Часть 1

      Ее пальцы скользят по коже, распарывая границы самозабвенности. Он считает от десяти до четырех в безумном танце собственной дислокации. И не досчитывает.       Штукатурка сыпется с ее рук, шеи, лица, оголяя трещины просохших до костей пустошей. У Куратора только одна забота — ковырять в его плоти своим подпиленным наманикюренным ноготочком.       -Проиграл~       Она кружится вокруг себя, музицируя мундштуком, словно волшебной палочкой, стелет дым по гладкой поверхности камней, пропитанных желчью.       Чертова зубная фея.       На ней ни единого пятнышка, ни единой капли, будто она неприкасаема до любой грязи, до любой мерзости, которую ей доводилось видеть и совершать.       -Никакой игры не было.       Куратор останавливается, ее элегантное черное платье продолжает шевелиться, как нечто иное, живое, такое же кровожадное. Он не двигается, смотрит, как она приближается.       Улыбается.       Ее белоснежные пираньи зубы выстроены в бесконечные ряды его бесконечно повторяющихся сожалений.       Он залит кровью — от и до, облит за двоих в тошнотворной каше из боли и пустоты.       Раз, два, три.       Куратор щелкает его по носу.       -Пятый.       Номер Пять, Пять, Пятый, как особая дегустация возможной деградации в тональности его имени. Но так лучше.       Лучше, чем «милый», «дорогой», «мой мальчик».       Он уверен, что у нее был муж, которого она съела заживо.       -Ты же вырвал их для меня, верно?       Он смотрит на свои сжатые в кулаки пальцы, решеткой раздвигает их, заставляя засохшую кровь сминаться, бордовое полотно покрываться трещинками.       На его ладонях зубы. Выдранные с мясом из чьих-то пастей. Их разрезанные рты выволочены через глотки на пустой предутренней площадке ее маниакальных желаний.       Они во что-то играли.       Куратор распускает платок, повязанный на тонкой шее, забирает костяные бриллианты и изящно смеется, сворачивая их в колдовской мешок.       Ему отчего-то совершенно все равно. Рядом с ней он всегда зверствует, совершает вандализм на уровне кишащих внутренностей и их однотонно-естественной цветовой гаммы.       -Я с тобой навечно?       Королева червей ликует, мажет его мир в красный, кисточками ресниц заставляет вливать гуашь в пересохшее из-за частого дыхания горло.       -Вечно.       Голос ложится эхом на дне черепной коробки, бьет гвоздями, создавая провальные дыры разрушенных сценариев. Из его времени пропадают дыры вселенной, устраненные вероятностью.       Он знает, что по-другому не будет.       На каждый его вопрос она оголяет клыки, выпускает когти и смеется, смеется, смеется изголодавшейся гиеной на грани колапсно-легочной катастрофы.       Когда они мешали кровь с черным чаем, он спрашивал: «сколько ложек сахара?»       Она отвечала.       -Пять,- он произносит вслух, зацикливаясь на неизбежной мысли в собственной голове.       Куратор любит сладкое.       Она слышит его, садится перед ним на корточки, чтобы видеть чернильные глаза снизу, не подставленные — отвороченные от солнца. Тянет за галстук вниз, облизывает губы в манящем, читающем мысли жесте.       Венерина мухоловка.       От нее пахнет ржавчиной, взбитыми сливками и старой пожелтевшей заскорузлой бумагой. Куратор дерганная издалека, вблизи — плавная, капризная, фатально нежная для самой себя. Обесцененная.       -Растянешь.       Пятый не предупреждает, констатирует факт тусклым скучающим голосом. Он будет тысячелетиями дышать ее ядом, желая заснуть внутри ее тела, в горячей крови, подушке из хрупких костей, перевязанной изрезанными лентами ее матовой кожи.       Он смотрит в глаза, накрытые тенью его искривленного тела.       -Куплю тебе новый.       Ее его слова в корне не интересуют — лишь тембр, движение кадыка и скольжение языка по кромке зубов. Затянуто, вальяжно, мелодраматично.       Совсем бессмысленно.       Терпкие касания слегка задевают шею поверх сомкнутого воротника рубашки. Она дышит ему под кожу, за грудную клетку в легкие.       Потому что он обреченный.       Куратор тянет, тянет сильнее, затягивая узел в обратную сторону, и Пятый молчит на грани бракованной реальности, изучает ее любопытный взгляд.       Она будет играть с ним до смерти, которой не существует.       -Хочу канапе, суфле и мартини.       Он провоцирует ее аппетит. Извращенный. Характеризующийся детским телом, взрослым разумом и окровавленным пиджаком.       Куратор хлопает его по щеке. Два раза. Шелковые перчатки покрываются бурыми разводами крови, и даже это отражает уродство строения утопленного в дыму разума.       Ведьма из пряничного домика.       Пятый перехватывает ее запястье, ослабляет галстук, медленно разворачиваясь в сторону неокрашивающихся в рассвет переулков.       -В офисе ты получишь все, что захочешь.       Она смеется, позволяет тянуть себя во тьму разбитых кричащих истошной мольбой удовольствий.       -Даже тебя?       Мешочек с зубами звенит, ударяясь о стертые кости, гниющими пятнами прожирает светлую ткань. Приготовленные ей канапе будут чрезвычайно жесткими.       -И меня.       Куратор перестает смеяться, бормочет что-то невнятное, утыкаясь лицом в решетчатый камень избитых улиц. Из раза в раз, словно смешанный механизм, она переходит с сумасшествия на робость, с робости — на озлобленность в цикле, который никогда не закончится.       Он считает секунды, зовет ее, а затем сначала. Они живут между едкой дремой во времени, бесцветными и безжизненными.       Пятый тянет кончики губ в слабой улыбке.       -Помнишь, мое дополнительное условие?       -Условие?       Куратор почти шепчет, недоверчиво утыкается взглядом между лопаток.       -Маленькое существо с большими глазами и в черных юбках.       Воплощенный ужас перед нескончаемой вечностью. Злая и угрюмая, заставляющая умирать все живое.       -Морра.       Она цепляется ногтями в его запястье, дрет кожу, прорывая свой путь к венам. Но он уверен, что это то самое чувство, которое она зовет эйфорией.       Пятый не был бездушным. Он отдал ей одно только свое существование.       Куратор дергает его за плечо, разворачивает на себя. На ее лице треснутая улыбка, отдаленно напоминающая что-то живое.       -Мне идет?       Пятый хрипло смеется.       У нее тоже не было имени.