(⁠.⁠ ⁠❛⁠ ⁠ᴗ⁠ ⁠❛⁠.⁠)

      Это была неожиданная, внезапная и совершенно, блять, незапланированная ситуация. Именно это мог сказать Уайт в своё оправдание. Именно об этом кричали, вопили, орали души его братьев и сестер глубоко внутри. От страха человека (?) перед ними, от немого обещания боли в глазах, от тихого безразличия и, возможно, если это не его воображение, нотки презрения в его голосе. — Так значит, — размерный темп речи, его глубокий и совершенно не изменившийся тембр заставляют пробежаться по телу табун мурашек. Уайт снова чувствует себя Хоакином. Проклятым мальчиком, обманутым собственным слишком могущественным отцом. Отцом, что в любом случаев будет выше, сильнее, что в любом случае будет высшим, неоспоримым хищником, — Ты тот ребёнок, что стал убийцей FUG? — Он не может пошевелиться, не может и рта открыть от нервов, от ужаса, от чистого неприкрытого животного, детского страха, что бежит по венам, растекается где-то глубоко внутри грудной клетки, от силы, что полыхает вокруг, чистой, подавляющей, многословной. Что в многоголосье вопит, твердит убираться оттуда и со всех ног. Хоакин клянётся, что слышит это собственными ушами, — Я ожидал большего, судя по слухам.       Всё, что он может сделать — ничего. Стоять на месте и не шевелиться, молясь, надеясь, что про него забудут, что его отпустят. Что не убьют. Что он выйдет настолько живым, насколько это возможно. — Ух, ты, — он слышит незнакомое, слишком громкое и озорное для подобной атмосферы присвистывание и с опаской поднимает взгляд, чувствует как по телу проходится вторая волна мурашек, — Так это и есть твой ребенок-убийца? — сам глава семьи Кун смотрит на него изучающим, азартным, но… Неописуемо холодным взглядом, осматривая с ног до головы. Будто решая, стоит ли на него нападать. Стоит ли на него тратить силы. Или эта добыча не стоит и секунды потраченного времени.       Хоакин готов умереть, прямо там же, в эту же секунду. Собственноручно. Лишь бы эти глаза перестали смотреть на него в ожидании, в тихом изучении, в раздумьях. Лишь бы ему дали сделать ещё хоть один вздох. И если у него спросят, дрожат ли у него ноги под белыми одеждами, трясутся ли руки, хочет ли он упасть на колени и умолять отца о прощении, чувствует ли он себя загнанной в угол, попавшей в капкан дичью… Уайт тактично промолчит.       Промолчит и вскроет себе глотку от позора. И нескончаемой ненависти, от нескончаемого разочарования, обиды, злости, страха, от чистого и неприкрытого, многократного немного потока эмоций на это чудовище. — Хм, — глава семьи Кун снова фыркает, заставляя перевести застывший взгляд на себя, — И это всё? Я думал, убийцы FUG нацелены на то, чтобы убить, ну или хотя бы свергнуть нас, — он хмыкает, и Хоакин отчётливо видит, как защелкивается акулья пасть, расползаясь в оострозубом оскале, — Так что же нам с тобой делать? Что думаешь, Хон? — копейщик поворачивает голову к другому главе семьи и смотрит в ожидании, скалясь. Уайт не может избавиться от мысли, что все они — чудовища. Чудовища, которых невозможно и пальцем тронуть без их на то желания. Древние, хтонические твари, что того и гляди, откусят тебе голову, если ты отведещь взгляд хоть на секунду.       