choice.

Руми желала ему смерти не один раз и не два. Бесчисленное множество раз. Чтобы он умирал и воскресал вновь только затем, чтобы снова умереть; чтобы каждая его гибель приносила ей мимолётное облегчение, которого всё равно было мало; чтобы это повторялось бесконечно, пока не перестанет терзать её душу своим существованием, пока Демон не прекратит каждый раз, каждый проклятый раз, превращать её в дрожащую от бессилия тень самой себя одним лишь своим появлением. Он не имел более права являться. Не имел права смотреть на неё так, будто помнит, сожалеет, словно любит. Его называли Жнецом Смерти и если верить древним легендам, он не был палачом. Его несло за собой не жажда крови, не гнев и не кара, а долг вечный, холодный, как ветер с того берега, откуда никто не возвращается. Этот Демон приходил, чтобы сопровождать душу усопшего в Чосын — в безмолвное царство, скрытое за вуалью теней, подле трона Ямна, властителя мёртвых, где каждый был взвешен и осуждён. Но если боги и были там, то только потому, что он сам повелел им быть. Он не злодей, не утешитель или мессия. Жнец Смерти — закон, облечённый в человеческое естество, с лицом без крови, с глазами без слёз, в одежде цвета ночи и с головным убором, как в старых записях — чёрный гат, символ уходящего мира. С ним не говорят, а его не слышат, пока время их не истечёт. Он появляется тогда, когда последняя песчинка падает на дно стеклянных часов. Иногда терпелив на одно дыхание, на один взгляд, на последнее «прости». Иногда наоборот, приходит без предупреждения для себя самого. А порой… Бывает, что Жнец появляется не за мёртвым, проходит сквозь зыбкую грань между жизнью и безмолвием, туда, где ещё пульсирует сердце, но душа давно уходит вглубь, где свет погас, а дыхание стало привычкой, не волей или искренним желанием жить. Он не стучится, имён шепчет, не зовёт и рассыпает прах глазами. Возникает в тот самый миг, когда человек перестаёт ждать, взгляд жертвы его застывает на точке, которой нет. Когда в груди становится слишком тихо, а боль такой привычной, что кажется вечной, никогда от неё не отречься и не стать счастливым. Что такое счастье вообще? Какого оно? Когда мир распадается на слои, а жизнь лишь тонкая, прозрачная плёнка, натянутая между небом и землёй, дрожащая от малейшего прикосновения. Именно в этот час приходит он. И Руми знала по чью душу пришёл этот Демон. Не по её, отнюдь, но он стоит рядом, и этого уже достаточно, чтобы внутри неё что-то умирало как в первый раз. Жнец Смерти не ошибается, не гадает подолгу, не сверяется с небесными письменами, не бросает кости судьбы — он приходит ровно тогда, когда его зовёт сама суть бытия. Именно зов её самотерзаний призвал. Иногда зов звучит как тишина, которая слишком глубокая, чтобы быть обычной и привычной для такой яркой персоны; иногда, как лёгкий, почти неслышимый надлом внутри, где-то между сердцем и тенью. Он не отнимет её жизни, не хочет покарать, пусть ранее желал. Душа, изломанная слишком глубоко, покидает тело не с последним вдохом, а гораздо раньше — когда теряется связующая нить, и человек становится пустотой с привычками. Жнец наклоняется, поднимает эту нить с земли с аккуратностью того, кто знает цену каждой трещине. Он не говорит многого и, когда всё заканчивается, почти шепчет, в пространство, полное боли: — Ты звала меня и я пришёл. И если это было правдой раньше, то сейчас стало неизбежностью. Жнец, что ранее имел лицо ею любимое, стоял перед ней всё так же в чёрном. Лицо его было словно застывшее в вечной грани между жалостью и равнодушием. В его взгляде не было укора, но в голосе тогда прозвучало то, что проникает глубже любого используемого ею клинка. Ужасающее понимание в бледном лице. Он склонялся, не приближаясь опасно, но и не оставляя пространства для спасения, и говорит ровно в тот момент, когда сердце уже сжимается от предчувствия, когда ты ещё держишь руку любимого человека, но уже чувствуешь, как пальцы становятся холоднее. — Ты знаешь, что она умрёт. Может, не прямо сейчас, но очень скоро, ведь потому я явился. Твоя подруга, та, ради которой ты всё ещё борешься, станет моей целью. А затем и вторая. Не скажу как скоро, но… Остались дни. Может, часы. Затихает, приближается ещё, обжигает ухо горячим дыханием, пока веки Руми стиснуты, а голова всё мечется от накатывающего чувства собственной никчёмности. Это ему и нужно. — Но я могу… повременить, — голосом бархатным завлекает Демон. — Переместить, не безвозмездно. Голос его не давит, он не просит и не уговаривает, будто подбрасывает