Часть 1

      От духоты и тесноты хотелось пить и тошнило. Желая унять головную боль — привычную спутницу со времен Винной — Рокэ провел пальцами по векам.       Не получилось. Руки дрожали, как у пьяницы, со спины градом катил пот, рубашка промокла насквозь. Внутри искрой загорелось бешенство. Рокэ со всей силы ударил кулаком о камень: он ненавидел слабость и был сейчас отвратителен сам себе.       Под ноги ему тут же бросилось нечто визжащее, как певичка в гайифской опере, и весьма увесистое: не то большая кошка, не то раскормленная левретка, которая по обыкновению всех мелких и гавкучих тварей тут же вцепилась ему в сапоги.       Превозмогая отвращение, Рокэ швырнул тварь об стенку пещеры, а после наблюдал за тем, как сползали по камню мозги и сородичи за мгновения обгладывали добычу до косточек.       При жизни это была крыса.       Рокэ вырвал из стены несколько камней и бросил их в стаю:       — Пошли прочь!       Пасюки с визгом вцепились друг другу в глотки. Пересилив дурноту, Рокэ скрылся за поворотом. Кажется, эту развилку он уже видел.       Больше всего Гальтарский лабиринт… больше всего Гальтарский лабиринт напоминал крысиные кишки — такие же узкие и запутанные.       Повороты, тупики, переходы, ловушки, крысиные и человеческие кости, пропасти и пещеры — всему этому не было края и конца.       Рокэ Алва — Первый Маршал Талига, соберано Марикьяры и Кэналлоа, проэмперадор Варасты и невероятно везучий кошкин сын — остановился передохнуть.       Видит мертвый Создатель и еще более мертвые Абвении, он устал от этого многочасового шатания. Рокэ знал, что если остановится — умрет, а потому упрямо шел вперед и пробивал головой невидимую стену.       Он уже почти не помнил, как оказался здесь.       Был суд, и был Валмэ, были слова Иноходца и Спрута, было увесисто тихое: «Воздерживаюсь» — от Окделла, было представление опешившей Катари, был напыщенный господин в белых штанах, жаждущий и этой страны, и этого трона.       — Герцог Окделл уверен в своих словах? Верно ли мы расслышали нашего преданного вассала?       Мальчишка встал со своего места, холодный и чужой, и, глядя Рокэ прямо в глаза, ответил, как герой траченой молью трагедии:       — Герцог Окделл уверен в своих словах, мой государь. Герцог Окделл говорит от имени Скал. Я настаивал и настаиваю на гласном справедливом суде для герцога Алвы. Скалы готовы судить Рокэ Алву за преступления против Талигойи и человеческого рода, Скалы готовы спросить с Рокэ Алвы и его союзников из южной партии за разграбление страны, но Скалы не станут судить герцога Алву за те преступления, которых он не совершал или доказательства которых представляются нам сомнительными. Мой государь, Скалы требуют не превращать королевский суд в посмешище. Мы не поддерживаем королевского обвинителя, но и отпустить герцога Алву не можем. Ради вашей чести, государь, мы требуем назначить справедливое расследование. Больше Скалы не скажут ничего.       Это были речи не мальчика, но мужа. Очень злого мужа, которого будто окружала невидимая броня. Рокэ это страшно злило. Мальчишка, что же, вообразил себя жертвочкой? Пострадавшим? Правым? Он негромко засмеялся, и десятки взглядов обратились к нему.       — Посмотрите, кто говорит о чести! — Рокэ принялся хлопать закованными в кандалы руками. — Юноша, ничего, что вы едва меня не убили? Убийца не наследует убитому, не говоря уж о суде…       Зал ахнул. Рокэ наслаждался тем, как на лицах придворных и судей проступало отвращение. Посмотрим, как мальчишка запоет, когда от него отвернуться вчерашние союзники.       Ерничество разбилось о чужое спокойствие. Окделл и не думал оправдываться. Красоты иронии и пикировок этот поросенок не ценил, и по-прежнему изображал воплощение своего твердоскального Надора.       — Те же слова относятся и к вам, герцог Алва. Вы хотели убить меня. Скажите, вам нравится, когда другие делают победу из вас?        