1700-е годы. Свет  пробивался сквозь тяжелые шторы — только серый отблеск утра тускло размазывался по полу, где еще лежали остатки вчерашней одежды. Воздух имел запах воска, вина и чего-то почти неземного — бал еще дышал в стенах. Я лежала неподвижно, не открывая глаз. Моя кожа чувствовала прохладу шелкового белья, а сознание все еще скользило по обломкам сна. Там был Люциан и его голос, едва касавшийся моего ума: "Ты хочешь забыть. Но память – это власть." Стук в дверь. Тихий, привычный. — Госпожа Велиса, — раздался голос Каталины, немного хрипловатый с утра, но всегда ласковый. – Можно? – Входи. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла, как всегда улыбающаяся Каталина. В руках медный таз с теплой водой, полотенце, свежее платье. – Вы долго спали, – сказала Каталина, – я боялась, что вчерашнее вино забрало вас в плен навсегда. Я села медленно, словно тело весило больше, чем вчера. Мои волосы слиплись, глаза были красноватые, но не от слез – от перенапряжения. – Не вино, – ответила я тихо. — Просто слишком много переживаний. Каталина поставила таз на низкий столик у кровати и опустилась на колени, смачивая полотенце. — Сегодня на улице будет тепло. Может быть, вам захочется пройтись по саду после завтрака? – Возможно, – ответила я задумчиво. – Но еще не сейчас. Пауза. Я посмотрела на Каталину из-под ресниц. – Скажи… Ты помнишь, каким был Роан, когда был в клане Люциана? Каталина остановилась на мгновение. В ее взгляде не было удивления, только мягкое сожаление.  –  Нет, госпожа. Тогда я ему еще не служила. На самом деле... я тогда служила только госпоже Найре. Я наклонила голову немного в сторону.  –  Только Найре? – Она жила здесь одна. Госпожа Найра почти не выходила из своей комнаты в те времена. Искала его, посылала письма, просила знакомых. Я не видела ее такой никогда, даже потом, когда были войны. Она не плакала, нет... Но молчала. Глубоко и подолгу. Каталина расчесывала мои волосы, заплетая в легкую косу на одну сторону. – Она не знала, где он? – Не знала. И, боюсь, не хотела верить, где он был. Но из того что я слышала госпожа Найра подозревала, что он в клане.    Каталина наклонилась и прошептала тише: — Ее пугала не самая измена… А то, что он перестанет быть собой. Коса легла на плечо, как узел памяти. — И когда он вернулся? — Много лет спустя. Он не говорил, что с ним было. А госпожа Найра его не спрашивала. Она просто обняла – и впервые за все мое время здесь – заплакала. — Спасибо, Каталина, но иногда мне кажется, что слишком много болтаешь – подмигнула ей я.  — Простите, госпожа, я не хотела действительно... – она резко поклонилась и уже бежала к двери.  — Все хорошо, Каталина, не переживай, я не скажу Найре или Роану. Скажи Кирану пусть подготовит лошадь, хочу уехать в город.  — Да конечно – снова поклонилась Каталина и быстро выбежала из комнаты чтобы не сказать еще чего-то лишнего. Я только улыбнулась когда дверь за ней захлопнулась.  Дорога в Бухарест. Ветер гулял между голыми ветвями, шелестел сухими листьями, которые остались еще с осени, и сносил их с узкой дороги. Под копытами лошади шуршала сырая земля и листья, воздух был насыщен запахом мокрого мха, дыма от далеких печей и чего-то опьяняющего — дикого, витающего в воздухе перед изменением погоды. Я сидела в седле прямо, но внутри была полна тревоги, которую не могла объяснить. Я выехала из особняка на рассвете – хотела тишины, расстояния, крови. По дороге встречались одинокие крестьяне с повозками, один охотник с псом, дети бежали в долине, босиком и веселые, словно не жили в мире, где ночь может съесть тебя целиком. Когда я достигла окраины городка, солнце уже пробивалось сквозь тучи – не яркое, но упрямое. Каменная улица  была почти безлюдна, только где-то на фоне женщина выносила воду, парень чистил подковы. Подпитаться. Пройтись. И обратно. Я спрыгнула с коня, привязала его у столба и вошла внутрь местного заведения. Воздух был теплым, насыщенным деревом, вином, дымом и потом. Пахло мясом и пряностями, на столах — недопитый эль, тарелки с мясом. Несколько мужчин играли в кости, кто-то дремал в углу. Посторонний взгляд сразу бы назвал это место "живым". Но я слышала другое. Тишину внутри шума. И сердце.  