Часть 1

      Жизнь смертных чертовски многогранна.       Фуджин думал так всякий раз, когда покидал Небесный Храм и жил среди простых людей. Его тянуло туда любопытство, интерес и не утихавшая жажда понять, что же такого смертные находят в своём существовании. Почему для одних это ценный подарок, а для других — почти что проклятье. Он узнавал их, каждый раз то вдохновляясь, то разочаровываясь, но непременно возвращаясь. Снова и снова. Чтобы найти что-то… или кого-то, кто поможет ему до конца понять и прочувствовать.       Фуджин и сам не осознавал, кого именно ищет. Годы проходили один за другим, в жизни его появлялись десятки людей, были даже любимые женщины. Но подспудно он чувствовал: не то, всё не то. Не было в них той бездонной глубины, в которую хочется упасть и остаться там навсегда. Не прикованным цепями, не принуждённым — а свободным и любящим. Фуджин знал смерть, знал опасность и риск, но искал в итоге всё-таки любовь.       Если бы ему сказали, что его избранница сама упадёт к нему в руки со стойки бара, он бы ни за что не поверил. Так любовь не найти — в бессчётных прочитанных книгах писали о другом, да и встреченные люди часто рассказывали совсем иные истории. А с Фуджином, судьба, видимо, решила пошутить. И когда он поймал и невольно привлёк к себе женщину с тёмно-синими волосами в чёрной кожанке и обтягивающих стройные ноги джинсах, когда посмотрел в её светлые, почти белые глаза, понял — пропал.       Так глупо. И так… легко. Хватило одного только взгляда. А грани жизни смертных сверкнули вдруг новыми красками, которых Фуджин прежде не встречал.       Он не мог просто взять и уйти. После такого знакомства слишком грешно оставлять всё как есть. И пусть он бог, пусть говорили, что человеческие слабости — не про них. Фуджин хотел узнать эту странную женщину лучше, заодно решив получше узнать и себя.       На что способен бог, искренне заинтересованный в смертной женщине?       Она была художницей. Юнаи Сартес, талантливая, многогранная личность с изумительными картинами и мыслями, которые находили в душе Фуджина живой отклик. Он часами сидел в социальных сетях, читая её посты и просматривая новые работы. Конечно, за века существования он встречал множество прекрасных творческих личностей, истинных гениев своего дела. Но в Юне, в том, что она делала, было что-то… иное. Это не давало Фуджину покоя. Он всё собирался найти её однажды, чтобы поговорить и понять. Но случилась эта внезапная встреча, и всё встало на свои места.       Юна горела — для других. Она творила и зажигала сердца, в то время как сама практически умерла. В её взгляде не было жизни, лишь тусклая обречённость и безграничная тоска, перемешанная с болью. Фуджин видел такое в людях, которые потеряли всё и не понимали, зачем им жить. Как в этой женщине сочетались непостижимая пустота и столь яркий свет?       Рейден не уставал напоминать беспокойному брату — любопытство не доводит до добра. Фуджин улыбался, пожимал плечами и снова возвращался. Теперь уже не бесцельно, а к одному человеку. Женщине, которую ему хотелось сначала разгадать, а позже — спасти. От самой себя и той боли, что она в себе несла. Она словно огонь выжигала Юну изнутри, и та не пыталась ничего исправить. Фуджин такую жертвенность не понимал.        — Тебе нужно бросать пить, — он с усмешкой отбирал у неё бутылку под благодарные вздохи барменов, которых мисс Сартес успела порядком распугать. — Оно того не стоит, Юн-Юн.       Она бросала на него огненный взгляд и хмурилась. Фуджин ясно читал в её глазах: она готова послать его. Но Юна только пожимала тонкими плечами, потуже затягивала пышную гриву волос в высокий хвост и шла танцевать. Часто — на стойке. Не потому, что была легкомысленной женщиной с низменными желаниями.       Боль от предательства любимого человека ранила слишком сильно. И алкоголь с танцами был способом Юны справиться с болью.       Фуджин не пытался её излечить сказками о времени и о том, что станет легче. Она и открылась-то ему далеко не сразу, поначалу весьма настороженно относясь к его присутствию рядом. А он не спешил, понимая, что Юна далеко не так проста. Когда узнал, что она читала лекции в университете, в котором сам подрабатывал ради общения со студентами, начал просто ходить на каждое её занятие. Её голосом, мягким, проникновенным, иногда с чуть заметной хрипотцой (не выспалась, сразу понятно) можно было заслушаться. И Фуджин не мог отказать себе в этом удовольствии. А однажды не выдержал, стащил у одного из сидящих рядом парней тетрадь, выдрал лист и размашисто написал: «Ты просто космос».       