***

      Приглушенное сияние, лившееся с настенных бра, освещало лишь часть библиотеки. Другая же — была погружена во мрак, который разбавляло лишь серебристое свечение полной луны, что одиноким безмолвным свидетелем заглядывала в высокое окно.       Разглядеть то, что скрывалось во тьме за дальними рядами стеллажей, не представлялось возможным, однако, мне даже не пришлось напрягать своё чутьё, чтобы понять, что в столь поздний час, я нахожусь здесь не один.       В подтверждение этому, всего через несколько мгновений изящная хрупкая фигурка выскользнула из темноты книжных полок, и, налетев на меня, испуганно отскочила в сторону.       — Лайя? — произнёс, наблюдая за тем как девушка, растерянно взирает на меня своими ясными изумрудами, словно я последний, кого она ожидала здесь сегодня увидеть. — Прости, не хотел напугать…       — Не страшно, — отстраненно проговорила она, сжимая в руках увесистый том мифов в твердом переплете. — Я уже собиралась уходить.       — Хочешь… я тебе почитаю. И переведу? — озвучил вдруг пришедшую в голову идею, словно утопающий, пытающийся ухватиться за последнюю хрупкую соломинку. — Ты ведь совсем не знаешь румынский… — кивнул я в сторону книги в её руках.       — Нет, спасибо, — донёсся до меня короткий и четкий ответ.       — Ты так красиво смотришься среди книг. В своей стихии, — произнёс, невольно залюбовавшись тем, как серебристый свет падает на её хрупкие плечи и лицо, визуально делая её ещё прекраснее, что было практически невозможно.       Однако девушка молчала, продолжая прижимать к себе книгу.       — Лайя…       Мы стояли так близко, что я мог дотронуться до неё, стоило только сделать несколько шагов.       Как же мне хотелось подойти к ней и обняв, прижать к себе. Медленно провести ладонью по гладкому струящемуся шёлку волос. Заглянуть в эти ясные изумруды, таких, до боли знакомых глаз, и припасть долгожданным пламенным поцелуем к прекрасным губам, что были похожи на алые лепестки самой нежной розы.       Не в силах больше выносить эту мучительную пытку и скрывать свои истинные желания, я шагнул по направлению к ней, словно канатоходец, парящий над бездной, и имеющий под ногами лишь тонкой жгут веревки, что грозила оборваться в любой момент. Однако заметил, как Лайя отстранилась, делая одновременно со мной небольшой шаг назад, тем самым, не давая расстоянию между нами сократиться.       По-прежнему не теряя призрачной надежды, моё тело подалось чуть вперёд, намереваясь сделать ещё шаг, в то время, как сама Лайя наоборот синхронно отклонилась. Молчаливый жест, невольный язык тела, что способен красноречивее любого ответа, поведать о желаниях.       Ей было больно находиться рядом со мной. Я прочёл это по её глазам, хоть она и пыталась скрыть свои эмоции, в моем обществе ей невыносимо. Я чувствовал явную пропасть, что разверзлась между нами, и теперь была больше, чем самый глубокий в мире котлован. Это было вполне ожидаемо, ведь после того, что я сделал, буквально выставив девушку за дверь без какого-либо объяснения, мне теперь сложно найти оправдание.       Видя ее реакцию, я остановился и приподнял ладонь, показывая согласие с её решением, чувствуя при этом, как нестерпимая горечь разлилась внутри, отдаваясь дикой болью в самом центре моего усталого сердца. Как мне отпустить её?       Если б я знал…       Забытые воспоминания давно минувших дней так и не вернулись к Лайе, несмотря на все тщетные попытки возродить их, а предложенная мной работа реставратором картин, была лишь удобным предлогом стать ближе.       Вечность? Всего лишь единица времени. Я так долго искал её, ту, что была светом моей души, чьё сияние всё это время не позволяло мне кануть в беспросветную мглу. И вот, наконец, нашёл… Однако даже теперь не мог подойти к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки.       Если не это жестокая ирония, тогда что?!       Я был слишком молод и слишком глуп, когда произошло то, что навсегда изменило наши жизни. Гонимый желанием отомстить за смерть отца и брата, я совершил ужасную ошибку за которую вынужден расплачиваться и по сей день. Не заботясь о последствиях, я заключил сделку с самим дьяволом, позволив древнему проклятью завладеть своей душой.       Дьявольский смех ещё доносился из темноты сырой холодной пещеры, а в ушах повторяясь звучали слова древнего пророчества, которое гласило, что лишь истинная любовь однажды сможет разрушить мое проклятье.       Наделённый бессмертием и по-настоящему чудовищной силой, что наполнила мое тело словно гигантский сосуд, я обрушил всю свою сокрушительную мощь на многочисленную армию иноземных врагов, от которой в считанные минуты не осталось и следа. Лишь реки крови и холодный безжизненный пепел, что возвышался у моих ног, раскинувшись на много километров белесыми холмами.       