Мой танец. «Война Миров». Поправка Олега.

— Что же мы всё о постороннем. Давай о тебе, — Олег сел в кресло, закинув ногу за ногу, — Что тебе вообще нравится? — В смысле? — не понял я. — Ну, люди приходят сюда не с пустыми руками. Обычно у них есть какие-то увлечения. Они танцуют, они любят спорт, они ходят в театр. И думают: вот бы, например, сыграть такую-то роль. Ты, наверное, думаешь, что мы тут занимаемся только муштрой. Так вот, это не так. Выше всего человек парит, когда воплощает свои собственные, — Олег постучал пальцем по голове, — мечты… И я не говорю о желании выебать свою маму или отдаться рукам класса таких, как она, — Олег отследил мой взгляды, метнувшиеся к мамочке и к Лейле. — А это… возможно? — как можно тактичнее уточнил я. Олег вскинул плечи и руки — мол, о мелочах каких-то беспокоишься. — Как на счёт того и другого одновременно, — улыбнулся он сухой, какой-то буквально «химической», улыбкой. — Но учти, ничто не даётся даром. Всё надо заслужить. Заслуживать ты должен своим вдохновением, самоотдачей, артистизмом. Давай начнём прямо сейчас. — Мне нравится то, что вы говорите, — с пробуждающимся жаром отозвался я. — Вдохновение, самоотдача… Это как раз то, что я ищу! Я танцую дома, знаете? Голый, когда никто не видит. — Мариус! — с упрёком и почти ужасом молвила мама, прижимая руки к груди. — И ты даже не сказал мне? Я бы посмотрела, с таким удовольствием посмотрела! Если бы ты знал, — она поцеловала меня в бедро и нежно погладила по покрытому спермой и подсыхающей уже смазкой Лейлы хую. — Если бы ты знал, — она провела той же ладошкой по своей щеке, размазывая пахнущую любовью жидкость по своей коже, словно крем для поддержания тонуса, — как часто по ночам я мучила и растягивала себя внизу пальцами, представляя тебя голым… А если ты ещё и станцуешь — показывая себя всего-всего — я, наверное, погибну от счастья. — Мама, ну зачем же так, — мне не хватало воздуха, чтобы выразить свою нежность, поэтому я просто погладил её по щеке тоже — она не отпустила мою ладонь, взяв её обеими руками и прижав к губам — влюблённо глядя на меня при этом. — Станцевать для тебя? Это же просто! Я буду танцевать для тебя хоть каждый день!.. К тому же, — на меня отчего-то напали смешливость и конфуз, — может, не так уж хорошо я танцую, чтоб заранее-то хвалить. — А я бы посмотрела. — Удивительно, если смотреть на Лейлу долго, то можно даже ошибочно решить, что она немая. Ни одного лишнего слова. Однако, стоит ей раскрыть рот — и образ рушится осколками, такой нагловатый, разбитной тон она берёт. Вот сейчас — прошла и села, поджав колено. Так, что всё видно. Кстати, она гладко бритая — как и моя мама. Только тёмные «пенёчки» волосков там, где до них трудно добраться, напоминают о том, какие усилия эта девушка предпринимает для наведения красоты. Интересно, а мне тоже нужно будет бриться? — Желательно, — отвечает на мой невысказанный вопрос Олег. — Тело должно быть максимально гладким. Мы живём в эпохе модерна, когда людям приятно смотреть на актёров, выглядящих, как статуи или роботы… Ну, за исключением головы, конечно. — Уф. — Я не уверен, что в восторге от такой модификации. И вообще, кто сказал, что бритые лобки нравятся всем? Впрочем, попытаемся найти во всём плюсы — целовать мягкие, катающиеся на губах и воспалённые от жажды складочки-губоньки мамы и Лейлы определённо слаще, когда они чистые и волосы не лезут в рот. Наверное, и им тоже приятнее брать в рот мой хуй, когда он брит? — Итак, — прерывает Олег мои раздумья, — что ты хочешь станцевать? Для любимой мамы, для дорогой Лейлы? — А? Что, уже? — я в некотором шоке от такой скорости смены декораций. Как бы подчёркивая нужду в быстром принятии решений, Олег перещёлкивает что-то, включается красная подсвета с боков и яркие лучи, нарезающие воздух — пока