Ровное. Холодное. — Садись, если уж пришла, — послышался голос. Я обернулась. Люциан сидел у дальнего стола — спокоен, словно был здесь всегда. На нем не было вечерних одежд — только темная рубашка, жилет из тонкой ткани, пальцы без перчаток. Волосы собраны, глаза черные, и покой у них был еще опаснее улыбки.  — Я не знала, что это твое место, – ответила я сухо.  —  Это мой город, – сказал он мягко. — А кабаки — самые честные из зеркал. Все приходят сюда, когда им не хватает – не еды. А чего-то более глубокого. Я не ответила, только медленно села напротив. Столик был мал, и мои колени касались его.  — Ты интересная, Велиса. Остальные, когда слышат мое имя, склоняют голову. Ты же... будто ищешь, где болит. — А ты будто знаешь, где именно. — Я помню, как это чувствуется. Быть голодным. Быть опустошенной. Быть пустым после потери. Он наклонился поближе, и моя кожа завибривала.  — Они хотят тебя сломать, прежде чем ты вспомнишь, кто ты. Но я не боюсь того, кем ты можешь стать.  — А ты боишься Роана? — выпалила я, резко, в тонкой попытке вывести его из равновесия. Люциана это никак не задело. — Роан? Я любил его как сына. А сыновья иногда бегут, забывают, кусают кормящие руки. Пауза. Его голос потемнел: — А иногда… возвращаются с ножом. Я не отвела взгляда. — Я  пришла не к тебе.  — Нет. Пока нет. Но ты ищешь себя и я буду здесь, когда ты вспомнишь, что твоя сила не в них. А во мне. Он не сводил с меня глаз. Его пальцы лежали на столе - расслабленные, тонкие, с длинными ногтями, с едва заметным серебряным блеском. И вдруг почти незаметно он протянул руку вперед. Его прикосновение не было резким. Напротив — осторожное. Пальцы коснулись моей руки, там, где сгиб запястья, где кожа тонкая, где пульсирует жизнь.  — Ты холодная, — прошептал Люциан. — Но в тебе кипит что-то гораздо горячее крови. Мое тело напряглось. Он не давил, не сжимал. Только держал кончиками пальцев, словно играя. Но от этого прикосновения мне стало тяжело дышать – не от возбуждения, нет. От ярости. Это было как тогда. Как в те первые ночи после смерти моего мужа, когда я еще не знала, что такое хищная голодная страсть, не имеющая ничего общего с любовью.  — Отпусти мою руку, — сказала я тихо, без надрыва. Но в моем голосе уже было что-то другое. Предупреждение. Люциан наклонил голову немного в сторону, улыбнулся - не самими губами, а словно чем-то глубже, страшнее. Я резко отвела руку. Мои глаза в этот момент стали темнее, холоднее. И хотя я сидела молча, в воздухе вокруг меня что-то изменилось. Владелец кабака, вытирающий столы неподалеку, остановился, озадаченно глядя на нас. Как будто воздух стал гуще, а время — замедлилось. Люциан не сдвинулся с места. Но его пальцы медленно сжались в кулак.  —  Мы еще встретимся, Велиса. И в следующий раз... я не буду таким мягким. Я встала. Медленно, но уверенно. Мое платье зашуршало, словно лезвие по камню. – Мне не нужна твоя мягкость. А ты прав... она сгнила еще до того, как я родилась. Я знаю правду о тебе, знаю, что ты убийца, не больше. – Ты слышала только то, что хотела слышать – ответил он. Я вышла, не оглядываясь. Особняк Найры и Роана. Я закрыла тяжелую дубовую дверь за собой и оперлась на нее спиной. В коридоре было темно — несколько свечей горели на стенах, отбрасывая тени на старинную штукатурку. Я прижала пальцы к запястью. Туда, где несколько часов назад ко мне прикасался Люциан. Кожа как будто помнит. Не боль. Напротив, что-то мягкое, ползучее. То, что цепляется изнутри.  —  Ты вся в напряжении, — раздалось со стороны.  Найра стояла в арке. Ее волосы были расплетены, а на плечах  шерстяная накидка. Она изучала меня внимательно, но без тревоги – скорее с пониманием.  — Я его встретила, – тихо сказала я.  — Кого?  — Люциана. Он был в кабаке. Сел рядом. Коснулся меня. И не выветрился из меня до сих пор… Найра шагнула поближе. — Что тебя беспокоит? Его прикосновение? Я сжала челюсть.  — Он... он не сделал ничего страшного. И именно это пугает. Я была насторожена, а он просто смотрел, говорил, будто мы когда-то были близки. Но это неправда. И все равно... — я резко сбросила плащ, —  во мне как будто что-то осталось после него. Как будто он во мне что-то включил. И я не знаю, как это выключить. Найра не испугалась. Она подошла поближе и положила ладонь на мою руку. Я молчала. Кожа там словно пульсировала, как после легкого ожога, но боль была не физической — она была эмоциональной, глубокой. Мне казалось, что в самом сердце тела осталось отражение чужого прикосновения. Я прошла мимо служанки и Найры не оборачиваясь. Поднялась в свою комнату, плотно захлопнула дверь, сбросила накидку и, почти не раздумывая, подняла маленький флакон со свежей кровью. Сделала глоток. Затем еще один. Ничего. Я стояла посреди комнаты, грудь поднималась от нервного дыхания. Казалось, что в глубине сознания — не мой голос. Что-то шептало, нашептывало мне знакомые чувства: жажду, боль, одиночество… желание. Словно Люциан оставил в моем уме тень, жившую своей жизнью. – Он не просто коснулся меня, – наконец сказала я, когда Найра появилась на пороге, как всегда почувствовав мое беспокойство. — Он оставил… себя во мне. Это как чужое настроение, которое я не могу изгнать. Найра остановилась, лицо ее сначала нахмурилось, потом застыло в тревожном молчании. — Ты чувствуешь его до сих пор? – медленно спросила она. — Да, – прошептала я. — Это как будто его пальцы до сих пор на моей коже. Но хуже… глубже. Как яд. Найра подошла поближе, взяла меня за запястье и коснулась пальцами пульса. Потом подняла глаза:  — Это его дар. Я не знала, что он до сих пор владеет им. Его сознания может оставлять эмоциональный след. Заражение. Он проникает в тебя и вытаскивает наружу все темное. Найра села напротив, зажигая тонкую свечу, и посмотрела мне в глаза. – Я могу попытаться очистить тебя от его следа, – произнесла она тихо. — Это не просто смывается водой или кровью. Это магия, тонкая и опасная. Я смотрела на Найру с непоколебимой решительностью. – Но это может истощить тебя очень сильно. Ты можешь упасть в обморок или что-то больше. Этот процесс требует сил, которых иногда даже у нас маловато. Иногда это как будто биться с тенью собственной души. Я сделала глубокий вдох и ответила: – Я не боюсь. Я хочу знать, что он скрывает. И я не позволю ему держать меня в заложниках. Найра кивнула. – Хорошо. Ты одна можешь проникнуть в его прошлое через этот след, потому что твой дар крови позволяет видеть воспоминания. Но будь осторожна. И помни – я рядом. Если станешь слабой, я остановлю все.  