Часть 1

      Алексей Елагин бесцельно бродил по городу, выбирая улицы попустынней, и думал о Даше.       Софья Николаевна сказала ему днями, что Дарья его обманывала, что она была шлюхой — «да-да, шлюхой и не морщись!» — что она использовала его, чтобы через него добраться до Елагинских денег.       Алексей, конечно же, не поверил ни единому слову. Даша, его Даша, не могла быть такой… Хотя именно Даша написала ту записку, из-за которой Софья Николаевна отправилась к охотничьему домику и убила студента…       Адвокат Миронов с трудом спас Елагину от каторги, убедив присяжных, что это была самооборона: студент действительно стрелял первым. А на вопрос Алексея о Дарье Виктор Иванович твёрдо ответил, что как адвокат посоветует поскорее забыть эту женщину, не достойную представителя столь громкой фамилии.       Штольман, у которого, набравшись храбрости и почти не краснея, спросил про Дашу Алексей, подтвердил слова Миронова. И рассказал, что именно Даша подстроила смерть несчастного студента Кириллова и отравила его квартирную хозяйку.       Все говорили это Алексею твёрдо, резко, глядя прямо на него, но при случае отводя глаза. И ему стало казаться, что что-то ему не договаривают. Но что?       Алексей часто ходил к охотничьему домику, подолгу бродил вокруг, заходил внутрь и сидел, глядя на кровать, на которой он с Дашей… Софья Николаевна, узнав от слуг об этом, самолично сожгла домишко, а головешки приказала разбросать подальше по лесу, чтобы от сторожки не осталось и помина. Даже собиралась лес то ли продать, то ли вырубить. Миронов отговорил, да егерь Ермолай убедил оставить всё, как есть. Снег скрыл следы сгоревшей сторожки, и Алексей перестал захаживать на это место.       А с Софьей Николаевной старался пореже видеться. Он теперь и в мыслях говорил «она» или по имени-отчеству. «Матушка» не выговаривалось… Они встречались каждый день за столом, перекидывались парой дежурных фраз — «Приятного аппетита», «И Вам тоже», «Спасибо, всё было очень вкусно» и… всё, пожалуй. Иногда он передавал через горничную Тасю, что не будет обедать или ужинать дома: поест в городе, и тогда они с Софьей Николаевной почти не виделись.       «Не может быть, — твердил он себе, бродя по улицам, — не может быть, что Даша лгала, жарко шепча о своей любви, отдаваясь…» Начальник сыскного, адвокат, Софья Николаевна сговорились скрыть правду. А на самом деле Даша была другой, такой, какой он её знал. ***       Алексей тряхнул головой, прогоняя нерадостные мысли, и огляделся. Он стоял в конце Царицынской улицы. Здесь жил адвокат Миронов. Вон его дом за решетчатой оградой, беседка в саду… Почему ноги принесли его именно сюда? Он досадливо покачал головой и повернул к перекрёстку. И увидел в начале улицы шедшую ему навстречу барышню, чему-то своему улыбавшуюся. Это была дочь адвоката — Анна.       Елагин видел её лет, наверно, пять назад. Тогда Анна была мила, а сейчас стала просто красавицей. Алексей отметил это как-то отстранённо и вдруг понял, почему здесь оказался. Он слышал, что адвокатская дочка — медиум, разговаривает с мёртвыми… А Даша мертва. Значит, Анна Миронова может с ней поговорить! И он узнает доподлинно, как всё было на самом деле. Причём у самой Дарьи. И тогда станет ясно, кто прав: он или все остальные…       Алексей решительно направился навстречу Анне… и налетел на человека в клетчатом пальто, вышедшего из ворот дома адвоката.       — Ох, простите, не заметил — задумался о своём, — коснувшись тростью котелка, произнёс мужчина.       — Это вы меня извините, — смутился Елагин, — это я на вас налетел, толкнул…       — О, не стоит приписывать себе того, что вы не делали, — любезно улыбнулся мужчина и, повернувшись, направился в сторону города, навстречу барышне.       — Дядя! — воскликнула та, бросаясь мужчине на шею и целуя его в щёку. — Как хорошо, что я тебя встретила! — Аннет, — изумлённо воскликнул тот…       …Анна возвращалась от Бенциановой. Урок с Ваней прошёл блестяще: мальчик смышлёный, схватывал всё на лету, и успехи его были несомненны. Но более всего Анну радовала — и тревожила — нежданная встреча со Штольманом у дома Бенциановой. Как необычно он вёл себя с ней сегодня! Как смотрел на неё! Сердце просто замирало при воспоминании, о том, как он… Какие у него руки — крепкие, сильные, тёплые и удивительно нежные! Когда его горячее дыхание коснулось её замерзших пальцев, по ней словно искра пробежала: перехватило дыхание, сердце сначала замерло, а потом так быстро и сильно забилось где-то у горла, будто выскочить хотело.       «Что это было? — задавалась она вопросом всю обратную дорогу. — Что это значит? — хотела она и боялась ответа. — Надо посоветоваться с кем-нибудь. Или не надо? Нет, надо… С кем? Да с дядей же, конечно! Он всегда меня понимал и сейчас поймёт. Только бы он был дома!»       И в этот миг дядюшка собственной персоной вышел из ворот и столкнулся с молодым человеком, постарше её, в студенческой фуражке на голове. Мужчины, по всему видно, принесли друг другу взаимные извинения, и дядюшка пошёл ей навстречу, помахивая тростью.       — Дядя! Как хорошо, что я тебя встретила! — воскликнула радостно Анна и бросилась тому на шею…       …Пётр Миронов незаметно для Марии Тимофеевны покинул дом. Не хватало ещё, чтобы на него снова накинулись с упрёками, что он живёт за счёт брата… Просто ему не повезло… Но сегодня, он уверен, ему обязательно повезёт, непременно повезёт… может быть… Вчера краем уха он слышал, что в Затонск приехал известный карточный игрок Ферзь. Вот бы с кем сыграть партеечку! И проверить свою удачу… Не плохо было бы… Но он обещал брату — и не нарушит своего обещания! Скорей всего… Но как же хочется!.. Но нельзя…       Так размышляя, Пётр Иванович вышел на улицу, не заметив молодого человека, стоявшего у ворот, и толкнул того плечом. Принеся свои извинения и получив ответные, он спешным шагом направился на угол Царицынской, где намеревался взять пролётку и поехать в трактир на Ярмарочную, где и проходили все карточные игры в Затонске. Но успел он пройти всего несколько шагов, как услышал:       — Дядя! Как хорошо, что я тебя встретила!       Миронов поднял глаза: к нему, радостно улыбаясь, подбежала Анна и бросилась на шею.       — Аннет! — заглянул он, отстранившись, в счастливое лицо племянницы.       И понял, что ни в какой трактир на игру он сейчас не пойдёт, потому что Аннушке нужно рассказать о том, что сделало её такой сияющей и прекрасной — просто глаз не отвести! Какая красавица! Штольману не устоять!..       — Что случилось, дорогая? Отчего ты так цветёшь, словно уже весна пришла и птички поют?       — Дядя, дядюшка, — отстранилась Анна, счастливо улыбаясь, — я так… Мне так радостно!..       — Отчего же, друг мой?       — Так просто… просто так… так всё прекрасно! — и рассмеялась легко.       — Дай угадаю, — шутливо-серьёзно проговорил Пётр Миронов. Алексей узнал его по обращению «дядюшка». — Ты сегодня встретила Штольмана, и он сказал или сделал что-то такое… — дядюшка покрутил в воздухе свободной от трости рукой, — приятное для тебя.       — Да! — радостно отозвалась Анна.       — Он поверил в твоих дýхов?!       — Почти, — и Анна снова крепко обняла дядю.       — Я рад. Лучше поздно, чем никогда.       — Простите, — раздался за спиной голос, и, повернувшись, Пётр Иванович увидел того самого молодого человека, с которым столкнулся в воротах.       — Простите, — повторил тот, и обратился напрямую к Анне: — Вы дочь адвоката Миронова — Анна? — Та кивнула, продолжая радостно улыбаться. Кажется, сейчас она любила весь мир. — Возможно, вы меня не помните… Я Елагин…       — Я помню вас, Алексей, — ответила Анна.       