Осколки

      Дождь хлестал по крышам Лондона, превращая вечерние огни в расплывчатые мазки акварели. Гермиона Грейнджер стояла под пёстрым зонтиком, сжимая в руке листок с адресом, который ей вручила подруга Джинни.       «Просто сходи вместо меня, Герми! Мне так плохо… Там будет скучнейше-спокойнейшая тусовка богатеньких выродков, но я обещала… Ты же знаешь, связи наше всё… И тебе, кстати, пригодится. Возьми моё приглашение».       Джинни, вечно ввязывающаяся в сомнительные светские мероприятия ради «полезных знакомств», на этот раз спасовала перед банальным ОРВИ. Гермиона, только что закончившая 12-часовую смену в юридической конторе «Поттер, Уизли и К°», мечтала лишь о горячей ванне и хотя бы шести часах сна. Но чувство долга перед лучшей подругой (и лёгкое любопытство к миру, столь далёкому от её судебных тяжб и гор документов) перевесило.       Галерея «Перигелий» напоминала не столько выставочное пространство, сколько гробницу современного искусства. Высокие, голые бетонные стены, мраморный пол, ледяной воздух, пропитанный запахом дорогого парфюма и чего-то еще — пыли, отчаяния? Экспонаты — гигантские металлические конструкции, напоминающие скелеты вымерших животных, и видеоинсталляции с искажёнными лицами, кричащими в беззвучии. Публика: стайки утончённых, но пустоглазых девушек в чёрном, мужчины в безупречных костюмах с лицами, словно высеченными из гранита, и несколько явно «не в своей тарелке» личностей вроде Гермионы, затерявшихся среди этой холодной роскоши. Музыка — низкий, пульсирующий электронный гул, больше похожий на биение больного сердца.       Она чувствовала себя нелепо в своём скромном деловом платье и туфлях на низком каблуке. Выпив, постоянно морщась, бокал слишком кислого шампанского (хотя она любила хотя бы полусладкое), Гермиона пыталась раствориться у стены, наблюдая за этим странным балетом безэмоциональных взаимодействий. Но тут её взгляд скользнул по залу и… завис.       Он стоял в тени массивной скульптуры, почти сливаясь с ней. Высокий, немного худощавый, в идеально сидящем чёрном костюме, который казался его второй кожей. Тёмные кудрявые волосы, падавшие на высокий лоб. Бледное, словно выточенное из мрамора лицо с резкими скулами и пухлыми губами. Но больше всего поражали глаза… Тёмно-зелёные, почти чёрные, и… пустые. Как глубокий колодец, куда бросили камень, но эха не последовало. Он смотрел не на искусство, не на людей, а сквозь них, куда-то в пространство за стенами галереи. Был в своих мыслях. Вокруг него витала аура абсолютной изоляции, незримая стена, которую никто не осмеливался нарушить.       Сплетни всплыли в памяти Гермионы мгновенно: Нотт. Теодор Нотт. Наследник состояния, сколоченного на чём-то очень тёмном. Семья в упадке, отец — то ли в психушке, то ли в тюрьме. Сам — проблемный. Говорят, он… странный. Опасный.       Опасный. Да. Именно это слово пришло ей на ум. Но не опасность физического насилия, а что-то иное. Опасность бездны, в которую можно сорваться, просто подойдя слишком близко, опасность чёрной дыры, в которую может засосать.       И в то же время… невероятно притягательный. Как магнит для металлической стружки. Её сердце неожиданно забилось чаще, ладони стали влажными — настолько он привлёк её. Она видела его лично, в живую впервые. Гермиона не могла отвести взгляд. И в этот момент его пустые глаза медленно, с невыносимой тяжестью, повернулись и встретились с её взглядом.       Не было улыбки, кивка, приглашения. Просто взгляд. Густой, тяжёлый, как смола. Он не изучал её, не оценивал — он поглощал. Пронзал насквозь, выворачивая душу. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь шум галереи — смех, музыка, шёпот — стих, остался только этот взгляд и гул крови в ушах. В нём было что-то первобытное, животное. Предупреждение и вызов одновременно. «Беги» — кричал инстинкт самосохранения. «Подойди» — шептал другой, тёмный голос внутри, голос усталости от бесконечных прецедентов, от ожиданий, от самой себя.       