Рокэ растерялся. Прежде так сладостно было вытаскивать из мальчишки живые чувства, играть на нем, доводить до бешенства, разрушать его защиту и шаг за шагом убивать в нем стыд и совесть.       День за днем Рокэ развращал его и приучал к праву сильного, к тому, что победитель получает все. Полгода назад Ричард был глупцом в ржавых доспехах. Теперь Рокэ не узнавал эту глыбу камня и льда.       Говорят, эта глыба поселилась в его доме и с молотка пустила украшения и мебель. Рокэ это веселило, как и всякая нелепая попытка Та-Ракана и его прихвостней поиграть в благородство.       Рокэ уходил из зала суда победителем. Как бы Та-Ракан ни пыжился, Рокэ был лучшим актером в этом спектакле.       Была карета, и было бегство. Умный мальчишка Спрут выбрал правильную сторону, хотя это как посмотреть. Умный человек пустил бы этого честолюбца в расход, не дожидаясь смены стороны или предательства. Был Валмэ и смерть Фердинанда, и была дорога, и правда о том, что есть Излом и что есть Ракан.       Чтобы мир продолжал жить, король должен умереть.       Рокэ прыгнул в дыру, не веря, будто из этого выйдет хоть что-то, и земля приняла его с привычкой опытной шлюхи. Рокэ думал, что умрет. Или что его сожрет Зверь либо Закатные Твари. Но он не умер.       Закатные Твари разбегались от него и рыдали крокодильими слезами, а он шел, веселясь, по тьме подземного мира. Отчаянно не хватало парочки хорошеньких горожаночек, крепкого вина и гитары, но так и нельзя получить все сразу.       Рокэ исходил Лабиринт вдоль и поперек, а вместо зверя нашел не то старого кабана, не то черепаху, которая навалила кучу навоза и отказалась иметь с ним дело.       Вдобавок здесь было жарко, как в Багерлее. Сознание путалось и подкидывало всякую дрянь: то герцогиню Мирабеллу с зубастым межножьем, от которого несло тухлой рыбой, то Эгмонта Окделла, пронзенного шпагой, то червей, кишащих в брюхе павшей лошади. Сгинь, морок и наваждение, тебя нет! Выход, здесь должен быть выход!       Задыхаясь от усталости, Рокэ почувствовал дуновение сквозняка. Тупо, бездумно, подчиняясь одному лишь чутью, принялся карабкаться вверх. Не думая ни о чем, толкнул плечами и головой тяжёлую каменную плиту.       … Поток ночного ветра обрушился на него волной. Рокэ глотал свежий воздух и не мог надышаться.       Он осознал себя стоящим посреди большого кладбища, утыканного мраморными скульптурами. Ну-ка, ну-ка.       Ангелы с помпезно-куриными крыльями, которых ввела в моду Алиса Дриксенская; скорбящие над разбитым сосудом или погасшим светильником — читай, детской могилой с безмозглым младенцем — девы с непременно голой грудью. Бабочки на цветах — какая прелесть, мы лишились невинности до свадьбы. Девицы одетые и худосочные задирали к небу подбородки и молились о скучно-добродетельной матери семейства, как бы говоря, что почившая до конца дней своих пребывает на богослужении, и как бы молит Создателя о своем выводке.       Фамилии, правда, были сплошь знакомые: Манрик, Дорак, Колиньяр, Вейзель, Карлион… С какой это стати Лучших Людей и ызаргов чести хоронят рядом, а не в родовых имениях? Рокэ попытался приглядеться к датам на надгробиях, но ничего не мог разобрать. Он заметил, что ближе к середине кладбища памятники были чуть лучше, но на большее его соображения не хватило. Лишь на минуту Рокэ присел на скамейку и смежил веки.       Проснулся он от того, что затекли спина и задница. Солнце ликовало в высоком голубом небе, а на нос ему упал ржавый лист каштана. И вовремя.       Послышался въедливый голос, вещавший как Сильвестр с кафедры, а затем показалась процессия. Молодящаяся дама лет пятидесяти в нелепой шляпе с птичьим чучелом, со скучным и недовольным, будто ей под нос сунули четыре унции дерьма, лицом, одетая в клетчатое платье с дурацким хвостом, вела ватагу свежих и безмозглых девиц в бело-голубых платьях и кружевных фартучках.       — Не отстаем, не отстаем, девочки, поторапливайтесь!       