коварную, хрупкую мысль. Не требует твою душу, это было бы слишком просто, слишком банально, к тому же, нельзя получать в свои руки душу, что подчинилась. Душа такая исчезнет, впитается в Демона, в ином случае, должна отдаться сама. Потому даст выбор, но такой, где ты сам станешь тем, кто разрушит всё, что пытался сохранить. Он может предложить лишь одну фразу, сказанную не в том тоне, и этим уничтожить доверие; может вложить в твои руки поступок, от которого не будет возврата; может лишь напомнить, как близко ты к краю, и отступишь ты уже сам, поверив, что бороться поздно. С ним нельзя заключить сделку, не расплачиваясь собой, даже если себя отдать не просят. Руми знала это, видела, как после их первой встречи всё стало распадаться. Люди, которых она любила, начали ускользать, как будто сам её выбор быть рядом с ним вытягивал из них что-то важное. Даже тех, кого хотела спасти, кому отдавала всё, — даже они становились всё дальше. И когда услышала, что следующей может стать Зои, в груди что-то сжалось так сильно, что казалось, боль теперь будет вечной. Она не показала этого перед девочками, не имела права, но внутри прокручивала картину и вопросы, снова и снова: как это случится, где, в какой день, как она окажется слишком поздно, слишком далеко, как не сможет ничего изменить. Боги, если вы ещё есть, только бы не это. Только бы не Зои, не Миру, только бы…. Почему он? Почему Жнец? Да потому что тот, кем он стал, — уже не тот, кого она помнила. Не тот, кто когда-то, возможно, спасала. Такой Джину не даёт спасения, а уводит, разрушает медленно, красиво, ему не нужно рвать с корнем или нужно поднимать бурю, не нужно поднимать клинок. Он умеет делать боль желанной. Его оружие — это тишина между словами, взгляд, в котором слишком много понимания, чтобы ему не поверить, и пауза, в которой ты начинаешь сомневаться в себе. Такой Джину умеет ждать, у него всё время мира, и он знает, куда оно течёт. Не сталкивает тебя в бездну, а стоит рядом, пока ты сама не сделаешь шаг, не начнёшь думать его мыслями, не поймаешь себя на том, что видишь его глазами. А если не бороться? А если всё отпустить? Позволить судьбе быть судьбой? Вот где его настоящая власть — не в силе необузданной, не в проклятиях человека любого, не в смертельных дарах, а в умении поставить перед тобой зеркало и убедить, что отражение в нём — твоё. Подсовывает тебе твой страх, твои самые тёмные мысли, твой отказ, твою усталость, и делает это так, будто ты сама до этого дошла. Его не нужно бояться — он сам становится тем, что ты уже боишься в себе. Руми ведь не первая, к кому пришёл Демон? Как страшно… Вдруг, лицо перед ней лишь иллюзия и маска, а на самом деле, там внутри ни капли от её погибшего? Вдруг, это не то лицо, которое должна видеть, а то, которое хочет? А, может быть, Демон Джину просто слишком долго смотрел в глаза тому, кого должен был забрать, и увидел в них не страх, а любовь. Не за свою жизнь, лишь за чужую, и попробовал, нарушил правило. Переступил ту черту, что не видна, но ощущается каждым дыханием, впервые заговорил иначе, отрёкся от тёплых чувств, повидав на своём пути столько страданий, и замкнул собственную душу под замком. В его голосе же не было угрозы, только предложение, не обязующее и не обязательное, мол откажись от одного человека, чтобы не потерять себя. И мог он лишь надеяться на это, ведь Руми всегда выбирала других, не себя, была готова спасти мир, даже если цена тому будет великой. — Если ты дашь мне другую душу — я оставлю эту. Какую захочешь, Руми, но это не навечно и сделка не даёт гарантий. Отказаться? Или… Какой ещё у неё был выбор? Обман, его ей дали, но снова выбрала предать себя. Так начался новый путь — Жнец, услышав ответ, замолчал и надолго исчез, будто подгонял даром, но вернулся уже с уверенностью. Видимо, занят был, и люди, охваченные отчаянием, сами стали тянуться к нему, ведь таких, как Руми, миллионы. Те, кто терял, не спрашивали, кого нужно отдать, лишь просили не забирать самое ценное. Демон словно облегчал боль, а не увековечивал её. С каждой новой сделкой всё реже приходил в час смерти к тем, кто ждал уже давно, а к ней… начинал появляться раньше — в тот момент, когда страх ещё пульсировал в груди, когда сердце ещё было готово пойти на всё, лишь бы не услышать последнее «прости». — Один за одного. Это справедливо. Разве не ты сама выбрала этот путь? Он больше не спрашивал «почему». Ему больше не нужно было объяснение. Руми сама вела его к тем, кого можно отдать, давала имена, искала смысл в обмене. Звучало внутри так громко… Голосом