беззвучно. Впрочем, музыка вскоре добавляется — я называю композицию, которая с детства вызывает у меня мучительное желание поставить по ней балет. Можно даже не голый. Это «Война Миров», самый роковой эпизод из неё… На приливе боевого клича марсиан — я вступаю в дело, а навстречу мне ползёт туман, подсвеченный вспышками лучевого стробоскопа. Чёрный туман... Музыка кружит меня вихрем — обычно у меня небольшая выносливость, но в музыкальном потоке я способен на настоящие подвиги. Я вращаюсь в разные стороны, отступая, выбрасывая руки, демонстрируя всё сразу — корабли в бухте, орущих и аплодирующих людей на берегу, гибколапые треножники, осторожно вступающие в глубокую воду. Во мне нет только эпического броненосца — точней — броненосицы, ведь боевые суда носят женские имена. Она — слишком грандиозна, жива, трагична для меня, я не могу коснуться этой памяти, вобрав её в себя. Поэтому я обрисовываю Героиню — руками, движением, прыжками и перетеканиями в низкие стойки. Я забываю, что на мне нет одежды — песня, лазеры и дым облачают меня в пёстрый менестрельский костюм, и я беззвучно пою погибельную и счастливую песнь Её самоубийственного рывка в бессмертие… Разумеется, всё кончается слишком быстро. Как и в реальности. Я «тону». Мне хочется плакать. Олег неожиданно приглушает музыку, мне слышны его аплодисменты. Кажется, он не слишком впечатлён, а на маму и Лейлу я просто боюсь смотреть. Кажется, их лица тоже как-то чересчур спокойны и даже мрачны, хотя обе женщины сидят неподвижно и молчат. — Браво, — удовлетворённо, но блекло сообщает Олег. — Танцуешь ты хорошо, я даже допускаю, что когда-нибудь мы поставим такой номер. Но давай не будем забывать, что основное направление южного танца — другое. Сделай, так сказать, поправку целей и уступку школе. Не теряя при этом напора. Меня слегка поморозило от такой критики. Меня вообще морозит, когда оказывается, что я делал что-то не то — как лбом о стенку налетел. «Эй, ты совершил ошибку, давай, двигайся в другую сторону». — Что же мне делать? — спросил я, тем не менее, вежливо. — Давай поиграем в свободной форме, — предложил Шамбала. — Ты берёшь любимые эпизоды из пьес и мюзиклов и стараешься привести их к как можно более пошлому, возбуждающему финалу, и так, чтобы мама или Лейла тоже могли подключиться и сесть в итоге на твой хуй. В частности — что было бы самым пошлым финалом вот этой твоей марсианской сцены? — Ну… — я в упор не мог понять, что сексуального можно увидеть в батальной морской сцене, где участвуют гигантские боевые машины. В любом случае, марсиане не любят людей. Очень не любят! Где тут можно отыскать хотя бы намёк на коитальность? — Подумай. Включи воображение, — поощрил Шамбала. — Как главный герой попал в эту сцену? — Он… пытался догнать свою невесту, — без надежды ответил я. — А куда невеста делась потом? — Она уплыла на пароходике. Который не догнали марсиане. — Прекрасно. Значит, у нас уже есть женщина. И есть вот эти милые осьминожки, или, как сейчас говорят, тентаклевые, монстры, которые за ней гонятся, гонятся, вот-вот уже сейчас догонят. Просто замечательно! Остался один шаг, — Олег пригласительно развёл руками и ухмыльнулся улыбкой альфонса. — Одно… маленькое… допущение. — Что… — у меня вытянулось лицо, — Мою невесту на самом деле догнали? — Бинго, — почти одними губами выдал Олег с горящими глазами. Но я сник. — Как-то это… — пробормотал я, всё ещё полный эпикой борьбы Человечества за выживание и не готовый переходить от неё к безвкусному разврату с пришельцами-негуманоидами. — Понимаю, — кивнул Олег. — Тогда давай возьмём что-нибудь менее близкое и терзающее твою душу. Есть ли какое-нибудь знаменитое произведение, которое тебе нравится, но не трогает и воспринимается чисто интеллектуально? Навскидку. Мне не пришлось долго думать. — Гамлет, — сказал я.