Кажется, тогда Юна покраснела. Студенты зашептались, и спустя сутки по университету бродили слухи, что Фуджин ухаживает за Юнаи. Она смотрела на него укоризненно, а он только посмеивался — и неизменно оставался рядом. Провожал домой, помогал тащить из магазинов тяжёлые пакеты с покупками, иногда просто составлял компанию в походах по барам. С каждым таким походом, с каждой новой беседой Юна будто бы медленно оттаивала. Всё ещё хмурила чёрные брови с хищным изломом, всё ещё вливала в себя крепкий алкоголь, практически не пьянея. Но понемногу Фуджин узнавал, что у неё большая семья — три брата и две сестры, что Юна любит и умеет обращаться с мечом, что творчество для неё настоящее спасение от кошмара. Фуджин запоминал каждую деталь, зная, что когда-нибудь ему это пригодится, и всё ждал, когда она поделится той самой, сокровенной болью.       Юна делиться не торопилась. Фуджин не подгонял, всё чаще оставаясь с ней наедине. Они уже стали друзьями, и он был уверен, что так оно и останется. Почему бы и нет, думал Фуджин, Юна ведь прекрасная женщина. И время, проведённое в её компании, он не променял бы на иное.       Только когда Юна, притащив его на озеро в парке и глядя на спокойную воду, рассказала о том, что её предал и бросил любимый муж, от которого она хотела детей, он понял — что-то не так. В груди вдруг вспыхнул яркий огонь, и ему очень сильно захотелось найти этого человека. Найти, чтобы спросить, как у того вообще хватило смелости, наглости и совести разбить сердце этой женщине. Женщине, которую…       Уже тогда Фуджин понимал, что влюбился. Дружбы не получилось, он всё так бесславно испортил, каждый раз рядом с Юной ощущая, как билось сильнее непокорное сердце. Если бы Юна попросила убить бывшего мужа — он бы сделал это, не задумываясь, ради того, чтобы она жила спокойно. Но Юна, кажется, не таила зла, а Фуджин ясно осознал: он хотел защитить её. Юна несла в себе столько горя и невыплаканных слёз, что становилось страшно и непонятно, как она выдержала всё это время.       Он, могущественное бессмертное существо, оказался вдруг во власти хрупких женских рук и совсем не пытался это изменить. Зачем, когда одно её присутствие делало его так странно-счастливым? Фуджин хотел удержать это чувство. Оно наполняло его пустоту светом и теплом, и он понимал — это ещё одна грань жизни смертных. И она нравилась ему куда больше прежних.       Фуджин любил Юну, но открывать свои чувства не торопился. Она всё ещё была разбита и не верила в то, что для неё возможен ещё один шанс на счастье. Однажды, хитро прищурив светлые глаза, она сказала ему то, что заставило Фуджина удивлённо замереть:        — Я больше никогда не выйду замуж, — Юна сделала паузу, и Фуджин попытался поймать её взгляд, но так и не смог. — Но той, что выйдет за тебя, я завидую. Она будет счастлива.       Фуджин долго думал над её словами. Что чувствовала сама Юна, он не знал. Она относилась к нему с теплом, уже не отстраняясь. Они часто оставались у неё ночевать, смотрели фильмы, играли в приставку или творили: Юна рисовала, Фуджин наблюдал. Но раскрывать мысли и чувства Юна почему-то не желала. Может, нечего было раскрывать? Она, скорее всего, относилась к нему, как в другу. И, в целом, Фуджина это устраивало. Но её слова не давали ему покоя.       Впрочем, долго думать об этом он не стал. Зачем? Их отношения были замечательными. Фуджин не стеснялся делать ей комплименты и ухаживать, отвечая на её смущение улыбкой. Ему нравилось, когда на лекциях она отворачивалась, а на щеках вспыхивал лёгкий румянец от очередного листа с запиской. Нравилось обнимать её во время просмотра ужастиков и чувствовать, как доверчиво она к нему прижималась. Пусть Юна и не любила, но Фуджин точно знал, что нужен ей. Нужен, чтобы защитить от жизненных невзгод и таких людей, как её бывший муж. Юна была достойна лучшего, и он собирался проследить, чтобы так оно и было.       