Интро

Артемий Бурах замечательно провел свое утро. Он встал рано, умудрился не перебудить весь дом и даже сварил себе кофе. Бурах не то чтобы любил этот напиток, просто слишком привык его пить с утра, так как неугомонному Данковскому почему-то позарез нужно было спаивать всех окружающих коричневой дрянью. Конечно, господин бакалавр обычно объяснял свою эту страсть длинными словами (преимущественно с латинскими корнями), мол, полезная-де штука, но Артемий полагал, что пить кофе в одиночку Данковскому было просто неуютно. Артемий даже начал осваивать мудреную науку варения (или сваривания? заваривания?) кофе, но получалось у него "весьма и весьма посредственно, хотя вы, конечно, приложили усилия". В любом случае, после утренней рутины Артемий отправился на рыбалку и прекрасно провел там время. Гаруспик умел дремать настолько чутко, что рыба еще только собиралась проглотить наживку, а безмятежно сопящий до этого рыбак внимательно следил за поплавком. Наловив ведро какой-то карасиковой мелочи, Артемий отправился домой, посвистывая на ходу и машинально подмечая, где можно было бы поставить ловушки на птиц. На пороге дома стоял Даниил, явно чем-то обеспокоенный. Судя по небрежно поглаженной рубашке, причина была серьезная. — Артемий. "Даже не поздоровался," отметил Гаруспик и слегка напрягся. — Артемий, меня тревожит положение дел. Гаруспик припомнил недавнее "положение дел" и вздрогнул. — В городе ни одной школы! Начальное образование дают сумасшедшие женщины преклонного возраста и вернувшиеся с заработков недоучки. Дети понятия не имеют ни о математике, ни о родном языке! — Считают они хорошо, ойнон, — смиренно сообщил Гаруспик, — читать тоже могут. Пишут только криво, но понятно. Данковский, которого такая манера разговора обычно успокаивала, уставился на Артемия совсем диким взглядом. Он достал из кармана записку. — "Гаспадин Бакалавр", — абсолютно ледяным тоном прочитал Даниил вслух, — "атдайте нам Горуспека мы скучаем и хатим лавить рыбов и птицов птиц", — он яростно помахал клочком бумаги, не найдя подходящих случаю слов, и ушел в дом, хлопнув дверью. Артемий посмотрел в ведро. Карасиковая мелочь жалобно булькнула. — Ничего, — ласково сказал Гаруспик, — вот сейчас вас выпотрошу, в муке обваляю и на сковородочку, в маслице. Эх, сто лет нормальной рыбы не жра... Не ел. Он прислонил удочку к стене, со вздохом снял сапоги и зашел в дом, аккуратно прикрыв за собой дверь. *** Гаруспик с легкой гордостью оглядел кухню. По негласной договоренности готовил Артемий, в то время как Даниил старался не мешаться под ногами и помогать одновременно. Впрочем, напитками и табаком заведовал Бакалавр, который даже попахивающий мышами местный чай превращал во что-то пригодное к употреблению. Артемий же покорно позволял себя этому искусству обучать. Данковский сидел на скрипучем табурете и потрошил, нет, препарировал рыбу. Каким-то образом Бакалавр умел придавать вполне обычным вещам свой, неповторимый шарм, и Артемий никак не мог понять, как же оно так получается. Данковский сидел на кривоватой табуретке, злобно вскрывал очередного несчастного карася, что-то бубня под нос, а Гаруспик пытался избавиться от ощущения, что Данковский держит в руках скальпель. Слишком уж подозрительно поблескивал мутный металл внутри рыбьих внутренностей. — Артемий, — неожиданно прекратил ворчать Даниил. Гаруспик, все еще погруженный в свои мысли, рефлекторно дернулся так, что тупой нож чуть не ткнулся Данковскому в горло, благо Даниил слегка отшатнулся назад. — Прости, я... Я задумался, — Гаруспик очень смутно представлял, что он должен в такой ситуации говорить, — прости, ойнон, я нечаянно. Данковский судорожно выдохнул. И улыбнулся. — За нечаянно бьют отчаянно, так, кажется, принято отвечать? Бурах хмыкнул в ответ. — Ну, попробуй. Данковский преувеличенно нахмурился и показал кулак. Бурах внимательно его осмотрел и с молчаливым уважением кивнул, мол, вы, городские, может и вполне себе ничего такие (но наши, конечно, лучше). Они пожали испачканные в рыбьей крови руки. Первым не выдержал, звонко расхохотавшись, Данковский, следом за ним басовито, раскатисто засмеялся Бурах. — Знаете, — сказал Бакалавр, отсмеявшись, — я вас понимаю. Я выбросил револьвер, скальпель запер в тумбочке, но стоит мне выйти из дома, как я лезу в карман — проверяю, нет ли там моего оружия. Мне нет в нем необходимости, но привычка осталась. Хорошо хоть, на прохожих не набрасываюсь. В психиатрии описывались такие случаи. Бурах кивнул. Он недолюбливал эту науку, но