внутри, который бил сознание ровно в ту секунду, когда уже почти решилась поднять руку, и лишь ждал, чтобы кто-то ей позволил, отдал последний указ и подтолкнул к действию. Голос торговал за любовь к подругам, но покупал за вину. И первый раз, когда он пришёл к ней, был совсем не похож на страшную встречу. Руми не кричала, не пряталась от него и не отталкивала, просто стояла на сцене, освещенная светом софитов, сквозь который всё казалось невыносимо живым: и вспышки, и музыка, и остатки конфетти на полу, и её собственное дыхание. Всё резало, потому что сердце свежо и безысходно болело. И в этом разломе, где боль ещё не остыла, он появился. Перед глазами всплывал образ, необъяснимо живой в своей мёртвости. На следующий день, стоящий на балконе так, будто видела это когда-то, хотя никогда при жизни он здесь не появлялся. Почувствовала, как что-то внутри неё раскалывается: одна половина умерла, вторая вцепилась в него изо всех сил, пусть и казалось, что первая жертва далась легко. Руми нашла его быстро — в шумном торговом центре, среди чужих голосов и отражений. Мужчина стоял у входа в магазин, разговаривал с кем-то из своих, смеялся, похвалялся, как «приучил жену». За ним тянулся запах гнили, даже сквозь парфюм — человек, ломавший других, словно это привычка. Узнала о нём чуть больше. Пьющий, бьющий, унижающий, таких не надо было разбирать на части, всё было видно на поверхности. В тот первый раз , что странно, девушка не плакала и не дрожала, только было необъяснимое, тихое облегчение, как после операции под наркозом. Ублюдок исчез. И это было правильно. Я не убила, а просто позволила исчезнуть. Но за первым последовал второй. Потом третий. И с каждым разом становилось сложнее. Старалась ведь искать тех, чья вина была очевидна, хотела, чтобы решение звучало, как уравнение: чисто, без остатка. Но формулы не работали. Чем дальше, тем отчётливее понимала — после каждого имени внутри неё что-то трескалось. Легко сказать: «он заслужил». Но куда деть себя, ту, кто решил это за него? Жнец же не торопил, только стоял рядом. Всегда тихий, неумолимый и неопровержимый. — Ты знаешь правила. Я ничего не прошу, ты сама приходишь, — повторял он после очередного акта «жертвоприношения» перед погружением в небытие. Это и было самым страшным. Демон просто напоминал, что время идёт, что тот, кого она хочет спасти, может не дожить до утра, а выбор за ней. Что он будет рядом. Держал её не силой. Любовью. Самой уродливой её формой — той, что питается страхом потерять. Четвёртая жертва стала чертой. Один из тех, кто годами тратил всё на азарт: деньги, доверие, будущее. Съедал всё подчистую, оставляя семью с пустыми руками. Решение казалось очевидным — до того момента, как она увидела в темноте, как к нему тянется девочка. Его дочь. Тонкие руки, вслепую ищущие тепло, несмотря ни на что. Даже у таких, как он, кто-то… любил. Кто-то всё ещё верил. После этого Руми не могла спать, есть могла, лицо от девочек прятать не силилась. Не могла смотреть в глаза тем, ради кого всё это началось, потому что слышала в каждом их вдохе отголосок чьего-то чужого последнего крика. И тогда пришло понимание, что сама больше не человек, а Жнец, такой же как тот, что тревожит её сон раз в неделю. Только дышащий. Она возненавидела. Его и себя, и даже не за сделку или сказанные общие слова, а за то, что он знал, какой она сделает выбор. За то, что молчал, когда нужно было кричать и раньше так и было бы, за то, что когда-то он был ей дорог. И до сих пор внутри неё жила та любовь — мёртвая, но шевелящаяся под кожей, как невыносимый осколок. — Ты хочешь, чтобы я стала такой, как ты, — прошептала она ему однажды, в тишине, где не осталось никого. — Но я была живой. Плакала и молилась, за тебя, в том числе. А ты… ты теперь только тень, и я… тоже. Каждое её «да» оседало в груди пеплом, расползалось под кожей тонкими линиями, как ожоги и шрамы, которые не видно в зеркале. Словно все её белые, теперь окрашены в самый чёрный. Не было крика, не было прощения, только молчаливое согласие, за которым следовал новый шрам на совести. С каждым именем, которое она приносила, становилось труднее дышать. Скорбь, когда-то чистая, когда-то почти священная, сменилась ненавистью. Жнец должен был уйти, умереть, раствориться в том мире, где царит тишина. А он оставался, ради того, чтобы гнить рядом, насколько это вообще с ним возможно. Гниют ли Демоны? Вряд ли, даже души в них нет. Но, быть может, из разрушают не те чувства, что людей разрушают, а обратные? Может, страшит их тепло и ласка? Он