Она не отвернулась, не стала убегать. Она замерла, как кролик перед удавом, не в силах пошевелиться. Он не спеша оторвался от стены и сделал шаг в её сторону. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в её грудной клетке. Он остановился в полуметре, вроде и не нарушая личное пространство, но его присутствие ощущалось как физическое давление.       — Вы здесь явно не на своем месте, — его голос был низким, бархатистым, но лишённым тепла. Как скольжение шёлка по лезвию кинжала.       Гермиона заставила себя выпрямиться, собрать остатки самообладания, хотя её немного мандражило.       — А вы уверены, что на своем? — парировала она, удивляясь собственной дерзости. Голос дрожал лишь слегка.       Уголок его пухлых губ дрогнул — намёк на что-то, отдалённо напоминающее усмешку. Пустые глаза скользнули по её лицу, задержались на блестящих губах.       — Никто не бывает на своем месте. Это иллюзия. — Он протянул руку — длинные, изящные пальцы, безупречно ухоженные ногти. — Теодор Нотт.       — Гермиона Грейнджер, — она автоматически вложила свою руку в его.       Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — крепко, холодно, без намека на нежность. Электрический разряд пробежал по её руке, впиваясь в позвоночник. Он не отпускал её и его взгляд продолжал сверлить её.       — Вы светитесь, Гермиона Грейнджер, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала сквозь гул музыки. — Как последняя свеча в подвале. И я хочу задуть вас. Или… поглотить этот свет.       Это было безумием. Откровенным, опасным безумием. Но когда его пальцы наконец разжались, оставив на её коже ощущение ледяного ожога, она поняла — точка невозврата пройдена. Он повернулся и растворился в толпе, как призрак.       Гермиона стояла, всё ещё чувствуя жар его прикосновения на холодной коже, сжимая в руке тонкую визитку с единственной надписью — адресом. Он сунул её ей в руку, прежде чем исчезнуть.       Она не пошла домой. Она поехала по этому адресу.       Пентхаус Теодора Нотта занимал весь верхний этаж небоскрёба с видом на Темзу. Вид был захватывающий, но интерьер… Интерьер был гробницей. Стиль минимализма, доведённый до абсолюта. Много стекла, холодного металла, чёрного мрамора. Безупречный белый кожаный диван, помноженный на десять, на котором, казалось, никто никогда не сидел, стоял почти у каждой стены. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии. Только огромная абстрактная картина в чёрно-серых тонах, висевшая над камином, напоминала кляксу грязи на снегу. Воздух был стерильно чистым, пахло озоном и дорогим коньяком. И везде была тишина. Глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь редким гулом лифта или завыванием ветра за панорамными окнами.       Их отношения развились со скоростью падения в пропасть. После первой ночи, проведённой в этом ледяном великолепии: ночь молчания, прикосновений, которые оставляли синяки не на теле, а на душе, и странной, почти болезненной близости, — Гермиона оказалась в ловушке. Теодор был непредсказуем. Он неделями не отвечал на сообщения, исчезая в своей бездне, а потом появился у её дома глубокой ночью, с глазами, полными мрачного огня, и увёл её к себе. Их разговоры были редки и остры, как кинжалы. Он колол её циничными замечаниями о её работе: «Спасаете мир. Одна бумажка за раз?», о её идеализме: «Свет так быстро гаснет в грязи, Гермиона». Она пыталась достучаться до него, спрашивала о его семье, о прошлом, но натыкалась на глухую, ледяную стену.       «Прошлое мертво. Как и всё остальное» — говорил он ей.       Но в спальне… В спальне с огромной кроватью и тяжёлыми тёмными шторами, не пропускающими ни лучика света, всё было иначе. Там бушевал адский огонь. Их страсть была битвой, экзальтацией боли и власти. Не было нежности, не было медленного разогрева. Было голодное сцепление тел, укусы, оставляющие тёмные метки на её шее, плечах, бедрах, царапины на его спине от её ногтей. Он доминировал — грубо, требовательно, заставляя её забыть обо всём, кроме жгучего настоящего момента. Но иногда, в редкие секунды, когда они лежали, измождённые, покрытые испариной и следами друг друга, его пальцы могли неожиданно провести по её щеке с такой хрупкостью, что у неё перехватывало дыхание. А потом — хлопок дверью, ледяной тон: «Тебе пора. У тебя же важные дела?».       