иногда высоколобые профессора все-таки оказывались правы и лечение даже помогало. Впрочем, в глубине души Гаруспик считал это простыми совпадениями — вряд ли кабинетные ученые действительно разбирались в разделке человеческих душ. Бурах взглянул на Данковского и покачал головой: "господин бакалавр" был образцом такого ученого, а поди ж ты, людскую натуру мог разобрать на винты, и самое главное, собрать обратно, даже краше, чем было. Может, и у светил психиатрии есть свои Данковские, тогда да, глупо такой наукой пренебрегать. — Странное дело, впрочем. Казалось бы, все наладилось... Если в моей жизни может хоть что-то подпасть под это определение... — Бакалавр ловко обезглавил очередную рыбёшку и потянулся за следующей, — но меня не оставляет чувство, которое я впервые ощутил ночью, в Городе-на-Горхоне. Будто бы ты бесконечно один, но некто, или нечто, смотрит твоими глазами и от этого так, гм... Данковский вдруг осекся и со странным остервенением вскрыл рыбье брюхо. Тут же ругнулся, отложил нож и мрачно уставился на свежий порез. — Пусто, — закончил фразу Гаруспик, вставая, — будто бы и не было ничего. И Город, словно дым: невесомый, но душит, хочешь поймать, а он сквозь пальцы. И ходишь, пьяный от дождя и твири, до рассвета, а там уже и люди живут, не страшно. Данковский замер. Бурах помыл руки, открыл кухонный шкафчик, привычным движением достал пластырь. Он вернулся на табуретку и спокойным, тихим голосом сказал: — Не бойся, ойнон. Мы все это чувствовали. А теперь помой руки, я наложу пластырь. Я хирург, я умею. Даниил выдохнул и кивнул. Что-то загнанное, отчаянное ушло из него, но Гаруспик знал: вернется. Чтобы это предсказать, не требовалось никаких ритуалов; но для изгнания явно бы пригодился какой-нибудь. К сожалению, о такой магии Артемий ничего не знал. *** — Знаешь чо? — заплетающимся языком обратился к Данковскому какой-то бродяга. Даниил поморщился, но тут же себя одернул: правила приличия работают абсолютно на всех, пусть даже и соблюдает их только одна сторона. Данковский неопределенно кивнул, собираясь пойти дальше, но пьяный ухватил его за край пальто. — Послушайте, любезнейший, я не в настроении... — начал было Даниил. — Ст-таматин! Андрий наш! Умер, бедный! — всхлипнул бродяга. Данковский побледнел: на мгновение он действительно поверил в это. Но тут же опомнился. — Вы! Как вам не стыдно так бессовестно лгать! — Данковский почти кричал от ярости и возмущения, — я видел его не далее, как вчера! Вы пропили и свой стыд, и свою совесть, подлец! Бродяга вдруг уставился на Бакалавра необычайно ясными глазами. "Ба, да может, он нездоров? Не похож на пьяного" — подумалось Даниилу. Сердиться на больных он не умел, даже когда был повод. "Что ж, придется выслушать. А потом надо бы его отвести в безопасное место — сумасшедшим, как правило, нелегко приходится. Особенно сейчас, конец осени, температуры низкие. Замерзнет ведь..." — Стаматин заболел на пятый день, — спокойно продолжил странный собеседник, — вы были вне себя. Бегали ночью по всем улицам, как сумасшедший. Даже не обратили внимания, как и сами заразились. По спине Бакалавра пробежал холодок — слишком уж уверенно говорил этот безумец. Он попытался увести его прочь: — Может, продолжим в... — Нет, Даниил, я не пойду в лечебницу. И вы это знаете, просто еще не поняли. Револьвер — вы сказали, вы его выкинули? — под половицей в ванной комнате, а скальпель вы действительно заперли в тумбочке. — Да кто вы такой, черт возьми? — растерянно сказал Бакалавр, отступая. — А, вы еще не поняли? — незнакомец на удивление добродушно улыбнулся, — тогда позвольте вас поблагодарить. У вас вышло гораздо лучше, чем у меня. Я отпускаю вас. Живите свободно. Даниил окончательно пришел к выводу, что перед ним стоит довольно опасный человек, возможно, одержимой странной, связанной с самим Данковским, манией, но стоило ему моргнуть, как странный собеседник исчез. Даниил огляделся, зашел за угол, даже посмотрел в канаву, но никого не нашел. Домой он шел в глубокой задумчивости, и в итоге решил, что это результат работы все еще напряженной нервной системы. Придя домой, он прописал себе несколько часов хорошего, крепкого сна, принял мерадорм и задремал прямо в ванной. Там его нашел Бурах и, невзирая на все протесты, на руках отнес "бакалавра каких-то там бессонных наук" в кровать. — Ну надо же, — ухмыльнулся Трагик, глядя на свое отражение без маски, — он гораздо удачливее меня. Из зеркальной поверхности лужи ему улыбался изможденный, заросший бородой Бакалавр.