ведь позволял себе затягивать её глубже, мягко, почти ласково, как если бы это был танец на сцене, их трепещущий дуэт. Нет. Демон Джину больше не был тем, кого она знала, не был тем, кого она когда-то звала любимым. Стал бездной, и звал её за собой, а Руми где-то глубоко внутри верила, чувствовала, вожделела, — что под всем этим: под сделками и вкрадчивым голосом, он всё ещё мог быть тем самым. Тем, кого она любила до первой крови. Тем, с которым только рядом окажись, и всё пьянит ароматом жасмина, окутывает, растопляет. Кто говорил её имя, будто оно глобально что-то значило. Она держалась за эти крохи: за голос, в котором всё ещё пряталась знакомая интонация; за лицо, в котором иногда проступал тот, прежний; за тень в его взгляде, что всё ещё, может быть, помнила, как они любили. Думала, может, он делает всё это не ради себя. А ради неё. Из боли и из той же утраты, из любви, изуродованной, но настоящей. Явился. Как открыл дверь балкона не ясно, но от демона и не такого можно ожидать. Видимо, пришёл забрать обещанное, пусть так упорно притворялся, что оно ему не нужно. Но этот вечер Руми обращена к нему не с упрёками, а с мольбой. С кровью под ногтями от ран себе нанесённых, с именем, застрявшим в горле, смотря глазами, где всё ещё была надежда, Жнец молча слушал, а потом что-то сдвинулось. Его лицо, вечное, как вырезанное из камня, вдруг стало другим, улыбка его шире исказилась, глаза потемнели, затмевая жёлтые радужки. И в них не осталось ничего. Ушла боль, сострадание и прежняя, едва различимая, жалость. — Так и должно было быть, — проговорил он медленно с оскалом. — Разве ты не понимаешь? Я не просто смотрел. Я ждал и растил это в тебе. Я хотел, чтобы ты дошла до этой точки не ошибочно. Его шаг не сопровождался звуком, но комната вдруг стала тише. Как будто что-то в самом воздухе изменилось, а будто за его спиной была не тень, а весь подземный мир. — Мне не нужна была твоя любовь, — сказал он. — Мне нужно было, чтобы ты поняла: ты не жертва. Ты такая же, как я, не слабее и, отнюдь, не чище. Как думаешь, есть ли у тебя шанс свернуть назад? Она застыла, теряясь в собственной комнате. Всё вокруг сжалось, сморщилось, исчезло. Исчез потолок, стены, свет. Остался только Жнец и пульс в её висках, тяжёлый, как колотый звон железа, всё остальное перестало существовать. Выдумка, игры разума или его сила затягивает её в пучину… — Но… ты ведь был тем Джину, — прошептала она, будто не веря, что ещё может говорить. Он слегка склонил голову. В его чертах на миг мелькнуло что-то похожее на грусть или отголосок памяти, знакомый изгиб губ. Но нет, то не боль, а насмешка. — Может, и был. Когда-то. Но он умер. Как и бог твой умер, и твоя надежда. А ты… ты позволила мне остаться. Ты меня воскрешала каждой принесённой душой. Его голос не поднимался — и не нужно было. Он звучал в ней, как приговор, уже приведённый в исполнение в самое первое её «да». Пред ней не искажённая тень её любви, а самый настоящий нелюдь. Тот, кто смотрит её глазами из чужого лица, только голод, завёрнутый в облик любимого. Жнец, сбросивший кожу человека. Она хотела закричать, ударить, разодрать воздух кулаками, сорваться на бег. Хотела исчезнуть, пока ещё может. Но не сделала ничего. Стояла и смотрела смиренно. Потому что часть её — самая глупая, самая слабая — всё ещё надеялась, что где-то, глубоко внутри, в нём осталось хоть что-то светлое. Хоть одно слово, что не лжёт. А другая часть… уже слышала собственные шаги по ту сторону. Там, где нет солнца. Нет прощения и спасения. Вдвоём в той тьме, против которой боролись, и, которую выстроили вместе. Сорвал маску Жнеца понимающего и приближённого. Только сухое обнажение сути. Он смотрел на неё с тем спокойствием, которое всегда бывает у тех, кто уже знает, чем всё закончится. Раскрылся, а Руми, стоя перед ним, с весом четвёртой души на плечах, вдруг медленно… Улыбается. Улыбается себе, будто внутри что-то окончательно сломалось. Улыбка появляется вначале едва заметно напряжением скулы, прищуром взгляда. Растёт не от радости, от озарения, которого раньше не допускала. Не потому, что всё хорошо, потому что больше нечего терять. — Проверим? — тихо, но ровно. — Посмотрим, там ли ещё мой Джину. Голос её будто смягчён иронией. Девушка выпрямляется медленно, будто тяжесть спала с плеч или стала больно привычной. В её движениях больше нет опущенных рук, нет дрожи и растерянности. Всё ушло. Осталась горечь, прожжённая бессонными ночами, через мёртвые имена, через собственное разложение. Она идёт к нему не спеша, ровно, шаг