И она уезжала, чувствуя себя опустошённой, униженной, но странно… живой. Такой живой, как никогда прежде. Это был её наркотик. Её отдушина в мире бесконечных параграфов и судебных заседаний. Никто, никогда не заставлял её чувствовать так много, даже если это были боль, похоть и унижение.       Работа начала страдать. Она опаздывала, пропускала дедлайны, на одной важной встрече с клиентом её взгляд неотрывно смотрел в окно, а в голове крутились воспоминания о его руках, его губах, его холодном смехе. Джинни звонила, приглашала на ланч, на вечеринку, но Гермиона отмахивалась: «Занята. Очень занята». Она видела беспокойство в глазах коллег, слышала шепотки за спиной. Она теряла себя, кусочек за кусочком, растворяясь в тёмном водовороте Теодора Нотта.       Однажды вечером разгорелся особенно жестокий скандал. Она нашла в его квартире дорогую женскую брошь — не её. Он лишь пожал плечами: «Кто-то забыл. Не имеет значения». Бешенство, ревность, накопившаяся усталость — всё вырвалось наружу. Она кричала, обвиняя его в чёрствости, в том, что он использует её. Он стоял, прислонившись к холодному стеклу окна, наблюдая за её истерикой с ледяным презрением.       — Уходи, если тебе не нравится, Гермиона. Я не держу.       Его спокойствие было последней каплей. Она швырнула в него тяжёлую хрустальную пепельницу. Он ловко уклонился, и стекло разбилось о стену, рассыпавшись тысячей острых осколков. Она выбежала из пентхауса, захлебываясь слезами и гневом. Она поклялась себе, что это конец.       Навсегда.       Два дня она провела в аду собственных мыслей. Не ела, не спала, смотрела в потолок. Работа стояла. Она пыталась звонить Джинни, но бросала трубку, не дождавшись ответа, а когда та перезванивала — не брала трубку. Её мир сузился до боли в груди и навязчивых воспоминаний о его прикосновениях. На третий день, глубокой ночью, когда отчаяние достигло предела, раздался стук в дверь её скромной квартирки. Она знала, кто это. Она чувствовала.       Открыла.       Он стоял на пороге, бледный, с тенями под глазами ещё тёмнее обычного. В его взгляде не было ледяного презрения. Была какая-то дикая, животная нужда.       — Я не могу… Ты… — его голос сорвался.       Он не закончил. Он просто шагнул внутрь, захлопнул дверь и прижал её к стене. Его губы нашли её губы не в поцелуе, а в укусе. Его руки порвали ткань её халата. Не было слов, не было объяснений. Была только всепоглощающая, яростная потребность.       Он перенёс и отбросил её на кровать с силой, от которой захватило дух. Его пальцы впились в её запястья, пришпиливая их к простыне по обе стороны головы. Его вес придавил её тяжёлый, неумолимый. Никаких долгих прелюдий, никаких долгих ласк. Его губы обрушились на её шею — не поцелуи, а наказание. Горячие, влажные, они оставляли на коже жгучую боль резких укусов, перемежаемую с нежностью зализывания языком, от которых она вскрикивала, выгибаясь под ним. Боль была острой, чистой, выжигающей все мысли, всю ярость, весь страх. Она отвечала ему, вцепившись зубами в его нижнюю губу, почувствовав солоноватый привкус крови.       — Ты вернулась… — прошипел он ей в ухо, его дыхание обожгло кожу.       Он отпустил её запястья только для того, чтобы схватить за волосы, откинув её голову назад, обнажая горло. Его губы и зубы опустились на ключицу, оставляя новый тёмный след. Его рука скользнула вниз, под остатки ткани её ночной рубашки, ощутимо сжимая грудь. Унизительно. И безумно возбуждающе.       Она вырвалась, перевернув его с неожиданной для себя силой. Теперь она сверху, глядя в его тёмные, расширенные зрачки, в которых плясали отблески уличных фонарей, пробивавшихся сквозь щели в шторах. В них была не только тьма. Была боль. Была та самая нужда, что привела его сюда.       — Моя очередь, — выдохнула она, и в её голосе звучала незнакомая ей самой хриплость, власть. Она прижала его плечи к матрасу, её ногти впились в его кожу, оставляя красные полосы. Она опустила голову, кусая и облизывая его кожу, чувствуя, как он вздрагивает под ней. Её рука скользнула вниз, нащупала ширинку его брюк, расстегнула. Он застонал, низко, почти рыча, когда её пальцы обхватили его твердую, горячую длину. Не лаская, а сжимая, контролируя темп. Он пытался перевернуть её обратно, но она уперлась коленом ему в живот, заставив задохнуться.       — Лежи и не сопротивляйся, — приказала она, и в её тоне было что-то от него самого — холодное, властное.       Она опустилась на него, принимая его внутрь себя одним глубоким движением. Немного больно — он был велик, она недостаточно готова, но эта боль была желанной, словно часть ритуала. Гермиона начала двигаться, не в ритме любви, а в ритме битвы. Вверх-вниз, резко, глубоко, используя его тело для своего освобождения, своего удовольствия. Её пальцы впивались в его грудь, оставляя новые отметины.       Его руки схватили её за бедра, пальцы впились в плоть, помогая ей, направляя, усиливая движения. Взгляд Теодора не отрывался от её лица, от её полуоткрытых губ, от её закрытых глаз, от гримасы на грани боли и экстаза.       — Ты моя, — прохрипел он, его бедра взметнулись навстречу ей с новой силой, заставляя её застонать от такого напора громче. — Скажи!       — Да! — вырвалось у неё, не ответ, а новый стон. — Да, твоя!       Это было правдой в этот момент, в этой тьме, на этом ложе боли и страсти. Она чувствовала, как напряжение в нём нарастает, как его тело напрягается под ней, как его пальцы впиваются в её плоть до новых синяков.       Она сама была на грани, каждое движение выбивало из неё стоны; волны удовольствия, смешанного с болью, накатывали всё выше, смывая последние остатки разума.       Он кончил первым, с низким, гортанным рыком, впиваясь зубами в её плечо. Боль от укуса стала последней искрой, взорвавшей её изнутри. Оргазм прокатился волной огня, выжигая всё, оставляя только дрожь и пустоту. Она рухнула на него, чувствуя, как его сердце бешено колотится под её щекой. Его руки обвились вокруг неё, не лаская, а скорее удерживая, приковывая.       В темноте комнаты было слышно только их прерывистое дыхание. Никаких слов. Никаких поцелуев. Только тиканье часов и влажная теплота их тел, слившихся в странном, болезненном симбиозе.       Синяки на её коже пульсировали, напоминая о только что отгремевшей битве. Она знала, что это неправильно. Что это разрушает её. Но в этой пустоте после бури было странное, извращенное успокоение.       I’m your baby, and you’re mine. Слова песни пронеслись в голове. Не любовь. Собственничество. Зависимость. Клетка, дверь которой она открыла сама.       После той ночи Гермиона окончательно перестала узнавать себя в зеркале. Тени под глазами со временем стали постоянными. Костюмы стали висеть мешковато. Она пропустила важное заседание по делу, над которым работала месяцами.       Начальник, мистер Уизли, человек обычно добродушный, вызвал её в кабинет. Его лицо было непривычно суровым.       — Гермиона, что с тобой? — он отложил папку с её халтурным докладом. — Ты всегда была нашей звездой. А сейчас… Ты выглядишь ужасно. Работа страдает. Коллеги беспокоятся. Джинни рассказала мне…       Гермиона сглотнула ком в горле.       — Я… Я просто устала. Сложное время. Личные проблемы.       — Личные проблемы? — мистер Уизли покачал головой. — С такими способностями, как у тебя? Гермиона, ты губишь свою карьеру. Ты же мечтала стать партнёром! — В его глазах читалось разочарование и искренняя тревога. — Возьми неделю отпуска. Разберись в себе. И если эти «личные проблемы» — это тот самый Нотт… Держись от него подальше. О нём ходят очень, очень плохие слухи.       