Наверное, жизнь среди людей давала свои результаты. И когда Фуджин увидел, как в баре за Юной решил приударить какой-то наглый парень, ощутил в груди вспышку. Это было похоже на гнев, и ветер, обычно покорный, взвыл за стенами, готовясь разорвать добычу. Фуджин не знал, каким чудом ему удалось спокойно отреагировать, когда наглец обхватил Юну за талию и прижал к себе.        — Я тоже прекрасно танцую. Составь мне компанию, крошка.        — Сожалею, но эта крошка уже со мной.       Фуджин оказался рядом в мгновение ока. Выхватить Юну из чужих рук не составило труда, и она прильнула к нему так привычно, словно делала это каждый день. Фуджин не придал этому значения, он думал только о том, как не свернуть противнику шею и не потерять маскировку, которую накидывал на себя среди смертных.       Он — человек. Он не должен убивать каждого, кто смотрит на Юну. Но во имя Старших Богов, он её коснулся!       Видимо, божественный свет всё-таки на мгновение пробился из-под маскировки, потому что парень, поймав его взгляд, побелел и тут же исчез. Фуджин машинально притянул Юну ближе и, только ощутив, как пристально она на него смотрела, повернул голову.        — Вообще-то я могу справиться сама, — с усмешкой проговорила она, впрочем, не торопясь отстраняться.       Фуджин мгновение смотрел в её невероятно светлые глаза, а потом взъерошил волосы и улыбнулся.        — Зачем, когда у тебя есть я, Юн-Юн? Всегда на страже твоего спокойствия.       Пожалуй, с того момента Фуджин поймал себя на том, что испытывал жадность. Ему было мало Юны, мало их встреч, мало прикосновений — таких невинных, но так будоражащих кровь. Фуджин знал о физической стороне любви и всё чаще ловил себя на том, что поцеловать Юну уже не кажется такой плохой идеей, как раньше. Всегда спокойный и умеющий выжидать столько, сколько нужно — пусть хоть столетие, хоть тысячу лет — он терял покой. И дни, проведённые с Юной, казались годами, а желание рассказать ей правду и услышать ответ, каким бы он ни был, только крепло.       Если Юна не любит его, он найдёт способ задавить желания плоти. Если же всё куда лучше… проще…       Узнай Кэсси, близкая подруга, о том, что терзало Фуджина, назвала бы его неисправимым романтиком и посоветовала бы не терять времени даром. Но он, в один из дней решив признаться Юне, всё никак не мог выбрать подходящего момента. Ему казалось, что этот миг должен быть особенным, таким, что запомнится Юне, да и ему тоже, надолго, если не навсегда.       Поэтому Фуджин ждал. Сначала окончания учебного года, потом возвращения Юны из срочной и важной поездки — она говорила, что старшему брату нужна её помощь. Он был терпелив и понимал, что важный день не должен случиться, когда Юна измотана заботами и делами. Но удача, как назло, ему в этом не улыбалась. Всё складывалось так, словно сама судьба против того, чтобы он открылся смертной женщине.       Да и как это возможно? Боги не должны любить смертных. Их удел — краткая, точно вспышка звезды, жизнь и забвение. Связь с Юной сулила Фуджину боль и ничего кроме. Он знал, что им дано слишком мало, чтобы насладиться взаимностью сполна, если она была.       И всё-таки не желал отступать. Таков уж он был — слишком близок к смертным, чтобы остаться безучастным.       Решив, что тянуть больше некуда, он собрался рассказать всё Юне через день, в момент её возвращения из очередной поездки. Однако она опередила его. Едва выйдя из аэропорта, она бросилась ему в объятия, чуть не сбив с ног, а потом, совершенно счастливая, вытащила из кармана серого жакета два цветных билета.        — Я достала билеты на рок-фестиваль. Он будет на побережье. Много музыки, выпивки и веселья. Пожалуйста, поехали со мной!       Юна смотрела на него с такой надеждой, что на мгновение Фуджину стало страшно. Он понимал, что его отказ разобьёт ей сердце. Он открыл было рот, чтобы согласиться, но внезапная мысль озарила его, и он широко улыбнулся. Обнял Юну и шутливо, но так привычно взъерошил ей чёлку.        — Ради твоих счастливых глаз хоть на край света. Очень хотелось поцеловать её, хотя бы в макушку — аж кончики пальцев зудели. Но Фуджин сдержался, приказав себе дождаться фестиваля. Это был отличный шанс рассказать обо всём. О всех чувствах, что теснились в груди Фуджина, о желании беречь и защищать хрупкую, но такую гордую женщину, и, конечно, о тех самых страстях, о которых не принято говорить вслух. Только целовать, обнимать крепко и шептать хрипло её имя между жаркими поцелуями и стонами.       