Цветы, что не умеют кричать

Лепестки вишни падали медленно, будто не решаясь коснуться земли. Весна — такая же мимолётная, как и всё в жизни охотников. Канаэ сидела на веранде, прижав ладони к коленям. Позади послышались чьи-то шаги, но ей не нужно гадать чьи они, она узнает их везде. Её дыхание было ровным, но мысли — беспокойными. Он всегда избегает меня. Или… я просто себе это придумала? — Не ожидала, что ты придёшь, — сказала она, не глядя. Голос ровный, как всегда. Но внутри всё било тревогу. Не ожидала — но надеялась. Иногда, когда ветер приносит запах табака и мокрых сосен, мне кажется, что он рядом. И в то же время — будто он всегда где-то за гранью… вне досягаемости. Гию стоял чуть позади, напряжённый. Его тень падала рядом с её ногами. — Я… не мог остаться на базе. Там… слишком шумно. Ложь. Полуправда. Там и правда шумно, но я ушёл не поэтому. Просто… хотел видеть её. Услышать голос. Убедиться, что она реальна. Что она жива. — А тут слишком тихо, — сказала она, наконец повернувшись к нему. Глаза её сияли — не светом, но спокойствием. — Для таких, как ты, это, наверное, легче. Он сел рядом. Осторожно, будто боялся, что прикоснётся к стеклу и разобьёт всё. — Может быть. Молчание длилось почти минуту. Потом она прошептала: — Ты когда-нибудь думал, каково это — быть цветком, который распустился слишком рано? Я устала бояться, устала молчать. Он так много носит в себе — и всё держит глубоко. Но я тоже. Я ведь тоже… боюсь. Он долго молчал. Потом тихо ответил: — Цветы не выбирают, когда цвести. Они просто… распускаются. И иногда их никто не видит. Иногда они цветут для кого-то одного. А этот кто-то — слеп. Или притворяется. Канаэ слабо улыбнулась. Её ладони всё ещё были напряжены. — Ты всё-таки умеешь говорить красиво. Кто бы мог подумать. — Я… не часто говорю. Потому что слова — опасны. Слишком легко обжечься, если открыться. Я потерял всех, кому говорил что-то важное. Но если я не скажу… Он поднял на неё взгляд. — Но ты… ты для меня — как эти цветы. Только… я слишком долго смотрел в землю. Она — покой, которого я не заслуживаю. Свет, в который больно смотреть. И всё же… я не могу больше отворачиваться. Канаэ отвела взгляд. Но потом тихо спросила: — Ты боишься сказать это? Или боишься услышать в ответ? Он сжал кулаки. И отпустил. — Я боюсь, что это будет поздно. Ты — моя весна. Я не знаю, сколько у нас времени, но я не хочу тратить его на страх. Канаэ протянула руку — тёплая, живая. Положила её на его. Он дрожит. Томиока Гию дрожит. А значит — не всё потеряно. — Тогда давай просто… не будем ждать следующей весны, Гию. Он кивнул. Один раз. Молча. Но в этом кивке было всё: согласие, признание, обещание. Если это всё, что у нас будет — пусть. Но я скажу это. Пусть без слов. Пусть только взглядом. Пусть только сегодня. Лепестки падали им на плечи. Они не говорили больше ни слова. И это молчание было громче признания. "Они оба были цветами, что не кричали — но в этот вечер их молчание стало самым громким признанием в любви."