Часть 1

— А что ты любишь? — спрашивает кто-то и вгоняет меня в ступор. Что же ты любишь, душа моя? Ах, черт возьми, я назову сотню вещей, которых я не люблю, а то и просто ненавижу, закипая, как электрический чайник за пять секунд, но вот люблю? Слово-то какое «люблю». Это значит, испытываю сердечную привязанность или мне просто нравится? Хочу уточнить, но спросивший уже беседует с кем-то. А я уношу в себе этот вопрос домой и хожу, обкатывая его внутри себя и так и эдак, кручу в разные стороны, взвешиваю и кидаю, как мячик на резиночке, в сторону и опять в ладонь. Хоп, поймала! Так, что же ты любишь, душа моя? Я люблю лето и зиму, а осень с весной не очень, потому что люблю цельные вещи, а не недоделки. А весна она просто разгонная полоса для лета, а осень — увядание, предшествующее абсолюту ледяной пустыни. Только где та зима и где то лето, что были у меня в детстве? За окном конец ноября, а на газонах зелёная трава, и на березах ещё висят листья. Но всё равно, всё равно я всегда жду их: и лето и зиму. Летом я люблю июньские вечера, когда белые ночи окутывают небо сиреневатой дымкой, и ласточки падают к земле, ловя очередную мошку. Когда листва кругом ещё молодая, сочная и яркая, незапыленная и выжженная солнцем. Люблю сидеть вечером на лавочке на даче, смотреть на высоченные сосны, отливающие красным в свете заката, и чтобы было тихо-тихо, ни ветерка. И вот ты сидишь, в кружке душистый чай, в который, истосковавшись за зиму, напиханы всевозможные листы: и смороду, и вишню, и землянику с шалфеем, три вида мяты, а может ещё и бокал белого вина, в конце концов белые ночи же! В жасминовом кусте распеваются соловьи, из леса притопал ёж подобрать сухарики корма, что просыпали коты, коты тут же флегматично наблюдают колючего гостя, дети ещё скачут с друзьями по дороге, играя во что-то. А ты сидишь и мог бы достичь сатори, но редкие комариные вкрапления сбивают единение со Вселенской Душой. А ещё люблю рано утром, но только должно быть непременно очень тепло, чтобы выйти из дома в шортах, майке и шлёпках на босу ногу, переступить огрызки ночной кошачьей добычи, взять собаку и идти гулять по росистой траве, дышать прогретой сосной, улыбаться новорожденному дню и невозможно остро ощущать конечность собственного бытия. Но не грустно, нет, а именно радостно. Лето, оно такое — ррраз, и вот уже август, ночи стали бархатно-тёмными и звёздными, и ты сожалеешь, что вот оно прошло, а ты вроде как и не насладился, не прочувствовал, не успел, было чертовски мало, мало, мало. Но к чёрту! Это же август — царский месяц яблок, мёда и подёнки. Маленькая мошка, гудящая на озере так неистово, что в воздухе стоит гул. А ты думаешь, ведь ещё есть целых дней двадцать, не упусти ни одного, впитай их всех, каждое мгновение. И что-то такое прозвенит в воздухе, что захочется взять и поехать, просто поехать куда-нибудь, ощутить движение. Это сначала ты думаешь, что все равно куда, а потом, уже сидя в машине, понимаешь, что хочешь туда, где проводил лето в детстве. В старую деревню с ледяными родниками, бьющими из горы и крохотными церквушками, которые казались большими и таинственными, наполненными удушливым дымом ладана. Захочется подышать тем воздухом ещё чудом живой деревни, посмотреть на стареньких бабушек, всё так же продающих варежки и носки со старинными узорами, в которых спрятан родовой смысл веков, но который уж не прочесть. Покормить лебедей на озере, а они даже перестали улетать на зиму, потому что настоящих морозов давно не случалось. А ещё я знаю другое лето, в которое могу попасть только во сне, да и то все реже и реже. Оно южное, горячее и томное. Там жара наступает ещё до того, как проснулся и весь день можно млеть на топчане под яблоней, объедаясь желтой черешней. Размякнув, пойти в прохладу дома, как нырнуть в колодец: полумрак и освежающий холодок. Уйти на реку с такими же, как ты, голенастыми и мелкими, с выбеленными солнцем головами. Плавать в тихой неглубокой заводи и печь в золе картошку под шатром ветвей огромной ивы, которая, как пизанская башня, всё падает, полоща косы-ветви в воде, но никак не упадёт. А потом брести домой, зарывая ноги в шелковистую золотую пыль, пропускать её через пальцы ног и оглядываться, чтобы посмотреть остались ли следы? Вечер приходит рано, и тут оказывается, что у тебя куча несделанных дел: сбегать встретить корову, прополоть морковь, повыдергав второпях полгрядки, полить огород и натаскать воду, поесть, но ты бурчишь: Ну, Ба! Есть совершенно не хочется, там же друзья и самое время для игр, гульбы и свиданий. Но неумолимая бабушка не выпустит, пока не съешь хотя бы тарелку окрошки и как-то незаметно съедаешь две, а то и три и, булькая животом, выкатываешься на улицу под наставление не ходить к заводским лошадям. На бегу обещаешь что угодно, а про себя, конечно, думаешь: как можно не пойти к лошадям? Обязательно пойти и угостить их натасканным тайком от бабушки сахарком, и погладить по замшевым носам, а если повезет, и в ночном дядя Коля, то и покататься на настоящем дончаке. Но то южное лето я люблю и вспоминаю совсем за другое. Я помню его за песни. Не знаю, поют ли в тех краях так, как пели тридцать лет назад мои многочисленные двоюродные бабки, тетки, деды и дядьки и те, чью степень родства я не могу