Часть 1

      Под смеженными, до треска натянутой кожи веками мелькают черные хлопья, щекоча вздрагивающие ресницы темными нитями жгучей и совершенно пугающей пустоты – Лоотиэль шумно выдыхает, протягивая ладонь вперёд, в непривычной панике дёргая чернь – тогда спасительным теплом кончики пальцев окутывает прикосновение нагретого на солнце дерева, и Лоотиэль с задушенным всхлипом прижимается к нему всем телом, на миг потерявшись в пространстве собственных покоев. В прошлый раз она кричала громче, запутавшись между шкафом и занавеской, в ужасе срывая с себя тонкую ткань и панически упираясь чувствительным лбом в распахнутую, окутанную резными узорами, дверцу, пока в широко распахнутых глазах её скользила белоснежная пелена.       На востоке от замка пылает лес.       А Лоотиэль до сих пор чувствует опасный жар и вязкую горечь, когда мир перед ней разрывает осколками алого и неимоверно белоснежного, такого яркого, какими могли бы быть одеяния эльфийских богов, и это последнее, что она видит, пока на веки не налипает густая мгла, закрывающая собой столь привычные отсветы рыже-розовых солнечных пятен, и Лоотиэль вглядывается до боли, зажмуриваясь с отчаянным отголоском, пока хрип застревает в её горле, а слабые пальцы царапают молочную простынь лазаретного крыла – бликами струится тёмное на тёмном.       — Открой глаза.       Лоотиэль застывает изломанным изваянием на скрипнувшей прерванным криком койке, рвано поворачивая голову к такому знакомому голосу, и громогласный вопль в её груди взрывается жалобными всхлипом, захлёстывая лёгкие тугими нитями, выжигая кислород до самого основания чувствительной слизистой гортани, и Лоотиэль чувствует как задыхается, и падает глубоко вниз, в землистую пустоту самой холодной бездны.       Почему-я-не-вижу-почему-я-не-вижу-почему-я-не       — Лоотиэль, открой глаза.       Она распахивает сбрызнутые солью обожженые решетки ресниц, боясь передумать, ведь сквозь безопасную щель стоял только такой же черный туман – и вскрикивает от тяжёлого всполоха боли, пока тёмные пятна перед глазами кружат медленным хороводом, обжигая страхом и плетьми отчаянной безысходности, и её сломанным рывком вздёргивает к источнику единственного отголоска этой реальности, ушедшей в глубину черной пелены.       Трандуил даже ближе, чем она, глубоко потерянная в пространстве, может предложить, и пальцы её с благодарностью встречают знакомый бархат тяжёлой мантии – от Короля тоже тянет горечью погасшего костра, и Лоотиэль душит в себе яростный всхлип, сожелея, что не может разглядеть его лица, пока ладони её скользят выше, и дрожа, она не прижимается к спасительному жару всем телом – в поглотившей черни он невероятно материален, и от этого только больнее где-то в районе клетке рёбер, как раз в глубине которых спрятано затянутое страхом сердце, когда тяжёлые ладони осторожно отстраняют её от расшитого золотыми нитями одеяния, панически дрожащую, и судорожно втягивающую носом пресный густой воздух.       Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста       — Ты помнишь, что произошло?       Голос холодный, отстранённая и мёртвый, и Лоотиэль кричит глубоко внутри себя, разрывая до мяса нежные стенки гортани, ведь воспоминания об ином Владыке ещё слишком ярко откликаются далёким эхом внутри неё, с призраками спасённых королевств и волнами живых цветов в волосах, пока широкая длань придерживает её за плечо, зависшую на самом конце крутого обрыва, открывающего собой лес, а молодые травы переплетаются вокруг её щиколоток.       — Был пожар... На востоке леса. Я...я собирала цветы там...       — Не лги мне, Лоотиэль.       Отзвук голоса ударяет плетью по щекам, и она чувствует крохотное прикосновение гладкой ткани к её обнажённому плечу, по которому словно проносится горячая волна, захватывая в омут, терновым ветвями опутывая озябшее тело, и почти незаметно потянувшись молодым побегом к чужому рукаву, Лоотиэль замирает, утонув в привкусе огня и ладана.       — Я шла за Вами.       Правда даётся с трудом, комьями застревая на гландах и отдаваясь волнительной дрожью, пока Лоотиэль жмуриться, беззвучно вдыхая пустой воздух, отрывая его сухими пластами, и с силой заталкивая в застывшие панически лёгкие, — она почти не чувствует, как слезы тугими нитями оплетают незрячую пелену за её веками.       Она почти видит как Владыка смеживает устало стальные глаза.       — Что произошло дальше?       — Огонь... И что-то вспыхнуло перед моими глазами... Это всё орки, да? Деревья пылали... Скажите, почему я ничего не вижу?! Почему?..       Она срывается на жалобный вой, в жалкой попытке разглядеть что-то в пыльном тьме собственного зрения, и не сдерживаясь, вновь ошалело сжимает в пальцах бархат королевской мантии, и её всю трясёт от всепоглощающего ужаса и мутных волн ярого волнения, и рук убрать не спешит, только теперь Трандуил не отбирает у неё ломкий лоскут ускользающего настоящего, и лазаретная койка прогибается под тяжестью его тела, окутывая выжигающим жаром запретной близости.       — Ваша роговица повреждена огнём, и Вам предстоит долгое лечение и восстановление. Советую набраться сил, ведь пройдет немало времени, прежде чем Вы вновь сможете видеть.       