Ситуация полное дерьмо. Он не знает как, но этот синеволосый ублюдский кот снова убедил его помочь кандидату в убийцы. Бесплатно. За бесценок. За просто так. И вот он, в результате, оказался здесь. Здесь. В непонятном огромном зале, в котором, как оказалось, два главы семьи. (Это тест для избранных, так почему они здесь?) Перед отцом. Перед чудовищем, от чистого, инстинктивного чувства жертвы, перед которым он пытался избавиться. Думал, что избавился. Но в итоге не может вставить и слова, кроме жалкого: — Мне жаль, отец… — руки трясутся сильнее, дыхание полностью спертое, кажется, что ещё немного и он и вовсе потеряет сознание. Если бы только у него было больше силы… Он бы тут же сбежал отсюда. Или и вовсе не попал в эту ситуацию. И он, и остальные владельцы этого тела чувствуют холодный пот, стекающий по телу, словно вторая кожа. Где-то внутри он чувствует, как сглатывает Винсент. — Я думаю… — не успевает глава семьи Арьё закончить предложение, как дверь с грохотом распахивается и входит тот самый голубой кот, который и втянул его в эту ситуацию. И Уайт хотел бы возмутиться, хотел бы прямым текстом послать его на хуй, указать, к чему привели его пустоголовые планы, а после сожрать, обгладывая до последней косточки души, но всё ещё прикованный взгляд отца, само его присутствие заставляет оставаться на месте. В тоже время, он не может с удивлением не отметить, как действует напарник кандидата в убийцы.       Как он вальяжно входит в зал, осматриваясь вокруг, как игнорирует глав семей, ища и находя взглядом самого Уайта, как раздражённо дёргается его бровь. Как он подходит, положив одну руку себе на бедро, с высоко поднятой головой, как его глаза плещутся тихой яростью. — Какого хуя мы должны ждать тебя одного, Уайт? — голос разносится эхом по почти пустующему залу. Сам же убийца чувствует, как температура в комнате словно опускается на несколько градусов, как его пронзает взгляд синих глаз. Но… На секунду переводя взгляд на двух чудовищ недалеко от них, обнаруживает ещё один взгляд синих глаз, с интересом направленный на своё отродье. — Ты… Ты хоть понимаешь, — он чувствует как взгляд отца плотнее оседает на коже, как всё тело покрывает дрожь, заставляя замолкнуть. Неестественная. Навязанная. Но он ничего блять не может с этим поделать! И это бесит в такой же степени в какой пугает. То, как спустя даже столетия, всего один взгляд имеет на Хоакина такой вес. На Уайта. Осознание этого заставляет покрыться холодным потом. — Понимаю, что? — паршивец надменно и совершенно нагло вскидывает подбородок, наклоняя голову вбок, и переводит взгляд на глав семей. Он осматривает их, не уделяя и секунды полноценного внимания, фыркает и снова переводит взгляд на Уайта, закатыва глаза, — Ну и? — вопрос заставляет Уайта впасть в ступор. — Так значит, это ты мой ребёнок, что поднимается с незаконным? — Уайт снова замирает на месте, настороженно поднимая взгляд, но снова встречает задумчивый взгляд отца, что направлен прямо на него. И сглатывает. Застывает снова, как чертов щенок перед видом взрослой собаки, что того и гляди, сомкнет клыки на твоей шее, разгрызая пасть к чертям. — А тебе какое дело? — медленно, настороженно, ошеломленно и в полнейшем ахуе Уайт переводит взгляд на Куна, что поднимется с кандидатом в убийцы. И он чувствует, как комната наполняется электрическим током. Ощущает всем своим естеством, всеми братьями и сестрами, как температура стремительно падает. Как взгляд главы семьи становится холоднее, заинтересованнее, как концентрация шинсу в комнате возрастает в разы. Вот только этот ублюдок даже и не думает вздрагивать. Уайт отчётливо видит его лицо, видит как его собственный взгляд становится лишь ненавистнее, как с каждой секундой в нём всё больше и больше презрения, что растет в геометрической прогрессии, — Я спрашиваю. Какое тебе, блять, дело? — Уайт клянётся, что если бы они были в шаговой доступной друг от друга, этот мелкий паршивец не поступился и плюнул бы в собственного отца ядом. — Занятно, — глава семьи Кун хмыкает, как и его, Уайта, отец и, не отрывает взгляда от своего отпрыска, даже когда тот фыркает и закатывает глаза. — Ты долго собираешься здесь стоять? — ублюдок насмешливо приподнимает бровь, полностью игнорируя ситуацию. Словно это норма. Словно ничего