за шагом, точно по кромке зеркала, готового треснуть, а Жнец не двигается. В его взгляде нет недоумения, но и равнодушию места не нашлось. Там что-то промелькнуло, будто инстинкт, готовя принять всё, что будет дальше. Руми не отводила глаза, остекленевшие от боли, но ясные, встретившиеся с его — чёрными. Бездна в бездне. И всё же, будто в последний раз ища истину, она подняла руку и медленно коснулась его лица. Так же, как тогда, когда он впервые вернулся в её жизнь из темноты, за пару мгновений до произнесённого им предложения. Тогда этот жест был спасением, сейчас вызовом. Пальцы её дрожали, смотрела на него и медленно потянулась вперёд, преодолевая внутренний надлом упрямо, решительно. Задержалась взглядом на том же беспристрастном выражении и их губы встретились не мягко, а яростно от накатившей на девушку волны реальности. Наверное, ожидала, что сразу заметит разницу в поведении от провокации, но увы. Это был не поцелуй, а столкновение двух разломов. Она целовала его глубоко, глухо, с болью, будто в этот миг вгрызалась в его пустоту всеми своими обожжёнными нервами. В этом не было ни прошения, ни тепла, только отчаяние, гнев и память о любви, которую он иссушил, и, которую она теперь выбивала из него обратно. Казалось, она хочет выжечь в нём остатки себя или вырвать из него то, что когда-то было живым. Руми прошептала в самую плоть его тишины: — Вспомни. Если можешь. Если ты ещё там. Или умри. Но теперь — от моей руки. Правда сделает это. Найдёт способ, сколько бы не потребовалось сил и времени. Тело Жнеца дёрнулось, как от удара током, ведь не ожидал ни такой злости, ни такой близости. Привык к её страху и мольбам, к её уступчивости. Но теперь Руми была другой. В ней не осталось просьбы, только оголённые нервы. Поцелуй был не жестом любви, а был как копьё, которым когда-то пыталась его рассечь. Поцелуй не соединял, а отсекал и выбивал на них обоих: охотник и цель, живая и мёртвая, тень и плоть. Потому что, возможно, она действительно стала той, кого он так настойчиво формировал, но не такой конкретно, как мечтал. И теперь она была сильнее, страшнее. Бесспорно, с такими яростными попытками, если где-то в глубине этой обожжённой оболочки ещё дышал её Джину — он услышит. — Джину… Веки Демона дрогнули, сомкнулись, будто он пытается спрятаться за шелковой завесой. Ресницы коснулись её щек, как ложная нежность, как инерция того, кем он когда-то был и девушка будто захмелела — от адреналина, от предела, на котором их держала жизнь. Его пальцы скользнули вниз по её рукам, осторожно, будто вспоминая тепло чужого тела. Нет… Того, что стало когда-то так скоро родным. Коснулись талии, задержались на бедрах, чуть сжимая. Руми не знала, что делать. Всё внутри неё рвалось — одновременно оттолкнуть его и вцепиться, как в последнюю истину, в остаток былого тепла. Отречься от себя или от него. А, быть может, это одно и то же. Но стоило ей дёрнуться назад, Жнец крепче притянул её к себе, словно решал за неё даже в этот момент. В том прикосновении не было власти, хоть так, на первый взгляд, виделось, ведь нельзя властвовать ещё больше. В обоих грудных клетках заныла обречённость и вырваться из этого мгновения уже не хотелось. Он отчаянно целовал вновь, подражая ей, с той же яростью, с которой когда-то пытался обнять, когда её Джину был живым. Вкус его губ был странным: тьма, впитавшая жасмин. Плен, самый, что ни на есть, только теперь физически ощутимый, и рецепторами пойманный. Руми теперь поняла, почему люди отдают душу демону — не потому что хотят погибели, а потому что тоскуют по тому, чего больше не будет. Его пальцы скользнули вверх, запутались в её сплетенных волосах, нащупали тугую резинку, ослабили её, позволяя прядям упасть на плечи. Руки девушки сами потянулись, замкнулись на его плечах, дрожащие, затем — вокруг шеи, крепко, судорожно. Она вонзила ногти в его кожу глубоко, до меток, которые останутся даже на том, кто мёртв, пусть и без синяков. Не знала, кого целует, но была уверенна: если в нём ещё есть человек — он должен ответить. Если остался хоть один осколок света, он обязан вспыхнуть сейчас. Потому что иначе всё кончено. — Я скучаю по тебе, Джину. Ты так мне нужен. — Прекращай… Демон прильнул к ней так резко, будто только это мгновение могло удержать его от окончательного падения и распада остатков чьего-то присутствия в разуме. Руми, на вдохе, ощутила, как тяжело забилось сердце, а его дыхание в ответ сбилось до желания отстраниться, точно её прикосновение обожгло, и она существовала не как человек, а как искра, на