Часть 1

Дмитрий наблюдал за тем, как ангел стремительно уносит Лэйн в сторону разлома. Внутри разрастался холод, но не тот, что их окружал в зимнем глухом лесу. Это было отчаяние. Лэйн всегда от него ускользала. Будто играя в догонялки, умело выпутывалась из его цепких рук и оставляла его далеко позади. Это было в её натуре - прятаться и убегать. Это было привычкой, которую она выработала, живя в враждебном для неё мире. Никакой жалости к себе и другим. Жизнь по инструкции и логике. Он увидел это в Лэйн и понял, что смотрит в своё собственное отражение. Снаружи пустая, словно кукла, внутри Лэйн прятала зверя. Он рычал, царапался, выл, отчаянно пытался снять намордник, но она не давала ему это сделать. Этот зверь пугал её саму. Поэтому ей было легче носить маску спокойствия, говорить заготовленными фразами, реагировать автоматически. Лишь бы никто не пригляделся к такой посредственности и нормальности, не разглядел, что прячется внутри. Но Дмитрий на неё смотрел с самой первой встречи. И увидел. Она неосознанно передергивала плечами, выходя на холод. Прикасалась к шраму, когда волновалась. Замирала и хмурила брови, попробовав безвкусный сухпаёк. Подсаживалась ближе к Анне, и её взгляд теплел от шуток Лестера. Закусывала губу и бормотала себе под нос, сидя за переводом книги. Лэйн чувствовала, только не показывала. Что-то заставило её стать тихой и незаметной. Заставило решить, что чувства и эмоции нужно прятать, словно это самый ужасный секрет в её жизни. Говорить полушёпотом. Чувствовать в пол силы. Никому не мешать. Никого не беспокоить. Дмитрий знал, что Лэйн далека от нормальности. Что в ней таится страшная сила, что она выдерживала столько, сколько обычному человеку невозможно вытерпеть. Копя боль, она ухаживала за ней с нежностью, будто за собственным ребёнком. Боль подпитывала и разрушала её одновременно. Лэйн была одной сплошной незатягивающейся раной. Но Дмитрий готов был её получить. Он не был мазохистом, но в тот момент, когда она впервые посмотрела на него в упор, игнорируя толпу отродий, лютый ветер и направленное на неё дуло пистолета, генерал понял, что он пропал. Пропал где-то в трогательной родинке под глазом. Где-то в искусанных губах. В внимательных и печальных глазах. В длинных волосах, пахнущих простым мылом. В тонких длинных и холодных пальцах, которые не просто забрались ему под воротник формы, они забрались под кожу и добрались до сердца, баюкая и даря свою ласку. Ему давно не хотелось сражаться. Стрелять на поражение. Бежать. Отдавать приказы. Снова стрелять. Дмитрию хотелось опустить голову на женское худое плечо, вдохнуть запах Лэйн, ставший родным и любимым, и, прикрыв глаза, забыться. Возможно, навсегда. Чтобы она несмело гладила его по ноющим плечам. Чтобы её распущенные волосы щекотали его щёку. Чтобы он мог прислушиваться к её дыханию, незаметно подстраиваясь и успокаиваясь от простой мысли, что Лэйн всё ещё жива. Что она рядом. Что ей тоже не хочется оставаться в одиночестве. А теперь она снова пропала. И было неясно, вернётся ли. Будет ли живой. Будет ли как ни в чем не бывало жаловаться на его отросшую щетину и, поддразнивая, называть генералом. Будет ли гореть от его прикосновений, а потом сладко, словно в мире нет никакого зла, спать у него под боком, опутывая его руками и ногами, словно маленький паучок. Внутри разрасталось отчаяние. И ему не было конца.