Дама слегка картавила и от этого делалась похожей на квохчущую наседку еще больше. К несчастью, она заметила Рокэ и пришла в ажитацию.       — Не может быть! Вот и не верь после этого в магию фамильных портретов! Ах, какая удача! Сударь, кто вы?       Рассудив, что до выяснения всех обстоятельств лучше не называть настоящего имени, Рокэ ляпнул первое, что пришло в голову:       — Россо Салина-и-Куэрва, пьяница, солдат удачи, лекарь и бродячий актер.       От его слов дама пришла в восторг и захлопала в ладоши.       — Девочки, полюбуйтесь, какая филигранная игра, какая безупречная фактура! Вот что значит работа с образом и над ролью! У него даже акцент настоящий, хотя зрители не услышат ни слова! Сударь ведь работает в синематографе?       Рокэ понял от силы слова три и на всякий случай кивнул. Он даже не особо соврал: Рокэ Алва, соберано Кэналлоя и Марикьяры, виртуозно лгал и виртуозно же играл большую часть своей жизни.       Здесь ему не было равных.       Дама вновь захлопала в ладоши.       — Прелестно, прелестно! Вы говорите и ведете себя совсем как кавалер времен конца Круга Скал. О, неужели нас порадуют воплощением мемуаров графини Савиньяк? А в какой фильме снимается господин… Салина-и-Куэрва?       А что такое фильма? Рокэ уже был не рад, что влез во все это и не дал себя сожрать крысам из лабиринта, даром что девицы — подопечные дамы — глазели на него с бесстыдством студента-лекаря, откопавшего занятный труп.       — Государственная тайна, — Рокэ всеми силами изображал вид загадочный и неприступный.       И пусть думает что хочет. Дама рассмеялась.       — Ах, какая незадача! Впрочем, рано или поздно мы все равно увидим вашу фильму, ведь за синематографом будущее! Он повернет само развитие искусства и избавит театр от вульгарности и пошлости! Прошу меня простить, я не представилась. Жанлис Полиньи, старшая воспитательница и наставница тарникского института благородных девиц. Девочки, сделайте книксен!       Три десятка девиц присели перед ним. Рокэ приподнял перед ними воображаемую шляпу, все больше удивляясь происходящему.       По счастью, он умел держать лицо и не прибил госпожу Жанлис, когда она вновь защебетала морискилой.       — Вы такой приятный кавалер, такой душка, мне сразу захотелось сделать для вас что-нибудь хорошее! Послушайте, сегодня я провожу экскурсию-урок для моих ненаглядных девочек! Не хотите ли вы присоединиться? Не каждый день бываешь на кладбище, где похоронена талигская государственность!       Из праздного любопытства Рокэ согласился и пошел за стайкой перешептывающихся девиц.       — Мадам сегодня в ударе. Так хвост распускать. И перед кем!       Что за нелепый вопрос? Перед первым красавцем, любовником и маршалом Талига. Рокэ поднял подбородок выше. Девицы шикнули на товарку.       — Тихо. Тебя в карцер давно не отправляли?       — Арлин, душенька, мы талигойские эрэа, а не мыши под метлой. С чего мне молчать? Разве я сказала хоть слово неправды? Еще и этот клошар на наши головы! А как он одет! Это же ужас!       — Жаннет, противная ты козявочка, а он, между нами говоря, весьма авантажный и жантильный кавалер!       С большим трудом Рокэ понял, что речь идет о нем. Оказаться в положении провинциальный девицы на обеде у богатых родственников было неприятно. Девицы продолжали перешептываться.       — Только небритый и помятый. Еще и с длинными волосами, как какой-нибудь гайифец. Фу! Это так немодно.       — В людях важно ценить не внешнюю красоту, а внутреннее содержание и благородство.       — Дагмар, солнце мое и звезды, обожаемая моя, избавь меня от банальностей. Девочки, разве порок не привлекателен, особенно ежели нам ничего нельзя, или если мужчине ничего за это не будет?       — Жанна Эпинэ, порок и добродетель являют себя сами. Прошу вас сделать выводы и не смущать чужие умы.       — Дагмар, — протянула та самая яркая брюнеточка, которая высмеивала Рокэ, — нельзя быть такой правильной!       