Слова мистера Уизли, как холодная вода, окатили её. Она вышла из кабинета, чувствуя себя абсолютно опустошённой. Она шла по улицам Лондона, не видя ничего вокруг. В голове крутились обрывки: ледяной пентхаус, его пустые глаза, синяки на коже, боль, которая была слаще любого удовольствия, разочарованный взгляд мистера Уизли. Джинни… Она вспомнила о подруге. Впервые за долгие недели она набрала её номер.       Встреча в уютном кафе, куда они раньше ходили каждую неделю, была похожа на удар током. Джинни смотрела на неё с ужасом и жалостью.       — Боже, Герми, что он с тобой сделал? Я так жалею что попросила тебя тогда сходить вместо меня… Ты… ты как призрак. — Джинни схватила её за руку, случайно оттянув рукав блузки.       Тёмно-фиолетовый синяк от его пальцев на запястье был отчётливо виден.       — Это он? — шёпотом спросила Джинни, её глаза наполнились слезами. — Гермиона, ты должна уйти. Сейчас же. Я слышала… Я не хотела тебе говорить, но… Его друзья. Блейз Забини, Драко Малфой… Это не просто богатые бездельники. Говорят, они… употребляют. Что-то тяжёлое. А сам Теодор… Говорят, у него проблемы с головой. После всего, что случилось с его семьёй… Его мать покончила с собой, знаешь? Отец сошёл с ума. Буквально. Теодор не вылезал из клиник. Ты играешь с огнём!       Слова Джинни обрушились на Гермиону лавиной. Наркотики? Психические проблемы? Самоубийство матери? Клиники? Она знала, что его мир тёмный, но не представляла что настолько.       Страшные пазлы начали складываться: его перепады настроения, ледяная отстранённость, сменяющаяся яростной, почти безумной страстью, его взгляд, уходящий в какую-то незримую бездну. Он не просто был «проблемным». Он был сломан. И он тащил её за собой на дно.       Осознание пришло внезапно и сокрушительно. Она разрушала себя. Свою карьеру, свои мечты, свои дружеские связи. Ради чего? Ради минут мучительного экстаза в объятиях человека, который видел в ней не личность, а лишь временный источник света, причём который он стремился погасить? Ради боли, которая стала единственным способом чувствовать? Нет. Этому должен был прийти конец. Сейчас.       Она поехала к нему не в порыве гнева, а с ледяным спокойствием отчаяния. Он открыл дверь. В пентхаусе был беспорядок — пустые бутылки дорогого виски на столе в холле, пепельница переполнена окурками. Он выглядел ещё хуже, чем обычно… Запах алкоголя и чего-то ещё — сладковатого, химического — витал в воздухе. Из гостиной доносились приглушённые голоса и смех — явно были гости.       — Нам нужно поговорить, Теодор. Сейчас, — сказала она, не переступая порога.       Он нахмурился, но шагнул в сторону, пропуская её в прихожую.       — Что случилось?       Гермиона глубоко вдохнула, глядя ему прямо в глаза. В те самые глаза, которые когда-то показались ей бездонными колодцами, а теперь виделись лишь трещинами в разбитом стекле.       — Я ухожу. Это конец. Я больше не могу так.       Он замер. На его лице не промелькнуло ни удивления, ни гнева. Только… усталость и потерянность. Бесконечные, всепоглощающие.       — Почему сейчас? — спросил он тихо.       — Потому что я наконец увидела, во что превращаюсь. Потому что ты разрушаешь меня. Потому что я узнала… — она запнулась, но собралась с духом. — …о твоих друзьях. О том, чем они занимаются. И о тебе. О клиниках. О твоих матери и отце…       Лицо Теодора исказилось. Не гневом, а чем-то худшим — мукой. Он отшатнулся, как от удара. Пустота в его глазах сменилась на секунду паническим ужасом, а затем — глубокой, бездонной болью. Он опёрся о стену, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.       — Ты думаешь, я забыл об этом? — его голос был хриплым, срывающимся. — Ты думаешь, я не вижу пропасти под ногами? — Он засмеялся — коротким, горьким, безумным смешком. — Клиники… Да. После того, как отец… после того, как он в припадке ярости чуть не убил меня, а потом сам свалился в невменяемость… После матери… — Он замолчал, глотая воздух. — Меня закидывали таблетками. Антидепрессанты, нейролептики, снотворное… Они превращали меня в овощ. Я вырвался. Но дыра… она осталась. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Здесь. И иногда… иногда она затягивает так сильно, что только боль… или что-то ещё… — он бросил взгляд в сторону гостиной, откуда донёсся очередной взрыв смеха, — …помогает почувствовать, что я ещё жив. А ты… — его взгляд вернулся к ней, полный странной, искажённой нежности и отчаяния. — Ты стала… светом. Искрой. Я хотел… я хотел удержать её. Даже если для этого нужно было погасить.       Его откровенность была страшнее любой лжи или агрессии. Он стоял перед ней, обнажённый не физически, а душевно, показывая все свои самые страшные, гноящиеся раны. Он не оправдывался, а констатировал факт: он был сломанным человеком, балансирующим на краю, и он втянул её в своё падение. И в его глазах читался вопрос: «Теперь, когда ты знаешь… что ты будешь делать?».       Гермиона стояла в холодной, роскошной прихожей его пентхауса, слушая дикий смех его «друзей» из гостиной, вдыхая смесь алкоголя, дорогого парфюма и химической сладости. Она смотрела на Теодора Нотта — красивого, богатого, абсолютно разбитого человека, который только что признался ей в своей немощи, в своей зависимости от боли и тьмы. Он протянул ей свои самые страшные тайны, как последний аргумент, как крик о помощи или как последнюю ловушку.       Осознание своей собственной разрухи — карьеры, дружбы, самоуважения — было острым, как осколки того хрусталя, что она разбила здесь неделю назад. Его признание лишь добавило веса этому грузу.       Он нуждался в якоре, а она тонула сама.       I’m so tired of you, but I love you. Слова песни снова, казалось, висели в воздухе между ними. Любовь ли это была? Или самая опасная зависимость? Болезненная, незаживающая рана. Поезд, раздавливающий всё на своем пути?       Она видела в его глазах ожидание. Ожидание её шага. Спасения? Осуждения? Продолжения падения? Он не протягивал руку. Он просто стоял, беззащитный и опасный одновременно, ждал её приговора.       Гермиона посмотрела на дверь. Широкую, тяжёлую, ведущую обратно в нормальную жизнь. В юридическую контору, к мистеру Уизли, к Джинни, к шансу всё исправить, собрать из осколков себя заново. Путь будет долгим и болезненным, но возможным.       Потом она посмотрела на Теодора. На пропасть в его глазах. На синяки, скрытые под рукавами её блузки — немые свидетели их токсичного танца. Она чувствовала странное, извращённое тяготение к этой тьме, к этой боли, к этому человеку, который научил её чувствовать так интенсивно, так разрушительно.       Сердце разрывалось на части. Разум кричал: «Беги!». Тело помнило экстаз падения. Душа металась между жалостью, ответственностью и животным страхом.       Она сделала «шаг». Не к двери. Не к нему. Мысленный шаг. А на деле она просто стояла, застывшая на краю двух бездн. Звонок её телефона в сумочке прозвучал как выстрел в тишине. Мистер Уизли? Джинни? Она не стала смотреть.       Теодор не шевелился. Его потемневшие глаза, полные боли и вопроса, были прикованы к ней. Время остановилось. Каждый осколок её разбитой жизни, каждое его признание, каждый след его зубов на её коже — всё висело в хрупком, невыносимом равновесии.       Финал не был написан. Он зависел от её следующего шага. От того, найдет ли она в себе силы вырваться из его сетей, поглотивших её свет. Или предпочтёт погаснуть вместе с ним. Или… или попытается найти в этой тьме что-то, что не было бы разрушением. Но пока что единственным ответом был гул крови в ушах и звенящая тишина после телефонного звонка. И его взгляд. Всевидящий. Всезнающий. Ждущий.       You’re my crush, you’re my everything. Произнесла она мысленно строчку песни, как заклятие. Оно зависло в воздухе, тяжёлое и неумолимое, как судьба. Только «crush» — это уничтожение или человек, который очень сильно нравится?       Вырвется ли она? Или навсегда останется его болью, его светом, его болезненной, незаживающей раной?       Выбор, как осколок стекла, был в её руках. Острый. Опасный. Неизбежный.