Часть 1

Все что знала Чуя об оказании первой помощи суицидникам, строилось на опыте общения с одной особой состоящей когда-то в Овцах. Кира резала себя на какой-то маниакальной истерической основе. Ревела, наносила себе, по сути, не смертельные порезы не способные причинить существенный вред. Она никогда не задевала артерий, но крови всегда было на удивление много. Кира резала себя из-за ненависти к себе, из-за несчастной любви или еще по какой-то долбанутой причине, в которой, зачастую, даже разбираться не хотелось (но приходилось). Господи, если ты конечно есть, дай этой долбанутой мозгов… Накахара заботилась о своих людях. Всегда и о всех, без исключения. Об истеричной дуре, тоже… Она перебинтовывала руки Киры, успокаивала, выслушивала и вправляла мозги этой психованной, как умела. А Чуя не то, чтобы считала себя мастером разговоров и утешения. Просто приходилось. Просто больше было некому… Кира не хотела умирать. Она хотела внимания. Пускай и таким отбитым способом… но она его добивалась. Так вот… все, что Чуя знала о том, что делать с людьми вскрывающими себе вены она почерпнула из опыта общения с истеричной дурищей. Ну да, точно… она общалась с девчонкой с нестабильной психикой, жаждущей чужой ласки и заботы. А сейчас имела дело с чокнутым, влюбленным в идею смерти. В ботинках неприятно хлюпает вода, а Накахара позорно теряется от увиденного зрелища, забывая про отчеты, из-за которых тащилась через полгорода. Забывает о том, что хотела наорать и хорошенько врезать Скумбрии. Забывает обо всем и зависает на пороге чужой ванной комнаты на добрую минуту. Ванная переполненная розовой водой, вытекающей за бортики на кафельный пол. Шум воды, вытекающей из крана, и мертвенно бледный молодой человек лежащий в этой ванной. О том, что Дазай жив свидетельствует только тот факт, что он дышит. Развернись. Уйди. Сделай вид, что нихрена не видела. Одной проблемой меньше… В ботинках неприятно хлюпает вода. Чуя громко и зло матерится и вытаскивает тело Осаму из ванной. Бумажки с отчетами остаются плавать в розовой луже на полу. *** Ярко алая кровь вытекающая быстрыми толчками. Дазай резал себя со знанием дела… Еле заметные белесые шрамы на запястьях говорили о том, что это не первая неудачная попытка уйти из мира подобным образом. Все что можно сделать до приезда подпольных медиков, это согнуть обе руки в локтевых суставах, зафиксировать и замотать порезы бинтами. Где-то в процессе стоит отрубить воду в ванной комнате и… наверное стоит засечь время до приезда медиков? Стоит ли звонить боссу? Может стоит связаться с Сакуноске, пусть он приезжает и морочится с горе-суицидником? Еще не поздно свалить, если так подумать… Чуя тяжело вздыхает и забинтовывает порезы. С Кирой было проще… По ряду объективных причин. Киру можно было понять, она ж была открытой, милой даже. Скумбрия не милый. Красивый, да. А еще бесячий до невозможности ублюдок, который одним звуком своего голоса способен вывести из себя. А еще Осаму хороший напарник. Бесполезный в заполнении отчетов, откровенно бесячий, но все что касается дела… всегда, в борьбе против кого-либо, Чуя доверяет ему на пугающие двести процентов. Девушка сдувает лезущую в глаза челку и непроизвольно прислушивается к чужому дыханию. Дышит мерзавец. Чуя облегченно выдыхает. Пожалуй, правда состоит в одном отвратительном аспекте, в котором, даже самой себе признаться трудно. Какая-то, не самая адекватная, и не самая здоровая часть Накахары считает Осаму своим человеком. Поэтому она все еще здесь здесь… Поэтому чужая голова сейчас лежит на ее коленях. Поэтому она внимательно наблюдает за тем как вздымается и опускается чужая грудь. Тонкие длинные пальцы касаются щеки Чуи. — Ты такая бледная, Чиби, — окей, все в порядке, этот голос и этот человек все еще до трясучки ее бесят. — Что-то случилось? О сильной и звонкой пощечине, залепленной по лицу Скумбрии Накахара ничерта не жалеет.