Рокэ от души с ней согласился. Добродетель неимоверно скучна, а кроме того, это всего лишь порок, который не может позволить себе грешить. То есть ханжа.       Как милейшая Катари или эта госпожа Жанлис.       — Мы пришли! — торжественно объявила она и обмахнулась веером. — Это самая старая часть кладбища святых Алана и Октавии, где похоронены самые лучшие, смелые и достойные люди нашего отечества. Девочки, будьте внимательны, я не стану повторять дважды, а эти сведенья важны и пригодятся в годовой работе по истории. Начнем. Четыреста лет назад, до реставрации Раканов, здесь располагалось женское аббатство, в котором часто молились королевы из династии Олларов. То есть, конечно, некоторые из них принимали в этом дивном и святом месте любовников, но этих женщин можно понять! Они так горячо любили государство, а династия Олларов вырождалась!       Госпожа Жанлис подошла к статуе, изображавшей толстого и косорылого оленя.       — Оригинальная скульптура Ферма утрачена еще в прошлом столетии. Какие-то негодяи расплавили металл на дурацкую, презренную пушку, а эта, — госпожа Жанлис скривилась в отвращении, — ну просто никакого сравнения, вы сами все видите. Под этим могильным камнем лежат маршал Лионель Савиньяк и его уважаемая матушка, блистательная графиня Арлетта. Девочки, я запамятовала, может, мне кто-нибудь скажет, как же они здесь оказались?       Высокая девица с золотыми, уложенными вокруг головы косами, и красивым, хотя и простовато-строгим лицом вышла вперед. Рокэ узнал ту самую Дагмар, что проповедовала вздор о внешней и внутренней красоте. За время долгой речи она ни разу не запыхалась.       — После неудавшейся реставрации Раканов в результате борьбы северной и южной придворной партии и пяти лет политической смуты, ценой гражданской войны и очень большого кровопролития победу одержала более прогрессивная коалиция северной оси: Ноймаринен — Придд — Окделл. Они ратовали за централизацию и установление жесткой вертикали королевской власти, в то время как Савиньяки — Валмоны — Алва придерживались отсталых взглядов, основанных на принципах средневекового феодализма. Силы сторон были равны, Савиньяки даже обладали некоторым стратегическим преимуществом, которое они, впрочем, растеряли после судебного процесса над Катариной Оллар, в результате которого ее не только лишили титула по обвинению в супружеской измене, но и заочно развели с Фердинандом Олларом, как бастарда. Документы о незаконном происхождении королевы представил высокому суду герцог Ричард Окделл. Катарина Оллар была сослана в монастырь и задушена по приказу Лионеля Савиньяка, которому пришлось признать законность притязаний Рудольфа Ноймаринена на трон. Так был подписан мирный договор о вечной дружбе и незыблемости границ. Вскоре после этого началась первая талиго-дриксенская трёхлетняя война, окончившаяся крайне неудачно. Талиг потерял Хексберг, часть Марагоны и Придды, вдобавок отложилась Кэналлоа. Из-за политических интриг королевы-матери Георгии Оллар проэмперадор Лионель Савиньяк был обвинен в государственной измене, шпионаже в пользу Дриксен и Гайифы, многочисленных хищениях в армии, воровстве и взятках. Двадцатого числа месяца Осенний Молний одиннадцатого года Круга Ветра по секретному приговору короля Людвига Ноймаринена маршал Савиньяк был обезглавлен тупым топором.       Ну и речь, ни дать ни взять — штабная крыска! Рокэ слушал слова, вовсе не приличествующие юной барышне — наверняка начиталась умных книжек, для пустого попугайства много не надо — и с ужасом пытался понять, как продувную бестию Ли угораздило вляпаться!       Позади послышался смешок.       — Дагмар, душка, ты забыла о мужеложестве и абвенианской ереси. Нехорошо не помнить всех пунктов обвинения, ай-яй-яй!       — Жанна Эпинэ, у меня есть собственное мнение. И если я посчитала перечисленные вами статьи несущественными, то это моя позиция. В строгой исторической науке нас интересуют подтвержденные факты, а не сплетни и фальсификации, которыми в ту пору грешило каждое второе политическое дело.       