Однако когда ты имеешь безграничную силу, желание врагов найти твоё слабое место, в разы возрастает. И Лале, девушка, которую я любил больше всего на свете, была моим.       Гонимый бесконечным тщеславием и желанием причинить мне боль, султан Мехмед похитил ту, что была дороже всех и запер в одной из высоких башен в своём огромном дворце.       Преодолевая расстояние и расправляясь с многочисленной охраной, я ворвался туда, круша на своём пути стены и железные двери, однако, было уже слишком поздно. Лале стояла за перилами на самом краю смотровой площадки, дрожа словно осиновый лист на ветру. Такая хрупкая и такая беззащитная, удерживаемая лишь рукой ехидно ухмыляющегося султана, она грозила в любой момент сорваться вниз.       Я навсегда запомнил её пронзительный взгляд и то, как девушка одними губами прошептала, что любит меня. Короткое мгновение и я увидел, как рука безжалостного палача толкнула ее в погибельную пропасть и коротко вскрикнув, моя любимая раненой птицей понеслась вниз.       Не раздумывая ни секунды, я бросился следом, в лихорадочной попытке удержать ее, однако, расстояние между нами сокращалось слишком медленно…       Словно в замедленной съемке, я видел, как развиваются складки её атласного платья, невесомо паря на ветру, как светлые шелковые пряди волос кружат вокруг её прекрасного лица, на котором застыло выражение великой скорби и печали. Печали по нам… По той жизни, что могла бы быть…       Два метра… Метр…       Лишь одно желание. Удержать ее, прижав к себе, и никогда больше не отпускать. Однако мои руки хватали лишь пустоту, в отчаянии рассекая холодный воздух.       Всего несколько сантиметров разделяло нас, когда моя рука в последний раз зачерпнула пространство, едва дотрагиваясь кончиками пальцев до гладкого материала платья, и мир исчез, разбиваясь на сотни мелких осколков, вместе с Лале, чьё бездыханное тело теперь покоилось на моих руках.       Всего несколько сантиметров… Что стали роковыми.       Мой безумный гнев, сокрушительной, яростной волной, обрушился на Мехмеда, вмиг стирая того с лица земли. И казалось, что сам ад разверзся, выпуская на волю погибель человечества. Но даже моя безумная, слепящая ярость, не могла исправить случившееся и вернуть к жизни мою любимую.       Никакая месть не способна излечить боль утраты. Никто не должен жить вечно, если за это платят жизнью другие. Лале умерла на моих руках, и я был тому виной. Каждый новый день без неё был бесконечной каторгой, вереницей мучений в моей собственной камере пыток, где чувство вины буквально разрывало меня изнутри, выкручивая и сводя с ума.       Я превратился в чудовище, в жуткого монстра, про которого слагают страшные легенды и пугают непослушных маленьких детей.       Вечность может стать проклятием. Стоит ли удивляться тому, что единственное желание бессмертного — умереть… Я вернулся в то забытое, богом проклятое место, и умолял своего создателя забрать мою жизнь, однако, в ответ тот лишь рассмеялся.       — Это ещё не конец, Влад, — коротко бросил он своим скрипучим древним голосом, кривя губы в подобии улыбки, — Смерть — это только начало… Ты ещё встретишь ее, но в другой жизни…       Навсегда сгинуть где-нибудь в бескрайних сумрачных лесах, окаменев от разрывающей сердце боли в какой-нибудь из пещер. Таким был мой удел, если бы не призрачная надежда на исполнение пророчества, что было единственным лучом света во всей этой беспросветной мгле. Мысль о том, что я ещё смогу увидеть Лале и днём, и ночью раненой птицей билась в воспалённом сознании, удивительным образом сохраняя остатки тлеющего разума.       Я следил за тем, как одна эпоха перетекает в другую и чувствовал, что моя любовь где-то там, за гранью этого несовершенного мира. Она была моей путеводной звездой, которая всегда светила ярче всех, однако по-прежнему оставалась недосягаемой.       Жить, в слепой надежде когда-нибудь встретить её, девушку, что сейчас стояла напротив и смотрела на меня с затаенной обидой, пристально следя за каждым моим движением, было смыслом всего моего существования на протяжении многих веков.       Я видел боль в её глазах, которые были прекраснее всего, что мне когда-либо приходилось лицезреть за мою непозволительно долгую жизнь. Столь долгую, что язык не поворачивался более назвать её жизнью. Это была уже не жизнь. Увы, нет! Существование. Свет моей души почти совсем померк, поселив внутри лишь беспросветную тьму, которая с каждым новым днем становилась все больше, поглощая то, что от меня осталось, окончательно превращая в чудовищного кровожадного монстра и с каждым днём всё сильнее погружая в бездну. Холодную, тёмную, непреодолимую бездну…       Лишь она моё спасение, вселяющее призрачную надежду на освобождение и одновременно проклятье… Ибо за все шесть веков своего бесконечного существования, я научился контролировать себя и свою безумную жажду, однако, не с ней… С ней все было иначе, и это грозило непоправимым.       