Часть 1

Герой улыбается, даже когда мёртв — таковы значения в умах несгибаемых эгсбиционистов психологического плана, ведь доверить всё кому-то слишком мрачному, натуральному и настоящему бред сущий и полностью губящий жизнь. Герой должен быть живым, даже когда труп — состояние души и тела столь разрозненно-далёкое, что зубы сводят в оцепенении, а духи прошлого кажутся невнятным мазком на картине мира. «Герои» вообще много чего должны и не должны. Вот, например, его друг отлично бы подошёл на роль такого классически-управляемого героя для тоталитарной страны. Ведь, непременно, и к нему тоже прицепили ниточки, не обращая внимания на чудачества. К ним также запустили четвёртое око, закрыв третье и напрочь меняя все позиции. Нет, ну, а что? Современный подход общества, как высказался бы Такаява. Мёртвый Такаява. А для героя плевать — он идёт дальше, дальше и дальше. Навстречу амбразуре, кольям и виселицам. Только его улыбка уже не такая счастливая, не такая яркая и естественная. Это уже просто привычка, просто что-то из счастливого прошлого, идеальная подделка. Это не мешает ему подбадривать людей и обнадёживать на лучшее. Да, твари тьмы прорываются, да, ими руководит разумный. Да, определённое число их знакомых и друзей — добровольно или нет — присоединилось к новой армии. Что тут сказать. — Я немного не понимаю твоего беспокойства, забудь об этом. Просто хватит нервничать. В ответ только измученно улыбаешься, прикрыв глаза. Быть героем для своих друзей — то ещё бремя. Быть героем войны не почётно. Это горько и выматывающее, но ты всё-таки стараешься растягивать губы в улыбке и смеяться. — Просто, знаешь… спасибо. Я вижу тебя, но ничего не могу поделать. Извинительные интонации только заставляют потрепать сестру по голове и благодарно вздохнуть. Мысли стоит отгонять тренировками или очередным штурмом на знания. Но это сложно. В конце концов, ему требовалось просто подумать. Понять что-то в этом странном калейдоскопе чернильной хвори. Перестать преследовать свои мотивы-идеалы. — Привет, Такаява. Надгробие тебе ничего не отвечает. Хах, ну да, камень же даже не дышит — мёртвый, как и его друг. О чём тут вообще можно говорить? — Знаешь, я так устал. Даже не знаю, от чего больше: — прислоняешься лбом к холодной надписи, подавляя смешок — от войны, ответственности или чёртовой роли. Листья шуршат неразборчиво и будто бы утешающе. Серп луны скрывается за хмурыми, тучными облаками. — Хей, Такаява, — из глотки вырывается клокочущий звук. — ты тот ещё предатель. Ночь сегодня тихая. Ни цикады, ни звери не заявляют о себе. Падение засохшего розмарина на землю звучит, как гром. Ему не нужна эта утешительная песня природы. Ему не нужны запахи гнилых цветов и сушёных веток. Ему не нужен вой ветра и тухлая синяя трава. Такаява с грустной ухмылкой наблюдает за своим другом. Его тихий вой и проклятия впивались кольями в ноги. Сиплые вздохи давят неизбежностью и тонной макияжа, засохшие травы приносят что-то шипучее и едкое. Метка на руке холодеет и выцветает, меняя свой рисунок. Теперь он действительно мёртв. Как-то слишком по-идиотски, но... В конце концов, он и сам считал его героем.