***

      Посреди пути Эше вдруг остановилась, так резко, что бормочущий себе под нос и глядящий под лапки маленький Така закономерно впечатался лбом ей в пятку.       Эше не шелохнулась. Навострив уши, она смотрела куда-то вдаль, под закатное солнце.       — Мама? — раскрыл пастьку львёнок, не понявший причину остановки.       — Тшшш, тихо…       Она не сводила глаз с чего-то, чего маленький Така не мог узреть — трава слишком высока, а он ещё слишком мал ростом.       — Мам, что там?       — Погоди, милый, погоди… — Она втянула воздух, пошевелила хвостом. — Ты… Ты разве не слышишь?       — Что?       — Там… Это…       Она умолкла на полуслове, продолжая внимать неведомому для маленького Таки.       Прошло немного времени, мать всё стояла, как и прежде, лишь тихонько шевеля хвостом, и Таке это надоело. Он приценился к высоте прыжка, как всякий кот, и резво вскочил на мамину спину. Чтобы удержаться, он цапнул её когтяшками за круп, но та лишь поёжилась, не заметив боли. Она была не здесь.       — Ты слышишь, Эше? Это всё — для тебя.       — Я слышу, Сирга. Ты… Как ты узнал?       — Тшш, лучше послушай. Сейчас будет самая красивая трель…       Така деловито протопал, выпустив когти, по маминой спине до её головы и посмотрел вперёд, туда, откуда не могла отвести взгляд Эше. Там было дерево, обычный одинокий баобаб. Листья его шевелились под лёгкими порывами вечернего ветерка.       — Слышишь? — снова спросила Эше.       Така навострил уши.       — Ветер дует.       — Послушай. Там, — она мягко мотнула мордой, — на ветке дерева сидит птица.       — Птица?..       — Да. Она поёт.       — Оно далеко...       — Послушай внимательней… Так, тшш! — Она снова замолчала, а потом с досадой добавила: — Умолкла…       Така всё ещё смотрел на дерево.       — А что эта птица… — начал спрашивать он.       — Тшш! Она опять… — Эше встрепенулась и даже сделала шаг вперёд. — Громче… Даже громче, чем… Ты её слышишь? Така, ты слышишь?..       Она произнесла это со странной интонацией, непонятной и смущающей. Така знал такое настроение у матери. Почти всегда, если не всегда, оно было, когда они уходили из прайда на прогулку. Эше слушала ветер, шептала что-то себе под нос, нюхала траву и воздух. Иногда улыбалась, иногда грустила. Чаще грустила, да и улыбка у неё была печальной, странной, и от неё Таке всегда хотелось отвернуться. Но больше, конечно, хотелось играть на воле и не думать ни о каких маминых настроениях. Жаль, не с кем, всегда одному…       — Не слышу. — Таке стало скучно, и он, даже не пытаясь больше прислушиваться, обернулся и хотел было спрыгнуть обратно в траву, но тут же поднял уши и вновь уставился на дерево. Он всё-таки услышал.       Эше почувствовала его заминку и обрадовалась ей.       — Ты слышишь?..       — Слышу. А это что?..       — Она поёт. Она. Я так давно не слышала её голос… Столько вёсен…       — А кто — она?       — Северная… северная птица, Така.       — Северная пти…       — Погоди, давай послушаем. Держись, я подойду поближе.       Эше шла аккуратно через траву, почти кралась. Така, ухватившись лапками за её шею, во все глаза смотрел на баобаб, слушал странные, удивительные звуки, доносившиеся с него.       — Мама… так красиво… Она так красиво поёт — птица, — почтительно прошептал он, когда до баобаба осталось сорок шагов — ближе Эше подойти не осмелилась, не желая спугнуть нежданного и такого желанного певца.       