То, чего я боялся, и являлось основной причиной моего поспешного решения отослать девушку из замка, в попытке защитить от самого себя, случилось и сейчас. Близость Лайи затуманила разум, и перед глазами замелькали ярко-алые вспышки. С каждой следующей секундой становясь всё ярче, они ослепляли, поглощая остатки моего самообладания, сводя на нет все усилия.       Пытаясь справиться с приступом и придти в себя, вернув ускользающий контроль над телом, я оперся рукой о стеллаж жестом человека, который не слишком хорошо себя чувствует, и одновременно с этим поймал на себе встревоженный взгляд Лайи.       Одна секунда… Вторая… Третья…       Совершив неимоверное усилие, мне, наконец, удалось вернуть себе контроль над ситуацией, а вместе с тем и невозмутимый вид.       — Несколько сантиметров между людьми — это много или мало? — негромко вопросил я, скользя мягким, обволакивающим взглядом по её лицу и телу.       Зрение наконец прояснилось, и я с облегчением осознал, что и на этот раз опасность миновала.       — Совсем недавно мне казалось, что это бесконечно много. Но щедрым даётся, у жадных отнимается… Я был слишком жадным. И сантиметры превратились в километры, — продолжил тем временем, ощущая, щемящее чувство тоски в области сердца.       — Горькие уроки усваиваются лучше всего. Поэтому, когда километры вдруг сжимаются до пары метров… Ты принимаешь это как драгоценный дар… Дар, за который безмерно благодарен, — заключил я, ощущая светлую грусть и то, как краешки собственных губ изгибаются в печальной улыбке.       Просто знать, что она жива, незримо касаться кончиками пальцев её светлого образа и ощущать бледной ледяной кожей немеркнущий тёплый свет любимой души… Все, что я мог. Всё, что мне оставалось в этой всепоглощающей тьме. Все бесконечное конец свой обретает. И я чувствовал, что мой уже совсем близко…       Заметив, как Лайя вдруг подалась в мою сторону и, посчитав этот её жест явным желанием поскорее уйти, я тут же освободил ей путь.       Девушка покинула пространство между стеллажами, по-прежнему с силой сжимая тоненькими изящными пальчиками книжный корешок, и медленно, не произнося ни слова, прошла мимо меня в сторону выхода из библиотеки. Она подошла к двери и потянулась к ручке, но вдруг остановилась.       В тишине библиотеки, где, казалось, само время запуталось в пыльных складках тяжелых портьер, отчетливо слышался лишь стук моего сердца — неровный, тяжелый, словно удары погребального колокола.       Лайя медленно обернулась. В серебристом сиянии луны ее силуэт казался почти прозрачным, неземным, будто она была лишь прекрасным видением, готовым растаять с первым лучом рассвета.       — Расстояние... — ее голос, едва громче шелеста книжных страниц, нарушил тишину простоанства. — Иногда оно нужно не для того, чтобы оттолкнуть, Влад. А для того, чтобы уцелеть.       Она сделала шаг назад, обратно в полосу лунного света, разделявшую нас. Том мифов в ее руках больше не казался щитом — теперь Лайя держала его так, словно тот был единственным якорем в бушующем океане.       — Ты говоришь о сантиметрах, ставших километрами, — продолжила она, и в ее изумрудных глазах, вопреки моей уверенности в ее холодности, блеснули слезы. — Но разве ты не видишь? Километры — это лишь цифры. Истинная пропасть — это одиночество, которым ты окружил себя, словно крепостной стеной.       Я хотел возразить, но слова застряли в горле горьким пеплом.       Лайя подошла ближе — на этот раз сама. Те самые роковые сантиметры таяли, превращаясь в зыбкую пыль.        Когда между нами осталось лишь расстояние вдоха, она протянула руку и на мгновение, почти невесомо, коснулась моей ладони, все еще опиравшейся о стеллаж. Ее пальцы были теплыми — живое, пульсирующее тепло, которое для меня, запертого в вечном холоде своего проклятия, было одновременно и высшим блаженством, и невыносимой агонией.       — Не позволяй тьме решать за нас, — прошептала она, и в этом шепоте я услышал отголосок того самого пророчества, что когда-то сулило мне избавление. — Даже если впереди бездна... я больше не боюсь высоты.       Она отняла руку, и холод мгновенно вернулся, вгрызаясь в мою кожу с удвоенной силой. Лайя открыла дверь, и теплый свет коридора на мгновение поглотил ее хрупкую фигуру.       — Доброй ночи, Влад, — донеслось до моего слуха, прежде чем тяжелая дубовая створка бесшумно закрылась.       Я остался один в окружении молчаливых фолиантов и призрачных теней прошлого. Луна продолжала свой бег по небосводу, равнодушно взирая на мир, в котором один бессмертный монстр впервые за шестьсот лет почувствовал не жажду крови, а трепетную, пугающую надежду.