И Миронов тоже кивнул. Он вспомнил, что слышал от Виктора о братьях Елагиных.       — Мне нужно… — замялся Елагин, подыскивая слова. — Я бы хотел поговорить с вами, Анна… если можно… — глянул он на Петра.       Тот склонил голову и отошёл к воротам.       — Анна, — волнуясь, заговорил Елагин, — у меня к вам… Я слышал, что вы можете говорить с… — и запнулся.       — С мёртвыми, — договорила Анна, не смущаясь.       — Да, — облегчённо согласился Алексей. — Вы могли бы поговорить с Даш… Дарьей Климовой? Мне очень нужно!       — С той девушкой, которая… — Елагин резко кивнул. — А вы уверены, что вам это действительно нужно? — помолчав, спросила Анна, и лицо её посерьёзнело. — Ведь то, что она вам через меня скажет, может вам не понравиться.       — Мне всё равно, — просительно глядя на Анну, поспешно произнёс Алексей. Он вдруг подумал, что барышня откажется, а ему ещё раз смелости не хватить просить о таком… — Мне просто надо знать правду. Какой бы она ни была!       — Вы можете спросить Софью Николаевну или следователя Штольмана. Они всё вам расскажут…       — Я спрашивал, — перебил её Алексей. — Они мне такое сказали, что я… не могу поверить…       — Но… — начала Анна.       — Нет, нет. Я хочу узнать от самой Даши, а не от посторонних.       — Что именно вы хотите узнать, Алексей?       — Правда ли, что она… использовала меня? — с трудом выговорил он. Щёки его загорелись румянцем, он отвёл глаза.       «Бедный мальчик», — только и успела подумать Анна, как всё исчезло перед глазами во тьме…       …Когда она пришла в себя, над ней склонился дядя!             — Аннет! — взволнованно спрашивал он, с беспокойством глядя ей в глаза. — Как ты? Может, врача?..       — Не надо… врача… — с трудом проговорила пересохшими губами Анна. Она сидела в сугробе у решетчатой ограды собственного дома. — Что… со мной… было?..       — В тебя вселился дух, — как о само собой разумеющемся ответил дядя. — Хорошо, что я был неподалёку… Встать сможешь? — Анна кивнула. — Помогите мне, Алексей. Я правильно вас назвал? Вы же Алексей Елагин, младший сын Софьи Николаевны?       — Откуда вы?.. — удивился молодой человек.       — Ещё бы я не знал постоянных клиентов брата…       Они вдвоём помогли подняться Анне, Миронов отряхнул её пальто от снега, молодой человек подал варежки, выпавшие из ослабевших рук барышни.       — Ты знаешь, чей это был дух, Аннет?       Анна кивнула, глянув на Елагина:       — Вы узнали её, Алексей?       Тот кивнул, отведя глаза и опустив голову.       — Так это по вашей просьбе, — протянул Пётр Иванович. — Как вы всё-таки неосторожны!       — Я не думал… не представлял себе, что всё это так… — пробормотал, мучительно краснея, Алексей. — Простите, Анна…       — Но вы узнали то, что хотели?       — Да… И всё это так мерзко! Так не похоже на мою Дашу…       — Ну, это бывает, — философски заметил Миронов. — Женщины бывают коварны так, что поверить трудно. Вам больше ничего не нужно от Анны? А то ей бы домой — прилечь, отдохнуть…       — Да, да, — поспешно согласился Елагин. — Спасибо вам, Анна… Что согласились, что… Простите меня…       — Всё хорошо, Алексей. Вы ни в чём не виноваты. Просто дýхи… они такие. Я почти привыкла…       — Прощайте, Алексей, — поторопился вмешаться Миронов: Анна всё ещё была бледна, и её чуть покачивало. — Пойдём, Аннет. Передавайте привет Софье Николаевне.       — Обязательно передам, — машинально ответил Елагин. — Прощайте.       Он проводил глазами удаляющиеся фигуры Мироновых и, когда они вошли в дом, повернулся и быстро пошёл к перекрёстку, где можно было поймать извозчика.       Алексею нужно было подумать, серьёзно подумать. ***       Домой идти не хотелось, и Алексей попросил извозчика отвезти его в трактир на Главной улице. Елагина усадили за столик недалеко от входа и поставили перед ним графинчик, стопку и какую-то закуску.       