которую Жнец давно решался прыгнуть. Девичьи пальцы легли на его плечи и медленно, с нарастающим давлением, провели вниз. Он застонал в её губы, и звук низкий, срывающийся пронёсся по её телу дрожью, словно его отклик был не звуком, а частью её собственной боли. Влажные поцелуи соскользнули от её рта к подбородку, по коже под ухом, и он вонзился в неё зубами. Руми вскинулась от неожиданности, сдавленно выдохнув, вцепилась в его спину, ногтями вгрызаясь в то, что было ей одновременно знакомо и пугающе чуждо. Жнец не остановился. Рука его скользнула под её толстовку, ту самую, что была её доспехом на всех встречах, частью маски, которую уже не могла изменить. Тёплые пальцы двигались по ней с тревожной сосредоточенностью. Целовал её шею, ключицы, вычерчивал карту воспоминаний, которые так старательно хоронили. Поднял взгляд, медленно потянул её одежду вверх, и Руми, не сводя с него очей, подняла руки, позволяя себе на миг быть уязвимой. — Он действительно так тебе необходим? — с прищуром спросил Демон. — Больше чем небо и солнце. Жнец склонил голову, снимая с себя плащ и освобождая рубашку. Он вновь коснулся её подбородка, оставляя следы губами, дыханием, запоздалыми извинениями, которые не произнёс, а должен был. И сейчас должен, но нет сил вслух произнести. Нет сил бороться с тем, что в нём укоренилось. Его руки обхватили девичий затылок, отчего вздохи той стали прерывистым. Мысли путались, всё ещё мечась между логикой и желанием. Её ладони скользнули вниз по его торсу к поясу брюк, и парень замер. Напряжение пронеслось по нему волной, и когда Руми взглянула в его лицо, сам попытался уткнуть взгляд куда угодно, лишь бы не на лицо напротив. Она сказала тихо, почти шепотом: — Скажи мне, там ли ты? Он моргнул медленно, взгляд стал странно прозрачным. — Не попробуешь — не узнаешь, — ухмыльнулся Демон сквозь возникший трепет в горле. Руми развязала поясь, справилась с петлями, держащими широкие брюки Жнеца, не отводя взгляда, и когда ткань соскользнула, он отозвался тем же, — потянулся к ней, словно к центру мира. Он стянул её джинсы почти с яростью, будто хотел сорвать с неё всё, что напоминало о правилах и пределах. Когда перед ним осталась только она в цветастом белье, на миг задержал дыхание, разглядывая её не глазами мужчины, а глазами монстра, который впервые осознал, кого держит в руках. Он склонил голову, усмехнулся криво, с какой-то мрачной иронией, и прошептал, будто дразнил: — Кто бы мог подумать, что ты любишь цветы настолько сильно. И кто с ней сейчас говорит? Так похоже на Джину, правда, так сильно. Руми ничего не ответила, лишь шагнула ближе и снова прижалась к нему губами. Она ощущала, как внутри всё сжимается в плотный узел от острого предчувствия того, что сейчас изменится что-то важное. Сердце билось с неровной силой, будто стараясь вырваться вперёд, к нему, к тому, кто теперь стоял так близко и всё ещё смотрел на неё, будто впервые. Мужская рука скользнула по её спине, не нащупывая застёжку, и он замер, потерянный на миг — почти комично, отчего девушка едва не усмехнулась, но вместо этого просто отстранила ладонь и стянула с себя простой спортивный топ. Демон выпрямился, и на его лице появилось что-то похожее на благоговение, смешанное с лёгким потрясением. Руми уловила в этом взгляде многое: как он запоминал каждую черту, как будто опасался, что всё исчезнет, рассматривал без привычной алчности демона, лишь с потребностью древней и почти мучительная. Сейчас ей хотелось только одного — чтобы он больше ничего не говорил. Чтобы не отводил взгляда. Чтобы запомнил её такой, как она была в этот миг не охотницей, должницей и не частью сделки. А той Руми, которая взмывала с ним ввысь держась за руки. — Почему ты так искренне тянешься ко мне лишь когда потеряла? Не дав собрать ответ и осмыслить вопрос, Джину усадил девушку на подоконник, прижимая оголенной спиной к стеклу, нежно целуя ключицы, опускаясь губами к небольшой груди. Зубы задели затвердевшие от холода соски, и Руми судорожно вздохнула, отчего Жнец лишь усмехнулся, довольный проделанной выходкой. Чередовал почти трепетные покусывания и более напористые круговые движения языком. Поцелуями прокладывал путь от груди вниз по животу. Парень огладил её бёдра и пальцем подцепил нижнее белье, лишь взглядом намекая вытянуть ноги и помочь их стянуть, на что Руми одобрительно ответила действиями. Выгнулась ему навстречу, отчаянно желая большего, цепляясь ладонями за чуть шершавый пластик под собой, но Демон, не отрываясь, изучал ртом и руками дрожащее тело. Рука его