Конечно, Фуджин понимал, что ни к чему Юну принуждать не будет. Для него желания этой женщины были выше собственных. И если бы она сказала — уходи, он бы ушёл. Потому что так правильно. Но то, что он испытывал к Юне, не соглашалось с правильностью и логичностью. Оно каждую встречу шептало и требовало: поцелуй её, обними крепче. Ей это нужно! Фуджину оставалось лишь надеяться, что он ошибается не так жестоко, как могло быть.       Быть готовым к любому исходу оказалось гораздо сложнее. Кажется, с появлением Юны он всё меньше становился богом с его вечным покоем и отрешённостью, а всё больше человеком. С сомнениями, страхами, страстями и желанием любить одну женщину всю свою оставшуюся жизнь.       Дня фестиваля Фуджин ждал с замиранием сердца. Даже сидя в самолёте и сжимая руку Юны — без этого жеста они друг друга уже не представляли — он опасался, что что-то могло им помешать. Иногда отлучаясь, он старательно расчищал за бортом все облака, чтобы лайнер благополучно добрался до места. Возвращаясь на место, он ловил взгляд Юны и загадочно улыбался. У них сегодня должен быть особенный день.       В конце концов, бог он или кто?       Побережье встретило их шумом волн, многоголосой толпы и грохотом музыки. Атмосфера всеобщего веселья и свободы мгновенно окутала их, и сопротивляться было бесполезно. Юна даже не собиралась ждать, практически сразу поймав ритм музыки и увлекая Фуджина за собой. А он всё никак не мог сосредоточиться — во рту пересохло, а сердце билось так, словно пыталось проломить грудную клетку. Грациозная, изящная Юна в тёмно-синем купальнике и тонком парео белого шёлка двигалась так, что всё прочее просто теряло смысл. Фуджин уже не раз видел, как она танцует, но такой… почти обнажённой, сексуальной и манящей — впервые. Все заранее заготовленные слова вылетели из головы. Осталась только музыка, опьяняющая вседозволенность и Юна.       Юна. Юна. Юна.       В какой-то момент Фуджин забыл, как дышать. Он смотрел на неё жадно, чувствуя, как напряжением сводит всё тело. Она танцевала, бросая на него взгляды из-под ресниц, и Фуджин понимал — она с ним играла. Осознанно или нет… да какая разница? Юна тоже была во власти фестиваля, красивая женщина, знающая себе цену. Она отдавалась музыке, как умелому любовнику, и Фуджин желал вместо мелодии касаться её тела. Желал ощущать шёлк её кожи под пальцами, желал ловить жаркое дыхание на сладких губах. Он желал, желал, желал…       В конце концов желания стали нестерпимыми.       В миг, когда тишина накрыла побережье, и то тут, то там взрывами раздавались смех и громкие голоса, Фуджин поймал Юну за руку. Он готов был поклясться: она видела всё, что с ним творится, но ничего не делала. К чёрту. Может, он и ошибался, но последний шаг стоило сделать сейчас. Или никогда.       Музыка снова разорвала тишину, но для Фуджина весь мир будто перестал существовать. Он смотрел Юне в глаза и понимал, что умрёт без неё. Без её голоса, без её присутствия рядом, без её понимания и поддержки. Можно ли ему было любить? Плевать, он не станет дожидаться разрешения. И любовь, что наполняла всю его сущность до краёв, должна была найти выход.       Иначе какой в этом смысл?       А Юна, кажется читала его, точно открытую книгу. И пока он сжимал её запястье, она протянула к нему вторую руку и улыбнулась. Улыбнулась так нежно, так сладко, что всё остальное сгорело в огне охватившей Фуджина решительности. Он шагнул вперёд и, обняв Юну за талию, накрыл её губы своими. Осторожно поначалу, пряча жадность и в любой момент ожидая, что она отпрянет и влепит ему пощёчину.       Юна не отстранялась. С тихим вздохом она обняла его за шею и вжалась грудью в его грудь, отвечая на поцелуй. Фуджин с трудом удержался, чтобы не застонать, и притянул её ближе. Ближе, ещё ближе! Он хотел ощущать каждый её отклик, ловить каждое движение. Поцелуй стал глубже, горячее, а Юна только отвечала ему с не меньшей страстью, касаясь заплетённых в косу волос. И когда дыхания им обоим перестало хватать, отстранилась — совсем немного — и прошептала, глядя в глаза:        — Я люблю тебя.       