определить, вглядываясь в чёрно-белые фото. Как они пели, собираясь за столом в саду! все эти протяжные и грустные украинские или игривые развеселые казачьи песни, они разбирали на несколько голосов, делили на мужские и женские партии и ткали голосами узор душной степной ночи. Я убегала в шелестящее поле кукурузы и там, зажмурившись, слушала смех и разговоры, перемежаемые песнями. Лучше тетки Ани не пел никто; низким, грудным, но очень широким голосом, она заводила песню, а все остальные подхватывали нанизывая свои голоса к её основе. Это было моя восточная сказка в кукурузном гнезде с безумными скрипками цикад вокруг под чёрным платком неба, прорезаемого вспышками зарниц. Осень тянется долго и нудно, я её люблю только в самом начале, когда ещё слышны отголоски летнего тепла. Как ни странно, но люблю дождливые дни, когда на улицах нет людей, и тогда ухожу далеко-далеко в серо-жёлтые, безликие поля и старые карьеры на пару с собакой и ору песни во всю дурную голосину. Там пусто и никто не скажет, что хуже меня только волки воют, а пес, если так и думает, то деликатно молчит. Он очень хорошо воспитан. Ну, а как же зима, душа моя? Зиму люблю, пусть её нормальной, богато-снежной и морозной в моих краях уже не было лет семь, каждый раз я радуюсь снегу, как ребенок. И мне хочется полоумным воробьём пропрыгать по дорожке и подолбить пяткой корочку льда на лужах, слепить кособокого снеговика и, оглянувшись по сторонам, пока никто не видит, разбежаться и прокатиться по накатанным детворой каткам. Написать ругательство на заснеженных капотах машин. Ну да, пишу, грешна. А ещё зимой надо танцевать. Забуриться сначала в бар. Неееет, сначала во вьетнамскую кухню, съесть острый Том Ям, согреться от его кисло-острой сладости и аж запылать ушами, потом взять мичилу или чимчи, завершив трапезу хрустящим, с зажаристой корочкой, нэмом. И все это под вино или пиво, а может, даже стыдно сказать, водочку. Зимой ощущаешь себя молодым, игривым и безудержно радостным двадцатилетним придурком. Теперь ты уже приятно сытый и с бесовским блеском в глазах, и можно идти танцевать и вот так, чтобы на всю ночь, до зари. Чтобы потом вывалиться с верной подругой в пять или шесть утра в освежающую тишину сонного города, свернуть на дремотную улочку, подальше от дискотечного бедлама, подмигнуть друг другу и упасть в сугроб и поваляться там, как два бревна, и хихикать гнусным ведьминским смешком или ржать во все горло. Найти кусочек чистого, не истоптанного следами, снега и пальцем или веточкой написать какую-нибудь чепуху, вроде Саша+Оля и сердечко, и стрелу, и крылья, и цветочек с боку и ещё что-нибудь пока есть белое полотно. Зимой хочется крайностей, никаких полумер и инертного движения по течению. Зимой я люблю перечитывать книжки. Я вообще больше люблю перечитывать, чем читать новое. Но это только в феврале с его слепящим солнцем, уже предвещающим весну. Зима просто создана для шумных дружеских посиделок. Летом мне нужно одиночество, чтобы пропустить через себя каждый день, впитав краткосрочное тепло и свет на год вперед. А зимой подайте мне народ и публику. Летом я наблюдатель, а зимой несостоявшийся призер премии «Оскар». Пусть будет шумно, смешно, крикливо и говорливо, щекотно от пузырьков шампанского с таинственным блеском новогодних игрушек. Мне не нужны подарки. Зачем? Дайте, дайте, я расскажу вам всё накопленное, подсмотренное, украденное, увиденное и придуманное, дайте, я вам сыграю это в лицах, рассмешу или заставлю погрустить, а потом мы глотнем праздничного, играющего в бокале шампанского и закусим неувядающим оливье и селёдкой под шубой цвета фуксии. Пойдемте, помёрзнем на улицу, похохочем и покидаем снежки, а потом румяные с мороза, продрогшие и озябшие ввалимся в дом и будем оттаивать, собирая на стол еду. Послушайте, ну ни в одно время года так вкусно не пьётся водка, как зимой. Особенное если это вот спонтанно. Ты не ждал, не предвкушал, не готовился. Ты деловито рысил по улицам или вальяжно выгуливал себя по магазинам и тут: О, привет! Что делаешь? Куда идешь, какие планы? А давай с нами? А ты такой кислый: Да ну, нет, мне завтра куда-то надо и да сколько уже можно? Смотреть уже не могу. Надоело. Томно машешь рукой, делая дворянский жест «ах оставьте». Что-то жалко бормочешь, вяло трепыхаешься, а тебя уже тащат за рукав пуховика или капюшон шубы, сажают в такси, строго говорят — надо! И как-то подключаешься, забегаешь дружною толпою в Пятерочку, держишь банки оливок и маслин, и салями подмышкой, кричишь, чтобы взяли сыру и томатного сока и петрушки пучочек. Ты — мнешься у кассы, они — шерстят, поредевшие после праздников прилавки. И так всё закрутится, и окажется хорошо! А весна, душа моя? Придёт весна, и я впаду в спячку. Весеннее радиоактивное солнце выжигает во мне все жизненные силы, двадцать минут в ослепительном молодом свете и три часа сна. Мне бы дотянуть до середины мая и там я уже человек. Нет-нет, весна не для меня. Ни все эти ручьи, ни нежная дымка листвы и запах оттаявшей земли, орущие птицы, строящие новые гнёзда, ни удушливый чад шашлыков, по которым население истосковалась за зиму. Совершенно точно — весна не для меня. Весна пригасит своё буйство, уступая место для лета и… Так что же ты любишь, душа моя? Я просто люблю жизнь.