Если сможете вовсе       Третий голос сухой змеиной лентой скользит меж её напряжённого тела и прикосновением тяжёлой мантии, позволяющей ей всё ещё дышать пресным воздухом, и Лоотиэль узнаёт в нём все краски недавнего пожара, и собственный крик звенит рубиновыми росчерками в голове, — она вздрагивает, ощутив чужое присутствие старого лекаря, и с силой комкает в холодных пальцах край тяжёлой ткани, опутывая Королевскую фигуру испуганным плющом, и Трандуил удивляется тому, как её много, так много, что она закрывает собой и солнце, и небо, и чужие лица, и тянет от неё его лесом – горьким послевкусием сломанных деревьев и свежестью тонкой нити ручья, сквозь спелую зелень ярой весны.       Лоотиэль хрипит, чувствуя как привычное тепло покидает её ладони, когда Владыка осторожно убирает её руки от себя, и на хрустящей простыне вновь скользит холод – Трандуил уходит, пока она цепляет пальцами уходящую тень его присутствия, и болезненный всхлип застывает в её гортани заиндевевшим треском.       Веди себя прилично       — Выздоравливай, Лоотиэль, — роняет он скупо, и она задыхается от обиды, зажмуривая бесполезные глаза.       И не видит, как острая угрюмая складка ломает его нахмуренные брови и горький изгиб скользит по уголку тонких губ.       И двери закрываются.       Никому Лоотиэль не признает, что темноты боится – ни к чему это существу из света созданному, чистому и возвышенному по природе своей, — только вот густые дегтярные капли разливаются под её веками, перекрывая собой все пространство, и Лоотиэль царапает короткими, искусанными – леди это совершенно ни к лицу! – ногтями восковую гладкость холодной простыни, вырывая тяжёлую ткань украденной ещё давно мантии самого Владыки. В тот день горничная ходила с красными глазами, и Лоотиэль задыхалась от чувства вины, и почти сожалела – жаль только, что лишь почти, — только вот душный бархат расшитых серебряными нитями одежд струился лентами меж её пальцев, и это последняя связь с материальным миром чернильной тьмы откликалась болью, и Лоотиэль почти ненавидела себя, кутаясь в привычный запах, и шепча урывки старых рассказов, мечтая лишь о подобном тому моменте.       Только вот он Король.       И Лоотиэль не ребёнок больше.       А она и не подобного хочет, а иного совсем.       Пожалуйста, посмотрите на меня! Как на неё смотрели!       Призрак Королевы единым оттиском горит в темноте её глаз.       Лоотиэль понимает, что не успеет сорвать с себя чужую мантию, когда мягкая поступь – о Эру, пусть это будет не он! – звучит эхом у входа в её покои, — да только вот шаги Короля она всё так же узнаёт, выискивая их среди сотни других.       Чернь захлёстывается спасением, вращая мир на кончике иглы, когда дверь зябко скрипит деревянными зубами, — у Лоотиэль губы дрожат от глупого смеха на важных приемах, и босые ноги в зелёных разводах выглядывают из-под лавандовых оборок платья, и истинный леди не должны прятаться за широкими колоннами, глуша смех в сочных сладких фруктах, и в разводах алого почти видны зёрна граната – весна смеётся, запрокинув голову к небу.       — Как ты чувствуешь себя, дитя?       И мантию он вроде не замечает, и голос не горчит хоть чем-то – стальной, холодный, а темнота утаскивает Лоотиэль под воду, и она щёлкает зубами, прокусывая свою личную пелену, пока под лёгкими её схлопывается что-то тяжёлое и жаркое, и она только сильнее сжимает его мантию в своих руках, хотя туманный привкус горьковатого запаха её заглушается истинным присутствием Короля.       — Зачем Вы прогоняете меня прочь, а затем приходите сами?       Слова срывают с губ в вязкую темень, ртутными шариками скользя по единому пятну чернильной пустоты, и Трандуил молчит долго, так долго, что Лоотиэль успевает подумать, будто ей всё лишь причудилось, и его присутствие неощутимо вовсе, но ледяные путы его голоса запутывают клубок её панически вздрогнувших черных нитей, заменивший ей настоящее.       — Потому что вкус порока – сладчайший на свете.       Лоотиэль находит дрожащими в панической отваге и глубинном волнении пальцами жар чужой кожи, и Владыка кажется впервые к ней так близко, когда она сначала едва скользит подушечками по горячей щеке, а после, осмелев, тянется всей ладонью, очерчивая вырезанный контур подбородка, захлёстывая гладкое золото волос, смыкая пальцы на мужской шее, скрытой за высоким воротником. И её колотит всю от пугающей вседозволенности, и накрывает жгучей тяжёлой волной, когда горячее дыхание пеплом касается её запястья, и ей плевать почти на глупое выражение собственного лица, только в горле горит жидкий огонь. И Лоотиэль тяжело всхлипывает, елозит по упавшей с её плеч украденной мантии, путая меж собой обе ткани Королевских одежд, утопая в жаре и собственной темноте, пока под ледяными пальцами её рисуются столь знакомые, сколь и неизвестные черты лица, не похожего на одинаковые маски дворца, смазанного теперь в единое пятно темноты – и древняя магия окутывает её мягкими лентами.       А затем под веками ночь взрываться красками, оживая привычным миром, с рыжей пляской огня и изумрудного покрывала под ногами, и Лоотиэль смеётся впервые счастливо.       Только вот глаза открыв, она не находит фигуру Короля – мятые простыни и привкус погасшего костра       и тяжёлая ткань его мантии на её плечах.