Часть 1

Безмолвные дни. Безмолвные ночи. Вставай и иди. Вставай и иди, Даже если не хочешь. © Ирина не знает, когда ее жизнь впервые закончилась. Может быть пасмурным заснеженным утром, когда обнимала на прощание Глухарева, который оставил ее наедине с руинами отдела и с разбитым в крошево сердцем. Может быть июньским солнечным днем, когда давилась слезами в кабинете генерала Захарова. Может быть беспросветно-черной хмурой ночью, когда первая нажала на спусковой крючок, приговорив к смерти психа, расстрелявшего отдел. Может быть тяжелым душным утром, когда утешала Ткачева после гибели его бывшей, которую сама же убила. Ирина умирала столько раз, что уже устает воскресать. --- Смерть — удел слабых. Ирина слишком сильная, чтобы стянуть на шее мертвую петлю, наглотаться снотворного или просверлить висок выстрелом из своего наградного. Единственная дань слабости — игра в русскую рулетку с судьбой, когда заманивает в ловушку Ткачева, почти-уверенная: он не упустит шанса поквитаться за все, что с ними случилось. Ничего не происходит. Ткачев демонстративно швыряет на пол пистолет и смотрит на нее так, словно это она только что хотела его убить. Так не смотрят на тех, кого ненавидят. Прощение — удел сильных. Осознание глушит громче выстрела — ее верный, неизменный, неотступный, взрывной Ткачев, оказывается, сильнее их всех вместе взятых: пусть не прощения — принятия — в нем столько, что хватит на них двоих. В эту секунду понимания Ирине особенно остро не хочется жить. --- Ирина живет. Ирина работает. И это — синонимы, неразрывная связка понятий, смысл, цель, причина. И когда все рушится снова (в который гребаный раз?), Ире кажется, что вот теперь-то жизнь точно закончилась: если не будет работы — ее самой не будет тоже. Хотя ее, наверное, и так давно уже нет. --- Ее нет. Ее нет среди безликих казенных стен, нет в начальственном кресле, нет на пассажирском месте в служебном авто. И все происходящее настолько неестественно-дико, что Паше кажется порой – он сходит с ума. Абсурд, бред, сбой системы. Такого не бывает и быть не должно — без нее, не с ней, вне ее орбиты. Именно в эти пустые ночи Ткачев просыпается с бешено колотящимся сердцем и осознанием непоправимого. В его кошмарах, словно на засбоившем экране — чудовищная яркость тех событий, которые с ними едва не произошли. В затуманенном сознании — те сценарии, в которых ее могло больше не быть — нигде и ни в каком качестве, совсем, бесповоротно, безжалостно. И ответ на раздраженно-недоумевающее какого-хера-с-тобой-происходит? становится таким очевидным и ясным, что впору покрутить пальцем у виска и записаться на прием к психиатру. Он находит ответ. И теряет себя. --- Его тянет к ней сильнее любых магнитов. Так, как не тянуло еще никогда ни к кому — надрывно, нервно, изматывающе, мучительно. Разрушая границы. Переступая через себя. Превозмогая боль. Он рвется выполнять все ее поручения. Он пьет с ней вечерами на кухне коньяк или виски. Он первый вызывается ехать с ней в какую-то глухомань — да хоть к черту на рога, господи, хоть на край света, если с ней, ну что тут может быть непонятного? А потом он находит ее на пасеке в полной прострации. Потом он отвозит ее домой и провожает до квартиры. Потом он слышит ее угасшее, но неизменно-твердое:       — Ну что я, с дверью не справлюсь? Смотрит в усталостью обесцвеченное лицо и понимает — не справится. Ни с чем она не справится. Будь хоть сто раз крутая, железная, сильная — не справится она без него. Да и он без нее тоже. Он просто переступает порог ее квартиры и просто притягивает к себе. Все самое сложное становится вдруг элементарно простым. Осторожно, двери закрываются. --- Мы не ищем себя, Все стремимся друг к другу. Вопреки и любя. Вопреки и любя, Бесконечно по кругу. © Вопреки. Всем и всему. Тому, что было и будет. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается.