Meaning

Ветер треплет его волосы. Точно так же, как заставляет море волноваться, а листья на деревьях колыхаться под порывами. Вокруг всё кажется немного мутным и как будто утратившим свои яркие краски, оставив лишь их тусклое подобие. Лучи заходящего солнца танцуют на пока ещё жарком пляжном песке, пока его лижут сине-бирюзовые волны, пенясь и клокоча, пастельные оттенки закатного неба кажутся блёклыми, но от того не менее красивыми, нежели в своём оригинале. Рассвет был мягче, нежели закат, но последний сегодня был какой-то особенный. Может быть, в честь нового Л’Мэнбурга, гордо возвышающегося теперь на месте обломков старого, а может из-за чего-то другого. Время бежит, Вилбур отдалённо слышит отголоски, но они не волнуют его. В нём сейчас существует лишь холодное раздражение, граничащее с пустотой, похожей на огромное пространство космоса. Никто никогда не задумывался, где они, чёрт возьми? Их планета плавает где-то там на задворках вселенной, имея лишь несколько порталов в иные миры, не намного более благоприятные, и всё. Никаких больше намёков на существование чего-то помимо них, Луны и Солнца. И сейчас бесцветные эмоции, которые когда-то, как помнит Вилбур, полнились красками, похожи на это самое нечто, где мы зависли, без возможности что-то изменить и повлиять на что-то. Вилбур пытается придумать ещё синонимы, которые были обозначали его эмоции, но на ум приходит только «бессилие» и «бессмысленно». Странные ощущения стали наполнять его в один момент. Как будто скука вперемешку с тоской, раздражением и грустью, создающими невообразимый салат отрицательных чувств. Ветер как будто усиливается, и у Вилбура создаётся ощущение, словно за ним наблюдают. Очень-очень знакомое ощущение. Как будто на него были наставлены прицелы заряженных арбалетов и занесены копья, сверкающие в дневном свете и переливающиеся. Вилбуру не нужно слышать приглушённый голос, чтобы знать, кто на него смотрит. — Что ты делаешь здесь? — голос звучит недовольно. Но необычайно, по-знакомому недовольно, по-домашнему. Вилбур чувствует, как сильно по нему соскучился, но не оборачивается, продолжая смотреть, как волны накатывают друг на друга, извиваясь, словно большие синие ужи с узором белой пены на спине. — Трачу время. А ты, Джей-Шлатт? — Тоже. Краем глаза Вилбур видит фигуру, севшую рядом, и матово блестящие грубые на вид рога, но не видит лица. Контуры и очертания фигуры расплывались, и цвета казались полупрозрачными, так, что Вилбур мог увидеть сверкающие вдали вспышки даже сквозь тело собеседника. — Что произошло здесь? Повисает молчание. Тянущееся, неприятное молчание, от которого в животе поселяется отвратительное чувство дискомфорта. Вилбур ёрзает, пытаясь устроиться так, чтобы ворочающаяся, обвивающаяся вокруг позвоночника змея эмоций не доставляла ему неудобства. — Я не помню. Шлатт в ответ задумчиво смотрит на возвышающиеся тёмные башни за деревьями и затихает. Им обоим кажется, что ранее остаточным шумом тихонько гремящие голоса начинают усиливаться, словно их источники приближались, но стволы деревьев мрачно перекрывали вид, позволяя наблюдать только за колышущимися бледными кронами, на которых лучи солнца танцуют свой последний танец. Вилбур выглядит так, словно завис где-то в прострации; в общем-то говоря, так оно и было. Размышления о смысле существования их самих, мира и даже самой вселенной частенько навещали его голову, после осознания, что теперь он — лишь остаточный нематериальный прах реальной физической оболочки, не способный прикасаться к чему-то, быть видимым и слышимым для кого-то живого. Кстати говоря, об этом: почему мёртвые сущности, вроде зомби, не могут контактировать с ним, видеть его, ощущать его присутствие? Они же тоже мертвы, так? Неужто только призраки могут видеть друг друга, слышать? — Странно всё это. — говорит Вилбур. — И обидно. Теперь мы лишь призраки и не можем ни на что повлиять. Мы не можем прикасаться к чему-то материальному, не можем ничего сказать живым существам, не можем показать им что-то. Изменить их или окружение. Мы теперь лишь немые наблюдатели, бессильные из-за собственной смерти. Зачем мы существуем? Если у жизни и раньше не было смысла, то что теперь? Неужели все они тоже когда-нибудь станут призраками, такими же, как мы, и будут страдать? Это глупо. — Не то чтобы мы страдали, — заметил Шлатт. — Морально, может быть, да, но мы, по крайней мере, не сможем снова ощутить физической боли. — У нас нет физической оболочки для этого, — фыркает Вилбур в ответ. — Почему же? Есть, — возражает Джей-Шлатт. — Если ты можешь меня слышать, это значит, что у меня есть тело, потому что звук воспроизводится посредством использования языка, зубов, голосовых связок. Это всё реальное. У тебя тоже есть оболочка, ведь ты можешь меня слышать, потому что для этого нужно… Хм… Не силён в биологии, так что назову это слуховым аппаратом, так этот самый аппарат нужен тебе, чтобы воспринимать звуки. — Выходит, у нас материальная оболочка есть, но материальна она лишь частично? Типа, в «узком кругу»? — Получается, так, — пожимает Шлатт плечами. — Теория подтвердится, если мы сможем прикоснуться друг к другу. — Так давай проверим. Никто не двигается с места. — Типа, попробуем соприкоснуться пальцами или вроде того? — Ты тупой? Конечно же да! Нам нужно просто приблизиться друг к другу на достаточное расстояние, как делают это для контакта реальные живые существа. Вилбур прикладывает к виску пальцы и вздыхает. — Такое ощущение, что мы этого оба не хотим, — метко подмечает Шлатт. — Не то чтобы я этого не хочу, — качает Вилбур головой, — просто это… Странно. Ну, мы же были врагами долгое время. Соперниками. Ненавидели друг друга или что-то в этом роде. А теперь мы вот так просто сидим вместе, любуемся закатом и разговариваем, как обычные друзья… — Что было, то прошло, — в голосе Шлатта на мгновение сквозит намёк на сочувствие и странное подобие чего-то нежного. — Мы просто пытаемся наладить отношения. Или выяснить, правы ли мы в своих предположениях. А может и то, и другое. Так что ничего особенного я в этом не вижу. Молчание. — О Боже, мы как два подростка в пубертате, — стонет Шлатт, вызывая у Вилбура хихиканье. — Дай сюда свою руку! Вилбур послушно протягивает бледную руку, сверкающую в свете уходящего за горизонт солнца. Шлатт нависает над ней, любуясь серовато-бежевой, блестящей и будто бы искрящейся золотом кожей, а потом осторожно тыкает пальцем. Тыкает ещё. Ещё и ещё. И ещё разок. — Чел, прекрати. Ты мне руку до онемения затыкал. — …Вау. Это так… Классно. Никогда такого не чувствовал. — Ты чего? — удивляется Вилбур. — Я, конечно, рад, что призраки могут физически контактировать друг с другом, но не настолько, чтобы вести себя так, будто смог луну с неба достать одним движением руки. — Нет, просто я почему-то рад. Ощущение такое. Как будто я всю жизнь ничего не касался, а потом вдруг смог это сделать, и радуюсь, словно маленький ребёнок, — признался Шлатт. Вилбур думает, что он выглядит странно, говоря такие вещи. — Соскучился по контакту? — ухмыляется Вилбур. Очень интересно. — Можно и так сказать. — Шлатт пожимает плечами. — Тогда давай сделаем… так, — Вилбур наклоняется набок, при этом пододвигаясь поближе, и заваливается на плечо Шлатта, приобнимая его свободной рукой. Шлатт вздрагивает, но не отталкивает, только рукой пододвигая Вилбура так, чтобы было немного удобнее в таком положении. — Что ты делаешь? — Вилбур слышит в голосе собеседника смущение, и его ухмылка растёт. — Ну, ты не против, как я вижу, так что сидим так. И они затихают, молча смотря на бледные краски раскинувшегося перед ними неба. — Признаюсь честно, я скучал. — Я тоже.