Я протянула ей руку. – Начинай. Свеча на столе дрожала, бросая длинные тени на стены комнаты. Начинался ритуал очищения и одновременно открытие. Найра осторожно взяла мою руку в свои ладони, и наши пальцы переплелись. Ее голос стал тихим, почти пением: – Отпусти страх, отпусти боль. Взгляни сквозь темноту, в глубину того, что прячется в крови. Я закрыла глаза. Воздух в комнате словно сгущался, дыхание становилось тяжелее. Свеча дрожала, и тени стали танцевать на стенах. Постепенно мое сознание словно удалялось от тела, словно оно всплывало в бескрайнее море воспоминаний. И среди этого моря возник образ – темный, сложный и холодный. Я увидела... Люциана. Молодой. Без улыбки, которая теперь была его защитной маской, но с глазами, горящими внутренним конфликтом. Он стоял в кругу других вампиров, старых и могучих, молча обсуждавших что-то в темном зале. Слова не доносились, но эмоции – страх, измена, гнев – били в грудь, словно живой камень. Я почувствовала, как мое тело сжало судорогой. Эти воспоминания не были простыми кадрами. Они отзывались в моей душе, вызывая холод и боль. – Он не всегда был монстром, – прошептала я, поддерживая  руку Найры. — Что-то его сломало. Образы менялись быстрее, словно горящие страницы книги. Я видела битвы, потери, предательство, призраки прошлого, которые преследовали Люциана. И вдруг след какой-то женщины. Тайна, скрывавшаяся в его сердце. Сознание начало возвращаться, но я еще не хотела открывать глаза. Чужие воспоминания настолько быстро прокручивались в моей голове, что я не могла зацепиться за что-то конкретное. Только обрывки. Только боль. – Это только начало, – сказала Найра. — И это может стать для тебя тяжелее, чем ты думаешь. Услышала я голос Найры словно сквозь туман, чуть-чуть… мое сознание будто проваливалось в  темную бездну. Я уже не была в своей комнате - теперь я стояла на грани чужого прошлого, где запах крови и страха разливался в воздухе, а шепот раздавался в каменных стенах. Образы разрывались в клочья, сливаясь в хаос — война, заговоры, измена. Вдруг опять  образ женщины, которая тянула за собой Люциана. Ее лицо было скрыто капюшоном, но в ее голосе было что-то знакомое, теплое: – Ты можешь быть свободным. Но свобода – это цена, которую не каждый готов платить. Я почувствовала, как внутри начинает бурлить буря – смесь страха, жалости и какой-то неподдельной нежности. Темнота постепенно отступала, и перед моими глазами начал вырисовываться более четкий образ. Она стояла на краю большого зала, освещенного холодным светом факелов. Посреди комнаты Люциан, его взгляд был наполнен одновременно любовью и гневом. Перед ним — женщина в темном плаще с капюшоном, скрывающим ее лицо. Лишь на мгновение он снял капюшон, и я увидела ее лицо – прекрасное, холодное и одновременно загадочное. – Почему ты это сделала? — голос Люциана дрожал от боли. – Ты был моим ключом, – ответила она тихо, – без тебя я никогда не смогла бы войти в их мир. – Я доверил тебе все… и ты изменила мне. Она улыбнулась, но эта улыбка была как нож в спину – красивая, но смертельная. – Любовь – это оружие. И я научилась не быть жертвой. Вдруг ее руки протянулись, и пространство вокруг заполнилось тенями — они закрыли Люциана, заключили его в невидимые цепи. Свет погас, и следующая сцена - Люциан, стоявший над телом этой женщины, кинжал в руке. Его глаза были наполнены печалью, но на губах появилась жесткая решительность. — Я должен был тебя остановить, — прошептал он, — иначе я погиб бы вместе с тобой. Образ погас, и я почувствовала, как мое сердце сжимается от понимания. Я проснулась будто ото сна. Найра смотрела на меня, глаза ее светились вопросами. — Это была любовь и предательство. То, что сломало Люциана и сделало его тем, кто он сейчас. – сказала я и провалилась во тьму. Темнота поглотила меня безжалостно, и мир вокруг растаял в бесконечной бездне. Для меня это длилось несколько секунд. Но внутри – в сознании Люциана – я блуждала часами, днями, веками. Его боль, его страхи, его надежды и разочарование затягивали меня в теневую пучину, где я чуть не потеряла себя. Отчаяние, боль,  и гнев смешались в хаотичный калейдоскоп, пожиравший мое сознание. Вдруг я почувствовала мягкое прикосновение — теплое, как свет свечи в ночной тьме. Глаза медленно открылись, и я увидела знакомое лицо. Роан сидел рядом, усталый и тревожный. Он молча протянул мне руку, помог сесть на кровать.  – Ты меня очень испугала...опять, – тихо сказал он, – я боялся потерять тебя. Я почувствовала, как сердце колотится в груди, словно впервые за долгое время. — Это... того не стоило, — добавил он с болью. — За то мы теперь знаем, чему он так с тобой... с Элиссарой... он завидовал искренней любви, ведь его самого предали. Я сидела на кровати, руки сжаты в кулаки, мое тело все еще дрожало от перенесенного погружения в чужие воспоминания. Сердце билось быстро, пульсируя, а внутри рос голод — не просто голод тела, а голод силы. Роан молча подошел, и в его взгляде читалось понимание – не жалость, а глубокая забота. – Тебе нужна сильная кровь, – прошептал он, опускаясь на колени у кровати. — Не просто человеческая... моя кровь поможет тебе исцелиться и утолить этот голод. Но помни – это не безопасно. Кровь вампира – это связь. Она глубокая и не разорвется легко. Я подняла на него глаза, темные и полные борьбы. – Я не боюсь, Роан. Я знаю, что рискую... Он медленно протянул мне руку, и с его запястья медленно начала капать темная, густее крови, жидкость. Она пахла остро, сладко и неестественно – запахом силы и вековой тайны. Я наклонилась и коснулась губами того, что обещал мне силу и зависимость одновременно. Каждый глоток отдавался в сердце дрожью, а в венах пробуждал новый пульс. Роан наблюдал за мной, его глаза сверкали в приглушенном свете. – Теперь мы связаны сильнее, чем когда-либо, – прошептал он, – и я буду рядом, чтобы помочь тебе не потеряться. Я почувствовала, как тепло крови Роана растекается по моим венам, будто зажигает каждую клеточку. Это было не просто спасение - это было словно повторное рождение. Пульс в моей груди выровнялся, но вместе с ним пришло и новое ощущение — невидимая связь, которая будто охватывала нас обоих. Я подняла взгляд, и наши глаза встретились без слов, но с целой бурей эмоций: благодарностью, страхом, желанием и даже тревогой. Роан медленно поднялся сев на кровать возле меня. – Теперь ты почти часть меня, – произнес он тихо. — Эта связь это не только сила. Это ответственность. Я вдохнула, чувствуя, как каждое движение Роана, каждое дыхание словно резонирует в моей душе. Это было одновременно увлекательно и пугающе. – Я не хочу потеряться, – прошептала я. Он протянул руку, и наши пальцы переплелись. В комнате повисла тишина, наполненная глубоким пониманием и несказанными обещаниями. Наша связь была одновременно силой и ловушкой, и мы оба знали – впереди будет нелегко. Вдруг взгляд Роана стал серьезным, почти суровым.  — Есть одна вещь, которую ты должна знать, — начал он, — о кинжале, который может положить конец клану. Он сделал глубокий вдох, словно возвращаясь в древности. — Этот кинжал – не просто оружие. Он создан еще до нашего времени — древними вампирами, которых давно нет в живых. Роан медленно провел рукой в воздухе, словно рисуя образ оружия. — Изготовлен из метеоритного железа — никогда не поддающегося разрушению материала. Освящен кровью тех, кто добровольно отказался от бессмертия, чтобы защитить мир от тьмы. Я вслушивалась, чувствуя, как каждое слово ударяет в сердце.  — Но самое главное — кинжал убивает только тогда, когда удар нанесен с истинным намерением. Не из страха или мести, — подчеркнул Роан, — а с сознанием, с волей принять эту ответственность. Он поднял глаза. — Я знаю, где он хранится. В руинах замка, куда когда-то ходил с Елисарой. Мы найдем его вместе. Бремя моей ответственности стало еще более ощутимым.  — Мы должны действовать быстро, — добавил Роан, — потому что каждая минута приближает нас к чему-то страшному.