мягко переместились к влажным половым губам, раздвигая их и массируя по часовой стрелке, вызывая у девушки новое желание выгнуться на весьма узкой площади подоконника. Плавно, с лёгким нажимом, Джину, не погружаясь, стимулировал раскрасневшийся, словно наэлектризованный клитор, а когда руки сменились его ртом, глаза Руми распахнулись так широко, что, казалось, сами белки начали дрожать. Ещё миг, и по-настоящему дрожать девушка стала бы вся, но Демон внезапно отстранился. — Джину? — Как знать. Мужское тело вжалось в охотницу, расправляя её руки и опуская на собственные, ещё покрытые тканью рубахи, плечи, и устраиваясь между раскинутых ног. Он прильнул губами в её лицу, касаясь ими щёк, подбородка, даже век, и не спеша размазал собственную смазку по эрегированному члену. — А если я не твой Джину? — спросил он, и сердце Руми сжалось. — А ты не он? Жнец ухмыльнулся, оскалив зубы и посмотрев на неё исподтишка. Приставил головку к влагалищу, едва касаясь, обвёл пульсирующих клитор и влагалище, мягко погружаясь внутрь наполовину, что вырвало из Руми рваный всхлып. Джину легко поцеловал в губы, лишь на долю секунды, и промолвил тихо: — А кому бы ещё ты осмелилась отдать свою собственную душу? Дал привыкнуть к движениям, но всё же силился ускорить темп, сгорая от нетерпения слиться воедино. Охотница прижалась к нему всем телом, лишь голову откинув назад и ударясь об стекло. Он мягко прикусил её нубу, оттягивая и прокусывая окончательно, бережно слизывая проступающую каплю крови. — Ведь сейчас ты именно это и делаешь, Руми. Ты отдаёшь мне всю себя, — прошептал брюнет прямо ей в рот. Жнец вышел на ровный ритм, оглаживая и целуя её в такт медленным, но сильным толчкам. Свет уличных фонарей отражался в её взмокших глазах, но девушка плакать не собиралась. И не было сейчас из-за чего, именно в этот момент всё было прекрасно. Потому, что мыслей никаких не осталось, и потому, что пред ней был лик, и скорее всего, не лишь внешний, того, кого видеть так мечтала. Удовольствие, подобное этому, было почти недостижимым для человека, который привык к своей доле. Для Руми, которая ещё утром клялась, что если не справиться, и какая-то из подруг пострадает, — пойдёт за ней следом, оставит битвы и надежды. Даже наследниц будущих оставит, чему может научить человек, который себя по атомам собрать не в силах. С каждым толчком и фразой в ней откликалась пустота, которую, кроме него, никто не сможет и не должен заполнить. Шептал снова и снова, касался тут и там, и дарил ей минуты незаслуженного покоя. Стоны плохо сдерживались от расходившихся по телу волн удовольствия. Да уж, Демон, пребывающий на этих землях свыше четырёхстах лет знает, как его доставить. Он вцеплялся в бёдра и талию, вжимал в себя страстно, оставляя следы от мёртвой хватки, приподнимал таз девушки, заставляя двигаться навстречу его движениям. Влажно и шумно, как сам того хотел, не внемля её усердию держать рот закрытым. Окажись сейчас кто за дверью — точно возникли бы вопросы, и не спасла бы даже отличная шумоизоляции, продуманная для жилища артистки. Изнеможенная от стараний раз за разом вернуть себе хоть долю контроля и вести игру по своим правилам, девушка толкнула его в плечи, благо хорошая физическая подготовка позволяла отстранить Джину от себя. Толкнула снова и парень понял, к чему эта пауза, опускаясь на постель позади себя. И только он потянулся, чтобы взять её за руку, девушка остановилась и придавила парня к кровати. — Мои поздравления, Демон, ты делаешь то же самое. Джину нахмурил брови, внимательно всматриваясь в лицо напротив, не сразу осознав, что именно охотница имеет в виду, но осознание дошло скоро. Какой великий Демон и Жнец позволит так командовать процессом, и не подчиняться, а подчинять собственной воле? Не успел и рот открыть, как девушка опустилась на член, с силой вдавливая ладони в его грудную клетку, отчего парень захрипел. Руми двигалась более осторожно, точно растягивая удовольствие. Облизывала губы, но не позволяла прикоснуться к себе руками, лишь отталкивая их при любой его попытке. — Помнишь, ты говорил, что мне нельзя тебя трогать? — Помню, — зашипел Демон сквозь зубы и прикрыл глаза, когда охотница насадилась и задержалась особенно глубоко. — Мы связаны ещё с тех пор, Джину, так зачем ты возжелал связать нас крепче? Жнец, на свой страх и риск, огладил ладонью бёдра, скользя к ягодицам. Ответного удара не последовало, одно лишь внимательное, насколько в её состоянии это возможно, наблюдение. Приподнялся на локтях и грубо вжал девушку в орган, отчего та