необычного не происходит. Словно. Словно, блять, так и должно быть. Словно он не боится. И будто в подтверждение мыслям Уайта, этот паршивец, всё также с высоко поднятой головой проходит мимо него, поднимаясь на второй этаж и доставая из-под плинтуса заветный ключ. И Уайт чувствует. Физически ощущает, как с каждым шагом, с каждым взглядом, с каждой секундой, находится здесь становится всё опаснее. Не надёжнее. Страшнее — Тоже мне, убийца, — он не сразу понимает, что это адресовано ему. — Что ты сказал? — Уайт рычит, щурясь в его сторону, тут же возвращаясь к своему прежнему состоянию, вновь забываясь на мгновение. Он смотрит, как этот мелкий паршивец, не обращая на него внимания продолжает идти к выходу. — Я сказал, что ты так себе убийца, если честно, — он имеет наглость повторить, совершенно этого не стыдясь. Лишь снова фыркая. Высокомерно. Нагло. Абсолютная, блять, вопиющая наглость. — Разве твоей конечной целью, как у любого другого убийцы, не является свержение глав семей и Захарда? Если да, то какого хуя ты дрожишь, как осиновый лист на ветру, блять? Или что такое? Великое и могущественное Его Величество испугалось? Если да. То ты просто жалкое оправдание того, чей статус носишь, — паршивец снова фыркает, и поворачивает голову к нему, закатывая глаза и сильнее выставляя одно бедро. Всё его естество излучает контроль. Будто он действительно может это контролировать. — Хах, — Уайт не знает, кто именно из глав семей усмехается, но спустя мгновение чувствует, как со скоростью молнии глава семьи Кун оказывается перед носителем света, хватая того за подбородок и заставляя смотреть в глаза, — Знаешь, даже среди моих детей такая наглость — нечто из ряда вон выходящее. Редкость, — и он чувствует, видит, как синие глаза главы семьи излучают молнии, искрятся электричеством. Интересом. Азартом. Вот только холод никуда не денется. — Отпусти меня немедленно, — ребёнок, что удивительно, рычит, отбрасывая руку Куна Эдвана и смотрит с открытой, ни с чем несравнимой ненавистью, отходит в сторону, тактически отступая и обходя его по кругу, не сводя взгляда (в голову снова лезут мысли о сравнении этого паршивца с семейством кошачьих). Совершенно внезапно, как для самого Уайта, так, видимо, и для глав семей, мелкий наглец хватает его за руку и тащит в сторону выхода. Махая собственной на последок, — Надеюсь, мы никогда больше не увидимся, — он поворачивается и показательно изображает рвотный рефлекс с двумя пальцами — Иначе меня стошнит.       И Уайт счёл бы себя сумасшедшим. Совершенно поехавшим безумцем, если бы не слышал собственными ушами, как от этого заявления глава семьи Кун рассмеялся. Вызывая холодный пот по спине, вызывая дикий ужас, что вновь осел где-то внутри. Но уже от ощущения неизбежности, неминуемой трагедии, что вот-вот произойдёт. От дикой, чудовищной твари, что вот-вот сожрёт их с потрохами. — Ещё свидимся, малыш, — глава семьи Кун снова смеётся в ответ на показанный вслед средний палец и твердое, резкое «Пошёл на хуй». Уайт не без облегчения выдыхает, когда дверь за ними наконец закрывается, возвращая их вновь на прохождение теста. Он также не без удивления слышит рычание слева от себя, пока сам пытается успокоить дрожащие ноги и сердце, что вот-вот выскочет из груди, ощущение всё ещё не проходящего надменного, чудовищного взгляда отца, что словно парализовал всё внутри. Заставил снова стать Хоакином, вместе Уайта. Снова вернуться туда. — Вот ублюдок, — он наблюдает, как паршивец из семьи Кун сплевывает на пол, рыча маты и проклятия себе под нос, и как он направляется прочь, крепко сжимая руки в кулаки.       Серьёзно, эти дети сумасшедшие. И Уайт ради своего собственного благополучия и остатков здравомыслия не желает иметь с ними ничего общего.