Кошки с два, да это же личинка учёной дамы! Говоря словами соберано Алваро — ужас какая дура!       Дура продолжила говорить.       — Тело не отдали семье на погребение. На двадцать лет графиня Арлетта Савиньяк сделалась главой придворной оппозиции и занялась литературной карьерой. Нам она известна как автор писем младшему сыну, создательница эстетических трактатов, мемуаристка и драматург. Сейчас ее сочинения читают лишь узкие специалисты, так как нормативная поэтика не пережила своего времени и нарождающейся эпохи романтизма, эстетические принципы которой она высмеивала в своих притчах и «Сказках любезным внукам».       — Дагмар, не занудствуй! Что же ты не сказала, что маршал Ли и его мать были любовниками много лет, и убивалась она по нему...       Госпожа Жанлис не выдержала и на глазах у подопечных отвесила Жанне Эпинэ четыре затрещины, прочитав при этом мораль:       — Да как вы смеете?! Ваша наглость переходит все допустимые границы!       Рокэ отошел подальше. О старине Ли и его матери сплетничали всякое, но право слово, к дню его смерти Арлетта уже лет пять перестала быть женщиной. Да и разве можно было вожделеть дряхлеющее тело и покрытое морщинами лицо, не говоря о том, что Арлетта всегда была сначала графиней Рафиано, а уж потом женой и матерью?       Госпожа Жанлис взяла себя в руки и сообщила, что после внезапной смерти короля Людвига графине Савиньяк сообщили о месте погребения ее несчастного, заблуждающегося, совершившего трагическую ошибку, бедного, страдавшего за Талиг сына!       — И графиня Савиньяк, представьте себе силу материнской любви и великого страдания, девочки, добилась разрешения о переноса тела сына на кладбище святых Алана и Октавии, где по мысли Рудольфа Первого должны были лежать самые лучшие люди! А наш добрый король Альберт явил свою королевскую милость и сжалился над материнским горем! Она поставила памятник маршалу Савиньяку в виде оленя, а через год сама умерла. Невинные девы вешали на рога бусы, прося безголового графа — персонажа городских легенд — подсобить с удачным замужеством.       — И с дефлорацией!       Девицы захихикали, госпожа Жанлис спросила с раздражением:       — Жанна, что вы имели в виду?       Не миновать бы еще одной оплеухи, но девица Дагмар вступилась за столь раздражающую товарку, решив, вероятно, посиять в чужих глазах.       — Разведение и срывание цветов. Раздел ботаники, который не изучается в школе. По некоторым сведениям, особенно преуспел в этой науке маршал Рокэ Алва.       Вот еще, Рокэ сроду не занимался ботаникой!       — В самом деле? — спросил он с ленивым прищуром.       На девицу Дагмар это не произвело никакого впечатления.       — Да, — ответила она с каменным лицом, — труд о фундаментальном отличии мужских и женских яблоневых соцветий. И гранатовых тоже.       Нет, он такого точно не писал. Рокэ было заподозрил, что его дурят и над ним смеются, но госпожа Жанлис вновь начала заливаться соловьем:       — Вообразите, девочке, каково было матери не знать, где же похоронено ее наглядное дитя, ее любимая кровиночка!       Рокэ не выдержал:       — Да какая, к кошкиной матери, материнская любовь! Это был вопрос восстановления в правах, репутации и престижа!       — Какие ужасные вещи вы говорите! Но продолжайте, продолжайте, ах, как вы чудно играете!       — Как вы скучны и утомительны, сударыня.       Минут пять госпожа Жанлис громко хлопала.       — Ах, вы разбиваете мое бедное сердце! Вы бы справились с ролью герцога Алвы куда лучше этой манерной ломаки Асты Мартин!       Восторженность этой дамы Рокэ порядком утомила, благо госпожа Жанлис вспомнила, зачем пришла на кладбище и уже говорила о другом памятнике, кажется, Роберу Эпинэ.       