Мир сверкнул и распался на тысячи ярких осколков, ослепил сверкающими гранями, и на миг Фуджину захотелось зажмуриться. Ветер рванулся с цепи точно почуявший свободу пёс. Ему хотелось ликовать вместе с хозяином, обрушиваясь на землю вихрем эмоций бога. Чудом он удержал его под контролем, а вот чувства успокоить не удалось. Непокорное сердце колотилось, как сумасшедшее, и Фуджин поддался порыву. Подхватив Юну, он приподнял её и снова увлёк в горячий, страстный поцелуй, не находя слов. Было лишь счастье, какого бог ветра не испытывал никогда за всё своё существование.       Пусть в этот миг небо грозило бы рухнуть на их грешные головы — Фуджин не выпустил бы Юну из объятий. Не сейчас, когда его бесконечное существование наконец-то обрело иной смысл. Не уничтожать, отдавая всего себя на защиту Земного Царства, а созидать. Любить и делать счастливой женщину, без которой всё прочее становилось ненужным и пустым.       Она снова отстранилась первая, смеясь, обхватила ладонями его лицо и поцеловала в кончик носа. Маленькая по сравнению с Фуджином, сейчас Юна смотрела прямо, и он видел безграничную радость в светлых глазах. За одно только это хотелось положить к ногам Юны весь мир. Подарить все драгоценности, достать далёкие-близкие звёзды с неба. Исполнить любое желание. В конце концов, он же бог.       — Я хотела поцеловать тебя первой, — с шутливым укором проговорила она. — И не сейчас, а ещё когда ты в первый раз остался у меня ночевать. Помнишь, как я зашла к тебе в ванную?       Фуджин удивлённо вскинул брови. Конечно, он помнил! Он вообще помнил почти каждый проведённый с Юной день. Но некоторые были особенными — как тот, о котором она говорила. Тем вечером она впервые танцевала в баре, а Фуджин не знал, куда себя деть от охватившего желания. Страсть кипела в нём, и ветер вторил тому, что творилось внутри. В конце концов он стащил Юну со стойки, искренне опасаясь, что не выдержит. А потом понял, что на грани, и прямо на её глазах нырнул в озеро. Он не видел в этом проблемы, а вот Юна очень даже — для неё он был человеком. В итоге он оказался в её ванной, и между ними будто бы воздух искрил, но ни он, ни она не сдвинулись с места. А Фуджин очень хотел притянуть её к себе и ощутить её дыхание на своих губах. Только страх оттолкнуть Юну настойчивостью на грани с грубостью остановили его. Если бы он только знал!..        — Тогда я подумала, что бессовестно быть таким сексуальным, — продолжила Юна. — А ещё — что умру, если не поцелую тебя. Мне тогда очень не хватало тепла.       Она говорила, беззастенчиво касаясь его обнажённых плеч, водя кончиком пальца по контуру татуировки. От каждого прикосновения дыхание Фуджина сбивалось, и он невольно сжал руки крепче. В Юне поразительно сочетались невинность и почти дьявольская сексуальность. И иногда Фуджин думал, что сойдёт с ума, если так и останется для неё только другом.Теперь он думал, что свихнётся, если не поцелует её и… он тряхнул головой.        — Но почему… — начал было Фуджин, решив отвлечься на разговор, но Юна не дала ему договорить, приложив указательный палец к губам.        — Потому что тогда наши отношения закончились бы. Я не смогла бы тебе довериться так, как доверяю сейчас.       Она тихо выдохнула и поцеловала его сама — нежно и невесомо, но даже от такого невинного жеста у Фуджина всё внутри сжалось. Она практически отдавала себя в его руки, открывая душу. Понимала ли она, сколь много для него это значило?        — Спасибо, Фуджин, — шепнула Юна, улыбаясь как никогда счастливо. — Спасибо, что помог мне вспомнить, что такое любовь.       Вместо ответа Фуджин прижал её ближе, чувствуя, как кипит кровь и как желания, о которых он старался не думать, становятся всё сильнее. Боги, эта женщина, сама того не зная, стала средоточием его мира, центром, на котором сошлось всё. Происходящее вокруг потеряло всякий смысл и интерес — была только Юна, только её гибкое тело, только нежные губы и прикосновения, от которых у Фуджина бежал ток по коже. Но украсть её у фестиваля вот так грубо и резко он просто не мог. Да Юна и не желала уходить. Выскользнув из его рук, она потянула его к воде, снова отдаваясь танцу. Страстному и нежному, горячему и соблазнительному, и уж совершенно точно лишавшему Фуджина всякой выдержки. Он дышал часто и порывисто, не понимая, как можно устоять ещё хоть минуту — и не уходил. Ради её счастливых глаз, ради того, чтобы этот день для Юны стал по-настоящему невероятным.       