Алексей выпил, не почувствовав вкуса, закусил, кажется, капустой и тут же налил вторую.       За соседним столом сидели двое: юноша лет шестнадцати, и молодой мужик борцовского вида. Первый моргал слезливыми глазками, а второй ему выговаривал. Алексей прислушался.       — Ты, Лёшка, определись: мужик ты или мальчишка сопливый. Если мужик, то и веди себя соответственно, а если мальчишка… Мать твоя бьётся как рыба об лёд, работает не покладая рук, чтобы вас — тебя, шестнадцатилетнего детину, и сестёр твоих малолеток — поднять, а ты? Чем ты ей помогаешь? Тем, что дома не ночуешь, что водку вот в трактире пьёшь и деньги последние пропиваешь?       — Я на свои заработанные пью… — вскинулся вьюнош.       Мужик прихлопнул ладонью по столу так, что тарелки и стопки подпрыгнули.       — Не перебивай старших! — Парень опустил голову и даже, кажется, всхлипнул. — И сопли подотри! Чай, взрослым себя считаешь — водку вот пьёшь, как большой… А на самом деле ты сопляк и размазня… Молчи и слушай! — прикрикнул он снова на паренька, попытавшегося было что-то сказать. — Ты бы свои деньги заработанные матери принёс — она бы нашла, на что их потратить, сестрёнкам баранки бы купил — пусть порадуются… А ты? В память об отце твоём, — дядька размашисто перекрестился, — я тебя в покое не оставлю. Если ты сейчас, прямо сегодня, вот с этой минуты, за ум не возьмёшься — грош тебе цена. Не достоин ты ни отца своего — знатного каретника, ни фамилии. Так я твоей матери и скажу. Отплачет она по тебе один раз, как по мёртвому, и жить дальше будет. А ты как хочешь: куда хочешь, иди, что хочешь, делай, а дома и дальше не показывайся. Не позорь…       — Да я ж, дядь Никит… — испуганно заговорил юноша, — я же всё… понимаю… я ж… Да что там говорить! Испугался я, дядь Никит, когда на меня всё свалилось. Подумал, что не сдюжу я… и убежал… Потому и домой не кажусь… стыдно мне, дядь Никит, ой, как стыдно! — Лёха всхлипнул, потом испуганно глянул на «дядьку» и вытер нос рукавом. — Вот и оказался здесь, в трактире… Думал, выпью — полегчает, ан, нет… — как-то обречённо махнул он рукой. — Выпил — во рту горько, на душе скверно, в голове пусто… Не помогает водка-то, и глотать её противно… Как только люди её пьют?       — Не дыша и залпом, — усмехнулся дядька Никита, — чтобы обратно не успела выйти. Ладно, Лёха. Кончай нюни распускать. Человек слаб, если таковым себя считает, и силён, если так о себе думает. Вот ты как думаешь, почему я из бойцов среди первых? Потому что думаю, что я сильный и в бою победю… побежду… — тьфу ты! — ну, ты понял. А иначе меня все бить будут…       — Как Илья Сажин?       Дядька Никита помолчал.       — Илюха бойцом был, настоящим. Таких больше нет.       — Его убили. Ты не рассказывал, как и кто.       — Его убила исподтишка зависть и злоба. Через Илюху отцу его отомстили… Да не об нём сейчас речь, а о тебе, Лёха. Как ты решил? Что делать будешь?       — Пойду домой, у матери прощенья попрошу. Повинюсь в своей глупости… А потом работу какую-никакую поищу. Подсобишь, дядь Никит?             — Правильно, Лёха, мыслишь. Подсоблю, конечно. У купца Крымова в каретной мастерской подмастерье нужен. Пойдёшь?       — Пойду! — обрадовался паренёк. — Мне с деревом работать подручнее, чем… с другим чем.       Громко хлопнула трактирная дверь, в помещение ввалилась развесёлая компания. Сразу стало шумно, людно, тесно. Елагин отставил стопку, так и не выпитую, и вышел из трактира.       Пора было возвращаться домой… ***       Дома готовились к обеду. Только он вошёл, служанка Тася, нёсшая на подносе столовые приборы, радостно окликнула его:       — Алексей Семёнович! Как раз к обеду. Через десять минут — к столу. Я скажу барыне, что вы вернулись.       — Хорошо, Тася. Я переоденусь и спущусь, — откликнулся Елагин, раздеваясь, и быстро поднялся к себе.       Ему надо было обдумать увиденное и услышанное.       Войдя в свою комнату, он сразу подошёл к окну и взглянул на заснеженный сад. Перед его глазами стояла Анна Миронова…       — Правда ли, что она… использовала меня? — спросил он, глядя прямо на барышню Миронову. И тут что-то произошло. Он увидел изменившееся лицо Анны.       Он мог бы поклясться, что это была Анна и одновременно… Даша. Его Даша. Её глаза, блестевшие даже в темноте, её губы, улыбавшиеся зовуще, её голос, обволакивающий и холодный:       — Бедный мальчик, — сказала Даша-Анна. — Ты и вправду думал, что интересен мне? Нет, как ни обидно это прозвучит для тебя. Как любовник, — ты скучен, как мужчина, — не интересен. Мне нужны были твои деньги. Постель — это способ до них добраться. Если бы твоя мать не согласилась — а она и не согласилась, ведь так? — мне оставалось только понести от тебя. И тогда уж… Не наследство, а пожизненное содержание мне было бы обеспечено. Потому и записку не тебе послала, а матери твоей. Чтоб уж сразу всё решить. Её нет, старший брат твой наследства лишён, всё тебе достанется, а значит, и мне… Да, видно, не судьба. Поторопилась я рассказать о своей беременности Морелю. Он и убил меня: не стерпел, что я из-под него вырвалась. На тебе мои похождения и закончились. Вот так, Алёшенька… Хотя с тобой время в Затонске пролетело не так тоскливо и однообразно, — и рассмеялась презрительно…       Алексей покрутил головой: как это всё низко, подло… Правы оказались и матушка, и адвокат, и следователь… Это они пожалели его, молодого и неопытного, оградили от всего этого ужаса. Как теперь жить? Кому теперь верить?..       В дверь постучали.       — Барин, Алексей Семёнович, к столу пожалуйте.       — Иду, — отозвался Алексей, с силой потирая лицо. Оно почему-то было мокрое. — «Я что, плачу?» — изумился он.       Последний раз он плакал пять лет назад, на похоронах отца. Он любил батюшку и не стеснялся слёз у его могилы. А теперь… Из-за кого и из-за чего он плачет? Из-за Даши, которая лгала ему и притворялась всё то время, что они провели вместе? Из-за правды, что он, как и хотел, узнал от неё самой? Как там в народе говорится: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Сладости, знать, он наелся, а горечь с ним до конца жизни так и останется… От неё и плачет, видно. Что ещё ему остаётся? Признать, что был не прав, что зря плохо о людях думал… Думал, они ему лгут, а они, выходит, правду ему говорили. Только он в слепоте своей им не верил, дурак. Глупый мальчишка… Именно мальчишка, сопляк, как сказал тот дядька в трактире.       Но тому мальчишке простительно: ему всего шестнадцать, а Алексею уже двадцать три в этом году стукнет. Взрослый уже. А вёл себя, как… Обиду на всех тешил, всех подозревал в обмане, даже матушку по имени-отчеству называл… А она из-за него под суд пошла. А брат Владимир в Затонск приехал не просто так: за него, брата младшего, переживал. А Алексей с ним драться полез…       Пора, пора взрослеть. А он ведь теперь единственный мужчина в семье. Брат Владимир не в счёт, у него своя жизнь, далёкая от Затонска, и, когда с матерью всё благополучно разрешилась, он поспешил уехать в Петербург. Теперь Алексей — материна надёжа и опора. Вот и соответствуй, как сказал «дядька». Значит, будем соответствовать. А об остальном подумаем после. Завтра.       