Иноходец прожил скучную жизнь, наплодив детей с Айрис Окделл и покровительствуя прекрасной Марианне, которая в тридцать пять лет умерла от дурной болезни. Со сладострастными интонациями госпожа Жанлис поведала о том, как у лучшей и блестящей куртизанки… дамы полусвета Талига выпадали волосы и провалился нос, как она в порыве благородства и любви к отечеству завещала свои драгоценности короне! Как заразился сам Эпинэ, жена которого вспомнила, что она урожденная Окделл и не пустила распутника на порог своей спальни, потребовав от короля развода.       — Все ждали, что герцогиня Айрис вновь выйдет замуж, но до конца жизни, а умерла она аж в семьдесят пятом году, герцогиня лишь покровительствовала молодым дарованиям и вместе с братом выпускала литературный журнал. Кто мне скажет, как он назывался?       — «Северная пчела», — подняла руку худосочная девица с лошадиным лицом и рыжими волосами, та самая Арлин, — а еще «Вепрь и натиск». В нем печатались многие хорошие поэты, например Фридрих фок Лейбниц. Или Мартина Вийон. Или Анжелика Кауфманн. Или Альберто Наварро, который укрылся под псевдонимом «Белый ворон».       — Достаточно, Арлин, мы помним, что вы любите поэзию! Все эти достойные люди лежат здесь, на аллее литераторов. Его величество Альберт Первый как никто другой понимал подлинное значение хорошей литературы.       Битый час госпожа Жанлис водила свое овечье стадо между памятниками и надгробными плитами, точно стремящимися перещеголять друг друга. Отпустившую было голову вновь схватило, особенно когда госпожа Жанлис принялась рассказывать о национальной самобытности (слово-то какое), народности (еще более непонятное слово, пустое, как глаза придворной куклы) и простоте поэзии Вальтера Дидериха. Ум Рокэ обогатился потоком дурацких стихов и бесполезных сведений, из которых он узнал, что его бывший оруженосец после смерти белоштанного господина сдал Олларию Ноймаринену за продовольствие, помилование себе и гарантии своему святому семейству. Старику Рудольфу нужны были союзники, поэтому он с легкостью простил Ричарду трижды смененную сторону.       — Девочки, девочки, помните, что для человека естественно ошибаться. Не будем судить строго Ричарда Окделла, в конце концов, он не раз искупил свою вину и преступления против власти усердной службой, кровью и трехлетней ссылкой. Кроме того, нас занимает не его политическая деятельность, а те реформы стиха, драматургии и языка, которые стали возможными благодаря его неустанным трудам. Арлин, голубушка, прочитай нам что-нибудь на случай.       Девица-лошадка сконфузилась и опустила плечи.       — Прошу меня простить, — заговорила она дрожащим голоском, — я хотела прочитать оду «К памятнику полководца», но все забыла! Лучше… лучше я прочту мое любимое.       Рокэ вновь приготовился страдать от невыносимого писка, но, к своему удивлению, услышал пристойные, хотя и чудовищно наивные стихи:       Скалистые горы, где спят облака,       Где в юности ранней резвится река,       Где в поисках корма сквозь вереск густой       Птенцов перепелка ведет за собой.       Милее мне склоны и трещины гор,       Чем берег морской и зеленый простор,       Милей оттого, что в горах у ручья       Живет моя радость, забота моя.              Она читала что-то еще, но Рокэ не смог это слушать. Чем все они восхищаются? Чего тут сложного — всего лишь подражание заунывным надорским песням, так похожим на причитание по покойнику. Где прихотливость триолета, где насмешка рондо, где холодная ясность терцины или касыды?       Да и где же лежит сам Ричард?       Из трескотни госпожи Жанлис Рокэ понял, что бывший оруженосец прожил на редкость бурную жизнь и трижды чуть не лег на плаху. Женился на дочери Рудольфа Ноймаринена, поспособствовал низложению Катарины, то был на коне, то впадал в опалу, то растил выводок детей и племянников, то писал нелепые стихи, то начинал войны, то заключал мирные договоры, то надиктовывал внучкам воспоминания о юности, обозвав их «Историей моих бедствий».       