Он ведь хотел ей признаться… признаться!       Понимая, что совершенно забыл об этом, а ещё — что больше не может и не хочет делить её с фестивалем и разгорячённой толпой, не хочет, чтобы другие мужчины смотрели на то, как она танцует, он подхватил её на руки и принялся выбираться из людского столпотворения. Юна не сопротивлялась: обхватила его шею руками и со смешинкой в прищуренных глазах наблюдала за ним.        — Скажи хоть, куда ты меня несёшь, — проговорила она, когда людское море и грохот музыки остались позади, а впереди показался пустынный пляж. Луна отражалась в воде, и эта серебристая дорожка так и манила прикоснуться и остыть. Точно. Перед важным моментом Фуджину нужно было остыть. Или не нужно?.. Он понятия не имел, справится ли. Смущаться — это не про богов, и он даже не собирался. Но трепет всё равно был, никуда не исчезая. Даже зная, что Юна любит его, Фуджин искренне волновался.       Куда уж быть ещё человечнее?..        — Мне жарко, — он неровно усмехнулся и покосился на довольную Юну. — Хочу охладиться.       Она ничего не ответила, вместо этого подалась вдруг вперёд и прижалась губами к его шее. Фуджин втянул воздух резко сквозь стиснутые зубы. Всё тело точно прошило разрядом, и краткое мгновение ему очень хотелось уронить её на песок, прижаться всем телом и ответить не одним поцелуем, а сотней, тысячью, чтобы дыхания не осталось. Но он сдержался, а Юна тихо засмеялась.        — Может, не стоит? Я знаю способ получше.       Чтобы ответить, Фуджину понадобилось несколько долгих секунд. Знала бы она, как сильно он этого хотел! Как сильно желал снять с неё красивое, но такое ненужное бельё, ласкать её тело под светом луны и ловить губами хриплые выдохи. Всё внутри у Фуджина буквально горело, и буря в душе становилась от минуты к минуте только сильнее. Он желал её страстно и так грешно, что впору было устыдиться.       Но вот чего у богов не было, так это стыда. Была только честь, и из-за неё Фуджин не желал поддаваться своим желаниям так… грубо. Он не животное и не та сволочь, что была её бывшим мужем. Юна как никто была достойна лучшего, и он хотел, чтобы она получала удовольствие, а не была средством удовлетворения его похоти.       Фуджин хотел любить её, совершая священный акт доверия и признания в своих чувствах, а не использовать.       Именно поэтому он, вместо того, чтобы отпустить Юну, с ней забежал в воду и только там разжал руки. Прохладные капли коснулись кожи, и только сейчас Фуджин ощутил, насколько сильно горел. Оставив недовольно отфыркивающуюся Юну, он нырнул глубже, несколькими мощными гребками проплыл дальше, а после вернулся и, всё ещё не выныривая, дёрнул Юну за ногу.       Звонкий вскрик разнёсся по пустынному пляжу, и Фуджин, смеясь, даже не стал отворачиваться, когда она плеснула ему холодной водой прямо в лицо.        — Я испугалась! Зачем ты это сделал? — она часто и неглубоко дышала, и глаза её сверкали праведным гневом. Кажется, она даже готова была отомстить каким-нибудь изощрённым способом. Фуджин знал — Юна на это способна.       Вот только на него это произвело совсем не тот эффект.       Подплыв ближе, он обнял Юну и притянул её к себе. Она не отстранилась, но замерла, и в глазах её будто сверкали те же самые звёзды, что на чернильном небе над их головами. Она хотела что-то сказать, но Фуджин не дал ей этого сделать. Стремительно наклонился и завладел её губами в жарком поцелуе. Сейчас, зная о её чувствах, он не прятал страсти и огня, и хотел, чтобы Юна тоже загорелась вместе с ним.       Так грешно. И так невыносимо прекрасно.        — Я хотел, чтобы ты прижалась ко мне, ища защиты. Моя маленькая женщина… — Фуджин прижался лбом к её лбу и обхватил щёку Юны ладонью. Погладил нежную кожу и улыбнулся. — Я люблю тебя. Люблю.       Кажется, мир в этот момент замер, словно ожидая, что его накроет невыносимая буря. Фуджин уже знал ответ, и всё же реакция Юноны была чертовски важна. Он хотел знать, что его чувства для неё столь же ценны. Хотел так наивно и по-человечески быть любимым.       