Алексей встал решительно, умылся: с утра осталось в кувшине вода, насухо вытерся полотенцем — хорошо, Тася не убрала: он ей запретил входить к себе в комнату — и спустился в столовую, где за столом его ждала Софья Николаевна… матушка. ***       С того самого дня, как Елагина узнала про беременность Дарьи и попросила Штольмана и Миронова не говорить Алексею об этом, она жила, ожидая несчастья. Размолвка с сыном грозила перерасти во что-то более страшное и тяжёлое. Муж после гибели крестьянской девочки, умер, так и не дождавшись раскаяния от старшего сына Владимира, его надежды и опоры. Владимир, отрезанный ломоть, жил в Петербурге не понятно, как и на что. И даже его краткосрочный приезд в Затонск и, в общем-то, благородное поведение в деле с убийством студента не примирило с ним Софью Николаевну. Оставался один, любимый Алексей, Алёшенька… Она больше всего боялась, что он отвернётся от неё, откажется от её любви и заботы, уедет, переселится… Как она будет одна доживать свой век? Кому отдаст всю любовь?       Муж был тряпкой, ото всех проблем уходил или на охоту или в запой. А чтоб глаза своим непотребным видом не мозолить, велел сторожку в лесу себе соорудить, где и предавался разврату, ничего не стесняясь. Уж что только она ни делала! И уговаривала, и просила, и требовала, однажды даже по щекам отхлестала. Это ещё когда дети малые были. Муж был пьян в стельку, вида непотребного, и дети рядом с ним в этой проклятой сторожке — в мусоре, можно сказать, в грязи — куда только няньки смотрели! Не сдержалась она тогда и дала волю рукам. Остановилась только, увидав заинтересованный взгляд шестилетнего Владимира и испуганный — трёхлетнего Алёши. Взяла на руки младшего, за руку — старшего и вышла вон из этого вертепа развратного. Ох, и досталось тогда нянькам! Чуть не выгнала тогда под горячую руку. Да успокоилась, подумала — и оставила. Чай, свои, из слуг, что верой правдой служили Елагиным много лет. Но строго-настрого запретила оставлять мальчиков одних и близко подходить к сторожке.       Она видела, что сыновьям нужна её ласка, забота, любовь, а у неё на плечах огромное елагинской хозяйство, за которым глаз да глаз нужен. Ей так хотелось обнять их, прижать голову к груди, погладить, пожалеть-погоревать вместе с ними. А вместо этого ей приходилось быть жёсткой, даже жестокой с сыновьями, чтобы они не выросли тряпками, как их отец.       Как она встретила Владимира, впервые за пять лет приехавшего в родной дом? Обвинениями и даже на прощанье слова не сказала. Как она разговаривала с Алексеем, когда он рассказал о своей любви? Первой любви! Грубо она ответила ему, резко, больно. Ничего удивительного, что он с ней почти не разговаривает.       Сын почти не бывал дома. С утра уходил, где-то бродил, иногда пропуская обед, и, вернувшись, сразу поднимался к себе. Они почти не общались, что больно ранило её сердце. А ей хотелось, чтобы он ей улыбнулся, спросил бы о том, как ей спалось, что она читает, рассказал бы о своём…       Вот и сегодня она сидела за накрытым к обеду столом и ждала, когда Алексей спустится вниз. Тася сказала, что он пришёл и обещался. Может, сегодня обед пройдёт не в тягостном молчании?       Дверь в столовую распахнулась, и Алексей прошёл к столу и сел с другой стороны стола, напротив Софьи Николаевны. Сын был какой-то собранный, задумчивый.       — Что случилось, Алёша? — внутренне обмирая, решилась спросить Елагина, заметив, в каком состоянии и настроение сын спустился к обеду. Он даже не переоделся.       — Нет… да, случилось, — сказал сын и стал аккуратно расправлять салфетку.       — Что? — не сдержалась Софья Николаевна.       — Я узнал, что вы… вы все были правы… насчёт Даши. Она была действительно не такая, как я… о ней думал. Простите меня…       — Я тебя давно простила, Алёш… — Софья Николаевна с трудом проглотила подкатившийся к горлу комок и хрипло закончила: — сынок.       Алексей с удивлением взглянул на матушку: она никогда не называла его сыном, только Алексей. А тут вдруг…       — Спасибо, — и улыбнулся: — маменька.       Елагина судорожно выдохнула и велела:       — Тася, разливай суп.