Голос госпожи Жанлис вгрызался куда-то под череп.       — Как мы знаем, могила герцога Алвы — отца талигской государственности — пуста. В своих мемуарах граф Валмон утверждал, что герцог Алва прыгнул в некую дыру, находящуюся в Саграннских Горах. Так это или нет — мы не знаем. Скорее всего, Валмон лжет и герцог Алва умер от подхваченной в Багерлее лихорадки. Но мы все равно воздаем почести герою и патриоту! Взгляните, какой роскошный и прекрасный памятник полководцу, павшему на боле боя, поставил король Альберт Первый.       Рокэ никогда не думал, что доживет до дня, когда его труды на благо любезного отечества оценят должным образом.       В отличие от остального здешнего сброда, памятник ему потрясал торжественностью и величественностью.       Скульптор изобразил Рокэ посреди утеса, на вздыбленном Моро, топчущем не то дриксенскую, не то гайифскую гадюку. Правой рукой он указывал войскам направление боя, а ветер развевал его волосы, увенчанные лавровым венком.       Что-то здесь было не так. Альберту Ноймаринену не было причин любить кэналлийского соберано, чьи поданные годами вместе с морисками грабили талигские корабли.       Точно в этот миг солнце зашло за тучи, и Рокэ понял, в чем дело.       Памятник был по-прежнему превосходно отлит и сделан, но Моро присел так, будто собрался навалить огромную кучу навоза.       Иного от сына Георгии Оллар Рокэ и не ждал. Мелочная, душная, отвратительная старуха. Вся в свою мамашу.       Рокэ долго гулял с девицами, слушая речи господи Жанлис о людях, пламенно любивших свою родину, ставивших во главу угла ее интересы и не существовавших.       В перерыве он затащил Жанну Эпинэ за ближайший дуб и под полнейшее ее одобрение задрал крахмаленные юбки. Девица была опытной и умелой, правда, довершить дело, как подобает мужчине, не позволила, объявив, что бастарды ей ни к чему.       — Если вы желаете продолжить знакомство, то прежде сходите к врачу и принесите мне формуляр об отсутствии дурных болезней.       Нахалка. Любопытно, какой у нее это по счету любовник? Седьмой? Десятый? В слова про второго и третьего Рокэ не верил, слишком хорошо знал цену женским клятвам. Впрочем, он остался доволен и милостиво подарил девице Эпинэ перстенек с сапфиром. Всеми своими силами он отгораживался от осознания, что прошло уже четыреста лет, а ему пора либо на свалку, либо удобрять поля Варасты — житницы Талига до сих пор.       И впрямь, что ли, в актеры податься?       Рокэ не знал, для чего ему жить дальше, а потому развлекался, как мог.       Через два часа он заплутал в бесконечном лабиринте ангелов и вышел к старой, порядком заросшей части кладбища.       Место это отличалось мрачностью и более всего напоминало клубящуюся под ногами бездну, полную силы и тьмы. Даже цветущая яблоня и шиповник не могли обмануть его чутья.       Гладкий черный камень, лежащий в корнях яблони, Рокэ заметил не сразу. Слишком уж эта гранитная полоска не вязалась с той помпезной ярмаркой тщеславия, помесью светского салона и борделя, что он видел на парадно-солнечной стороне.       Чтобы разглядеть буквы, пришлось наклониться. Постепенно древняя вязь сложилась в холодноватые строки:       «Достоинству и твердости духа следует учиться у деревьев и гор. Р. О. Лето 62 года К. В».       «А постоянству и терпению, любовь моя, у зимы и льда. Жди меня, ибо я иду. Г. Н. Осень 68 К. В».       Точно в насмешку, буквы инициалов сложились в ощетинившегося, как охотничья собака, вепря и серебряного волка в королевской короне.       Не в силах скрыть досаду, Рокэ запрокинул голову и рассмеялся. Здешние вороны испуганно разлетелись и по-моряцки обложили его.       Мальчишка не должен был выжить. И уж точно не должен был победить. Рокэ не мог справиться с захлестнувшей его желчью и досадой.       На могильную плиту герцога Окделла и его жены, урожденной Ноймаринен, легли лепестки яблони и алого шиповника, горящие, как свет во тьме.