А невидимый певец всё пел, заливался трелями, цокал, щёлкал и щебетал. Така никогда раньше не слышал такого. Птицы в здешних краях не пели, только страшно голосили или ухали по ночам, угрожающе каркали и щёлкали клювами. Он даже не знал, что птицы умеют петь.       Но это знала Эше. Она знала это с детства.       — Как ты узнал, Сирга…       — Я… Предположил. Ты родом с севера, а мама говорила мне, что на севере есть такие птицы, что поют по вечерам весной. У нас таких нет, наши только каркают или ухают по ночам…       — Как красиво… — Така, порой нежный и чуткий — в мать — всё слушал и слушал. — А где он, мама?       — В ветвях. Он спрятался, чтобы его не было видно.       — А для кого же он поёт?       Эше вздохнула. Улыбнулась.       — Он поёт, потому что влюблён, Така. Потому что влюблён.       Така скривился. У него был свой, вполне самчиковый предел чуткости и нежности.       — Беее. Влюблён… ну надо же…       — Эше. Будь моей. Прошу. Очень прошу тебя.       Эше не ответила сразу, слушая трели и цокания пернатого певца, сидевшего невидимкой в сумеречных ветвях лесных деревьев.       — Я буду твоей, Сирга, — произнесла она, наконец. Она глядела в его покорные, лучившиеся любовью глаза и ласково улыбалась ему. — Я буду твоей. Навсегда…       Певец умолк. Солнце коснулось дрожащего горизонта. А Эше продолжала слушать — тишину и шелест травы и листьев, глядеть сквозь баобаб, долины и сумерки. Она видела счастливую морду Сирги. Она улыбалась ему. Сколько же вёсен назад это было… И в её ли жизни?.. Словно бы и нет.       — Мама, мама. — Така, нетерпеливый сорванец, спрыгнув со спины, уже кусал её за хвост и трогал лапой кисточку на его конце. — Пошли домой, пошли. Он перестал петь, перестал. Пошли!       Эше пришла в себя, обернулась к сыну, выпростала хвост из его хулиганской пасти.       — Да, Така. Пойдем.       Львёнок запрыгал по траве, порыкивая и покусывая стебли. Поздний вечер, а он совсем не устал.       — А мы расскажем папе про северную птицу? — вдруг простодушно осведомился он, не оборачиваясь и побивая лапками травинки. — Она всё-таки так красиво пела! Пусть и из-за любви. Фууу… Арррр!       Эше вздрогнула, вздыбила шерсть, остановилась на мгновенье. Нет, вздор. Вздор. Обаси не знает. Он… Да и кто мог ему рассказать… Он тогда был с… как же её… Если только… Нет. Нет. Это невозможно. Нелепо. Глупо. Он не может этого знать. Не может. Но... если всё-таки знает... Если знает...       — Знаешь что, Така? Это должен был быть сюрприз, но тётя Аманра сказала мне, что завтра оставит тебе зебриную голову. Помнишь, ты просил, — сказала она в ответ сыну, как могла, спокойно и широко улыбаясь.       Львёнок обернулся, удивлённый и счастливый. Он действительно так хотел зебриную голову… Потрогать, погрызть, покарябать, потопать…       — Зебриную? Правда?! Уррррра! — закричал он на всю саванну и с утробным рявканьем понесся вперёд матери. Он уже не помнил ни о какой птице и ни о каких песнях. Он представлял завтрашний день. Счастливейший день в своей жизни.       Эше смотрела ему вслед. Потом перевела дух и вновь оглянулась на баобаб, который они уже оставили позади. Аманра поймет. Она тоже знала Сиргу. Она тоже любила его.       Пернатый певец молчал. Уснул? Улетел?..       Многое бы Эше отдала, чтобы вновь услышать его трели. И не только лишнюю зебриную голову.       Быть может, следующей весной?..       Она подождёт. Подождёт. Как, сама того не зная, ждала сегодняшнего, но уже прошедшего дня. _________ 10 июля 2025 года. Третьяковская галерея