согнулась пополам и упёрлась рукой в постель, выругавшись себе под нос. — Я всё искал способ воскреснуть, но так и не нашёл, потому… — Потому требуешь моей смерти? — огрызнулась она, заглядывая в его глаза. Показалось, что парень не просто опешил и потерял дар речи, а счёл подобное предположение за оскорбление высшей степени. — Я бы никогда не потребовал твоей смерти, Руми. Ладонь его вдруг опустилась на её затылок, притягивая к себе ещё ближе, а губы вложил в чувственный, но болезненный от того, поцелуй. Стенки влагалища судорожно сжимались, скользя вдоль пульсирующего члена. От избытка смазки хлюпающие звуки заполняли пространство комнаты. Грудная клетка тяжело вздымалась, руки тряслись, тела словно готовились рассыпаться на мелкие частицы или тонкие нити ауры, сплетаясь воедино. Охотница, набравшись смелости, ускорилась, активнее заёрзав и застонав в его рот громче обычного. Не будь на пути её мелодии преград, это было бы непозволительно громко и пошло. Пошло… Никогда бы не подумала, что сможет примерить на себя это слово. По девичьим щекам скатились пару слезинок, ресницы, плотно сжатые, дрожали как листья осины от всего того, что сейчас ею обуревало. Так хорошо. Хорошо. Хорошо. И ужасно одновременно. Ужасно. Досадно. Непонятно. Она упёрлась руками в грудь Жнеца, с лица исчезает болезненное искривление от мыслей, а не ощущений, дыхание всё более томное и неуравновешенное. Насколько релевантен сегодняшний обмен? Джину приподнял её за ягодицы, задерживая почти в воздухе и наращивая темп под свой лад. Он уже достаточно подыграл и хватит с неё руля. Обуздать само зло? Да, конечно. Но если его, итак, раскрыли, хотелось взять по максимуму из собственного проигрыша. Он был эгоистом, если дело касалось Руми, даже перед ней, пусть и часто давал ей шанс быть главной. Крепко держал её запястья, не позволяя отдалиться и ощущать, как с каждым последующим толчком глубоко входит орган, как головка едва не причиняет боль, вдаряясь в шейку матки. Чуть что — ослабил, но до конца забыть ощущений не дал. Руми выгибалась, сжимая ногами его таз, всё ища поддержки, руками, а не находя, опуская лицо на плечо Жнеца. — Тогда чего ты хочешь, Джину? — спросила она обессилено. Девушка словно была оглушена напором Жнеца. Даже если бы он ответил — не услышала бы, а если была бы боль — не смогла бы её ощутить. Джину менял ритм, иногда выходил полностью, чтобы снова войти без остатка. Ускорялся и замедлялся, прислушиваясь к её реакции на изменения, и сразу возвращался к более привычному ей умеренному темпу. В какой-то момент он отпустил девичьи руки, как и собственные думы о формулировке ответа на застывший в тиши ночи вопрос. Ведь не мог… Скажи ей правду или неправильно донеси желание — Руми погибнет, ровно те, что погибли ею принесённые в жертву, и это станет самой тяжёлой для него потерей из всех имеющихся. Он наклонился к ключицам, впился в них, всасывая и прокусывая тонкую кожу до крови. Запредельное возбуждение волнами накрывало сознание, заставляя утробно рычать и зализывать кровоточащие ранки. Однажды, ему придётся за это извиняться. За всё извиняться. И за то, как поступил с ней, заставляя заниматься подношениями. И за то, как грубо имел право с ней обходиться. И за то, что не позволял себе при ней улыбок. Даже за собственную смерть. Внизу скручивается напряжённый узел, словно вот-вот всё тело онемеет, забьется трепетом и сожмётся, после вспыхнув как сверхнова. Руми выгибается, откинув голову и вцепившись ногтями то за смятое покрывало, то за шею Джину, уткнувшегося лбом в её грудь. Оргазм накрывает от низа живота, сопровождаясь судорогами по всему телу, отчего ноги хотят сомкнуться. Ноги обуздать не выходит, а вот зажать член Демона внутри — очень даже, что вынуждает его кончить следом, вжимаясь до упора, и совершая последние сильные, хаотичные толчки. Руми окончательно лишена сил и возможности хоть как-то сдвинуться с места. Даже руки с плеч его убрать не в состоянии, хотя злость ещё теплиться где-то на подкорке. Ощущения до сих пор были обострены, ещё и нужно позаботиться о последствиях. Хотя… О каких последствиях? Этот Джину даже не живой. Или..? Как его вообще можно классифицировать, раз он вполне из плоти, но… не из крови. Столько мыслей в голове, и все пали от одного лишь изнеможения, растекаясь в руках Жнеца, как растекалось сейчас от тепла и возникшего из ниоткуда запаха жасмина, провожая в сон, опуская веки, и шепча родным голосом где-то у макушки: — Спасибо, что не забываешь, Руми. Благодаря тебе моя душа и впрямь по-прежнему жива.