Может, брат прав, и пребывание среди смертных испортило его? Сделало иным, более слабым? Впрочем, даже если так, он не собирался отказываться от того, что уже имел. От женщины, которая смотрела на него серебристыми глазами, полными искр счастья. Настоящего, неподдельного, такого, какое не спутать ни с чем.       Счастье обрести любовь.       Юна сама прижалась ближе, коснулась его лица. Фуджин прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом. Старшие Боги, даже такая мелочь доставляла ему удовольствие! Что будет, когда… если…        — Я люблю тебя, воздух мой, — выдохнула Юна, и пространство сузилось ровно до её горячих объятий. — Люблю больше жизни. И пусть это небо будет мне свидетелем.       Сердце отозвалось бешеным стуком, а ветер поднял небольшую волну, накрыв их с головой. Это дало время немного собраться, и Фуджин, прижав Юну покрепче, выбрался с ней на берег. Нет, он не боялся собственных эмоций, но лучше, если она будет в безопасности. Он не хотел, чтобы такие вещи тревожили его маленькую женщину.       Повалившись вместе с ней на песок, он долгую минуту разглядывал далёкое чёрное небо. Звёзды на нём раскинулись переливающимся искрами полотном, и казалось, что они в каком-то другом мире, где больше нет ни единой души. Только они, безумно друг в друга влюблённые.       Фуджин усмехнулся. Ещё год назад он бы ни за что не поверил, что будет прижимать к себе странную художницу. И уж тем более не поверил бы, что она будет так бесстыдно-изучающе водить ладонями по его груди и плечам, касаться губами линий татуировки и улыбаться ему — так сладко и маняще, что сил оставаться приличным не находилось.       Поудобнее перехватив Юну, он перевернул её и навис сверху. Она пискнула, не ожидая, но почти сразу потянулась за объятием. Он склонился ниже, но совсем не торопился целовать. Всё смотрел в её глаза и пытался запомнить каждую чёрточку лица, будто вырезанного резцом скульптора из мрамора. Правда, сейчас эта ожившая красота перестала быть бледной — румянец окрасил щёки, а губы припухли и стали будто бы ярче. Их так и манило целовать — снова и снова, пока не закончится воздух. И даже после продолжать, не желая отпускать. Слишком сладко, слишком притягательно, слишком…        — Поцелуй меня, — шепнула она, и Фуджин перестал сопротивляться.       Зачем? Эта прекрасная маленькая женщина сама просила о ласке. Кто он такой, чтобы отказывать? Тем более, что их желания совпадали, рождая между ними первобытный дикий огонь. Он целовал её жарко и жадно, касаясь языком её и чувствуя, как рассыпаются от каждого нового поцелуя искры по коже. Прекрасная, невыносимо соблазнительная. Нет, он не будет отказываться.       Пусть даже эта ночь будет самым грешным из всего, что он делал за всю свою жизнь.       Дыхание резко закончилось, и Фуджин отстранился, но лишь затем, чтобы прижаться губами к шее Юны. Под нежной кожей бешено билась голубая жилка, и он провёл по ней языком, оставляя влажный след, а потом повторил его губами. С губ Юны сорвался рваный выдох, а сама она крепче вцепилась в его плечи, откинув голову назад. Ничего даже не стоило говорить — Фуджин ясно понимал, что она предлагала ему.       Целуй. Ласкай. Рождай во мне огонь. Я…       Фуджин втянул сквозь стиснутые зубы воздух, вмиг ставший горячим. Наверное, пляж был не самым подходящим местом для того, чтобы предаться любви в первый раз, но у него почти не осталось терпения. Да и Юна тоже явно не была против: на миг подняв голову, он поймал её затуманенный взгляд. Его женщина хотела быть с ним, и отказывать ей было как минимум неприлично. А как максимум…       К чёрту рассуждения. Фуджин хотел Юну, Юна хотела его. Всё остальное могло подождать.       Снова вернувшись к её губам, он скользнул ладонью по точёному телу. Во имя всего, как же она прекрасна! Всё внутри Фуджина буквально поднялось в требовании прижать её ближе, ощутить её каждой клеточкой тела. Он практически поддался, но в последний момент не стал наваливаться. Рано, уговаривал он себя, опьянённый её близостью, запахом и открытостью. Не спеши, дай ей насладиться происходящим.       Позволь это и себе.       Время, казалось, остановилось, замерев вокруг них, и сам воздух становился горячее и тяжелее — даже бродяга-ветер не мог принести облегчения. Фуджин проложил дорожку горячих поцелуев по шее Юны, а ладонью скользнул ниже и сжал мягкий холмик груди. Он полностью уместился в ладони, и Фуджин довольно выдохнул — одновременно с тихим стоном Юны. Она обняла его крепче, царапнула ногтями по плечу и чуть выгнулась в спине, прося ещё. Ей, как и ему, было мало огня, мало близости, мало обжигающего дыхания. Эта ночь стала для них откровением, шагом навстречу чему-то, что принесёт удовольствие и счастье.       Позже, много позже будет и боль, и тоска, но стоило ли сейчас об этом думать?..       Нет, не стоило. Все мысли Фуджина сейчас занимала только Юна и то, как он снимет с неё этот красивый, но мешающий купальник, как прильнёт к её груди, вырывая сладкие стоны. Потом спустится ниже, целуя и лаская гибкое тело, не пропуская ни единого миллиметра… а там…       Фуджин тряхнул головой. В висках застучало, а в низу живота скрутился тугой горячий ком. Он едва сдерживался, чтобы не сделать всё то, о чём думал, порывисто и жадно, на грани грубости. Чуть приподнявшись, он заглянул Юне в глаза, чтобы в последний раз найти там подтверждение взаимности его желаний. Радужка Юны почти скрылась за чернотой зрачков, и в глубине их Фуджин видел пламя жадного желания. Юна секунду смотрела на него, а после потянулась сама, желая сорвать с его губ очередной поцелуй.       Похоже, в стороне она оставаться не собиралась.        — Эй, вы что делаете?       Фуджин вздрогнул и резко повернул голову одновременно с Юной. В нескольких шагах от них стояла компания молодых людей. Фуджин различил на лицах некоторых парней пошлые ухмылки, а пара девушек поспешно закрывали своим парням глаза. Как наигранно и глупо.       Он даже не успел ответить, когда один из тех, кто стоял впереди, вдруг поднял руку и указал на Юну:        — Да это же Сартес! Юнаи Сартес! — он, не растерявшись, достал телефон и сделал несколько снимков.       Фуджин едва сумел подавить в горле рык. Да что этот сопляк вообще о себе возомнил? Он отстранился, намереваясь подняться и кое-что объяснить зарвавшейся молодёжи, но не смог. Юна вдруг обняла его и с улыбкой поцеловала в щёку.        — Когда будешь выкладывать фотку, подпиши, что шальная художница счастлива, — сказала она парню со смехом. Фуджин готов был поклясться, что видел бесовские искры в её глазах.       Тот, явно не ожидая такой реакции, стушевался и развернулся, уводя компанию прочь. Кто-то из них напоследок пожелал жаркой ночки, а Фуджин только выдохнул. Увлекшись, он совсем забыл, что их могли застукать. Волна стыда и вины затопила его, и он осторожно посмотрел на Юну. Однако та, кажется, совсем не злилась. Убедившись, что посторонние ушли, она коротко поцеловала его в губы, а после вновь легла на песок и с удовольствием потянулась.        — Ты уверена, что их стоило отпускать?       Настроение на близость было упущено, оставив после себя только неудовлетворённость и напряжение в теле. Но Фуджин решил, что справится с этим потом, когда они окажутся в номере. Для этого умные люди придумали ванную. Или горячий душ, в котором можно было спокойно расслабиться. Почему бы и нет? Утвердившись в своём решении, он лёг рядом и осторожно привлёк Юну к себе.        — Я не видела смысла с ними ругаться, — Юна пожала плечами и обняла его, положив голову на плечо. От её близости снова скрутило нутро, но Фуджин больше не поддавался. — Всё равно скоро все узнают, что мы в отношениях. Я не собираюсь это скрывать.        — О, вот как? — усмехнулся Фуджин. — Значит, на лекциях я могу свободно с тобой флиртовать?       Юна фыркнула.        — Как будто тебя до этого что-то останавливало.       Фуджин не нашёлся, что возразить, и только хмыкнул. Ему и правда ничто не мешало — видеть румянец на щеках Юны и её смущённую улыбку доставляло безумное удовольствие. Но знать, что теперь она официально его женщина, любимая и любящая, нравилось ему гораздо больше.       И пусть её жизнь по сравнению с его существованием до больного коротка, он готов был остаться с ней столько, сколько нужно. Пятьдесят? Сорок? Даже тридцать лет будут для него счастьем.       Грань жизни смертных под названием любовь Фуджин не собирался терять.